Классный журнал

Виктор
Ерофеев

Сон в зимнюю ночь

В моем сне этот Музей мудрости располагался в бывшем до революции Английском клубе, на той же Тверской. Проехав мимо охранявших бывший клуб дурашливых львов с открытыми пастями и опоясывающими тело хвостами, львов, описанных еще в «Евгении Онегине», мы с моей спутницей остановились у дверей красно-розового особняка с восемью крепкими, как ножки белого гриба, колоннами, где нас встречал улыбающийся, в темно-синем пиджаке от Версаче и в красном галстуке в горошек сам генеральный директор музея В.Р. Ибанов.

— Я вам покажу сегодня русский ящик Пандоры, — сладким голосом сказал он.

— Пожалуйста, не говорите загадками, — попросила моя близкая подруга, немецкая переводчица Беата. — Я слышала про ящик Пандоры, но при чем тут это?

— Ящик Пандоры увековечен в поэме «Труды и дни» Гесиода, — с места в карь-ер экскурсовёлся Ибанов.

— При чем же тут Россия? — пожала плечами нетерпеливая Беата.

Директор провел нас в свой директорский кабинет, заваленный всяким научным хламом. Его секретарша, толстушка с морковно-рыжей челкой, румяными щечками и двойным подбородком сластены, принесла нам крепкий чай в подстаканниках, тарелочку фруктового мармелада и в качестве традиционных скреп шоколадные конфеты «Мишка на Севере». Любезный Директор угостил нас анекдотом: «Мишку на Севере» в начале перестройки решили поменять на «Мишку в Рейкьявике» (по случаю встречи «Мишки» Горбачева и Рейгана в 1986  году в Исландии). Мы с Беатой хихикнули, толстушка с большими ноздрями громко фыркнула, а затем, тут же в кабинете, Директор прочитал нам маленькую лекцию перед просмотром экспозиции.

— Сегодня я буду вашим гидом по русской народной культуре. Страна настояна на тех продуктах, о которых пойдет речь ниже. Они рождены самим народом, это настоящее народное творчество, складывавшееся многие-многие десятилетия. В этом творчестве большое значение имеют вульгаризмы. Ну, типа: быдло, гопота, овца, козел, чмо, лох, остаканиться, спиногрызы, телка, отслюнявить, жрать. У них есть разные противоречивые функции, но основная функция — это оружие. Оно уничтожает противника. Такое уничтожение порой порождает не ужас, а смех у адресата народного творчества, самого народа и его знатоков. Частушки, анекдоты, афоризмы народного творчества трудно определить однозначно. Западный человек сказал бы, что они зачастую сильно циничны. Но я в ответ возразил бы: они самоироничны, порой построены на самоуничижении. Какой же тут цинизм! И в самом деле, этот продукт построен на смешении понятий, что само по себе юмористично, однако внутри него собираются капли национального яда самой передовой в мире бесшабашности, самой отборной удали молодецкой. Желание покуражиться, выпасть из правил жизни и жить неправильно, но ярко, триумфально, подчас за счет других обычаев и моральных устоев, бросить вызов порядку, каким бы он ни был, воспеть безобразие и самого себя на фоне и внутри этого самого безобразия. Я не знаю другой такой культуры, где есть этот культ праведного, сакрального безобразия в масштабах всей страны. Нет такого русского, кто бы не рассмеялся при встрече с народной мудростью. Смеются все, от бомжа до царя. Все пропитаны этой философией. Западный человек добавил бы, что это пахнет русским анархизмом. Но был бы лишь поверхностно прав. В стране нет свободы, которая заключена в анархизме, но есть вольница, которая готова утереть нос самой свободе.

Мы прошли в залы, намоленные дореволюционными философскими дебатами о смысле жизни, в которых участвовал сам Петр Чаадаев. В 1924 году здесь открылся Музей революции, с 1939 по 1956 год 17 залов по сути дела превратились в Музей подарков Сталину. Там были удивительные экспонаты, типа носков, связанных одной безрукой узбечкой ногами. Когда Сталина разоблачили, вернулся Музей революции, со штурмом Зимнего дворца, закончившимся битьем ваз и испражнениями штурмующих.

В залах музея были выставлены голограммы, созданные искусственным интеллектом, а также картины маслом, скульптуры; велась видеосъемка. В первом зале нас сразу поразила инсталляция с кричащим ртом.

Беата (с уважением). Вот это словесный шторм!

Директор. А вот важная тема ядерной невинности, которая вас, дорогие гости, волнует.

И действительно, на картине, изображающей большой пруд, в духе художника-концептуалиста Эрика Булатова, было выведено большими красными буквами:

Вместо совести шишка выросла!

— Коллективное бессознательное? — отреагировала Беата. — Ну а это что?

— Год прошел, ну и ладно! — прочитал Директор на полотне в третьем зале.

Беата (переходя в следующий зал, в восторге). Зато вот перл!

Гудит, как улей, родной завод!

Я. На этом строится отношение к работе. Так никто другой не скажет.

В зале стоял дикий лай и хохот. Он был пуст. Только откуда-то неслись голоса.

Пусть лошадь пашет, она сильная.

— Ну и музей у вас! — удивился я.

— Но это еще не все про работу, — заверил нас Директор.

Мы с Серегой вдвоем работали на дизеле…

Дальше помните? Про свои умственные способности.

Стою на асфальте, в лыжи обутый...

Беата. А как вам это?

Летим по небу, а крылья гнутые!

Я. Крылья гнутые! Это вам не Толстой. Покруче!

Директор (серьезно). Строительство муравейника. Все муравьи при деле. Каждый тащит свою веточку, хвоинку. При кажущейся простоте, как пишут энтомологи, обычная куча растительного мусора — муравьиный дом — сложен и продуман до мелочей.

Я пустился рассматривать граффити. Мы очутились в зале с черно-красными занавесками советского морга. На занавесках было написано:

Мы святых едим, да чертями серем.

Я. Народное богословие. А это совсем философское.

По стене проползла, как будто разведчик по минному полю, надпись:

Помер Максим, да и хрен с ним!

Я. Ноль эмпатии. Наши умирают легко.

Беата. Получился некросадизм.

Директор. В этих залежах народной муд-рости много жалоб, горечи, молодецкой удали на час.

Беата. Все плохо. Одна горечь. Максимгорький.

Директор. А вот отношение к воровству:

Чем просить и унижаться, лучше тиснуть и молчать!

Я. Отношение к женщинам:

Что бабам нужно?! Денег мешок!..

Директор. А эти три зала посвящены женской доле.

Тут были не видео и не инсталляции, а живые певицы, которые, стоя на подиуме, пели про замужество, семью, традиционные ценности:

Я с миленком целовалась,

Целовалась горячо.

Я еще бы целовалась,

Да болит уж все лицо.

Директор. Ну и эта, очень популярная в годы строительства БАМа…

Он, как дирижер, взмахнул рукой, и певица пропела:

Приходи ко мне на БАМ,

Я тебе на рельсах дам…

Беата. Восточная медитация — народная черта.

Я. Отношение к миру: женское, миролюбивое. Это про советские времена.

С неба звездочка упала

Прямо к милому в штаны.

Пусть бы все там разорвало —

Только б не было войны!

И напоследок хор пропел женский удел:

Надену ново платьице,

Покрашу ногти лаком.

Пускай посмотрят на лицо,

А то ползут все раком.

Я. Народ и интеллигенция:

Я дала интеллигенту

Прямо на завалинке.

Девки, пенис — это он…

Только очень маленький!

— Ты что, против русской интеллигенции? — немедленно укорила меня Беата.

— Ты что! Что бы мы делали без интеллигенции! — вскричал я.

Мы вошли в зал, где по часовой стрелке на четырех стенах было красивым почерком написано следующее:

«Почему любовь богаче всех других человеческих возможностей и сладостным бременем ложится на охваченных ею? Потому что мы сами превращаемся в то, что мы любим, оставаясь самими собой. И тогда мы хотели бы отблагодарить возлюбленного, но не в состоянии найти что-либо достойное его.

Мы можем отблагодарить только самими собой. Любовь превращает благодарность в верность нам самим и в безусловную веру в другого. Таким образом, любовь постоянно углубляет свою сокровенную тайну.

Близость есть бытие в величайшем отдалении от другого — отдалении, которое ничему не дает исчезнуть, но помещает “ты” в прозрачное, но непостижимое, лишь-здесь откровение. Когда присутствие другого вторгается в нашу жизнь, с этим не справится ни одна душа. Одна человеческая судьба отдает себя другой человеческой судьбе, и чистая любовь обязана эту самоотдачу сохранять такой же, какой она была в первый день».

Беата. Это откуда? Я не ошиблась? Что-то очень немецкое.

Директор. Так и есть. Из письма М. Хайдеггера к Х. Арендт, 1925 год.

Я. Ну да… Хайдеггер меня укачал.

Директор. Любовь к словесной путанице. Русский ласковый климат:

Снег мне в спину, снег мне в рот, снег мне в уши и живот, снег в лицо, и снег мне в глаз — красная весна у нас!

Я. Но вот он, отчетливый позитивный взгляд:

Сорок два года, а ты как ягода!

О вежливости:

«Спасибо!» в кровать не положишь!..

Женский портрет:

Титьки по пуду!

Я. Ну прям Кустодиев.

Угостить мне вас нечем — пойдемте за печку, я вам что-то покажу!

Беата (на ухо). Хочу тебя.

Я. Ну, пойдем в туалет.

Беата. Может быть, я странная, но от этого музея я вся мокрая.

Вернувшись из туалета, мы переключились на социальный ряд.

Отношение к тюрьме:

Тюрьма — плевать, садись, не бойся!

Утопические замашки:

Украсть, так миллион!

Любить, так королеву!

Заграница в русском воображении:

Французская диета: кофе, минет и сигарета!

Усталые от смеха, улыбок и ужаса, мы вернулись в директорский кабинет, в котором толстушка-помощница подала нам ужин из камчатских крабов с шампанским.

— А вам-то самой нравится музей? — спросил я.

Толстушка из румяной превратилась в багровую, спрятала горящее лицо с большими ноздрями в руки.

— Не музей, а коллекция пошлости, — заявила она.

— А тогда почему здесь работаете? — заинтересовалась Беата.

— А где еще мне работать? — не на шутку разозлилась толстушка.

После ужина директор подвел итог нашей экскурсии.

Директор. В разных культурах есть свои разговоры ниже пояса. Но что поражает в русской преисподней, несравненно более значимой, чем та классическая русская культура, которая настроена на борьбу со злом во всех его видах и ипостасях? Коллективный портрет народной культуры с ухмылкой, издевательством, страстью трикстера (плута) унизить другого. Напротив, ваш однофамилец с чертами народной культуры приводит в восторг рафинированную публику. Образы народной культуры есть у Достоевского — Федька-каторжный, у позднего Чехова, есть и у Горького. Но эта культура маргинализируется, иначе зачем спасать вот этих вот придурков? Ведь они прижились в этом нежилом пространстве и покуривают свой косячок… Ну как вам спится?

— Познавательно, — усмехнулся я.

— Но если же смотреть на этот коллективный портрет со стороны, — заключил мой сон Директор, — то он выглядит экзотически, и, устав от канонов либерализма, можно с восторгом наблюдать за всеми нарушениями логики и здравого смысла русской народной культуры, хотя для самой себя она и есть здравый смысл… С добрым утром!   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".