Классный журнал

Лиза
Аминова

Лия Евгеньевна и Григорий Давидович

Однажды на лекции одного из моих любимых деятелей искусства фотографа Георгия Пинхасова я услышала от него метафору, которая глубоко запала мне в сердце. Она была проста и гениальна, как и все, что он делает. Говоря о выработке художественного стиля, он сказал, что художник — это пророк, а музей — это священник. В чем разница между пророком и священником? Пророк находится в непосредственном контакте, пророк — это способ коммуникации Бога с людьми, через него проливается новая истина, его функция — творить, переизобретать, действовать внеконфессионально, опережать время, и главная его задача — изоляция страха и культивация созидания.

В то время когда священник — это роль институциональная, наделенный властью один из нас, поддерживающий установленный порядок. Сохранять. Воспроизводить. Священник не открывает нового — он бережет уже явленное. В рамках разговора о художественном стиле это говорит о том, что не надо систематизировать, чистить и препарировать свой визуальный язык. Творите, а право отбора и систематизации оставьте музею.

Люди, добившиеся большого материального успеха, доказав всем друзьям, соседям и родственникам все, что должно было быть брошено в лицо мок-рой тряпкой, после фазы маниакального потребления лакшери гудс, когда елей шампанского напротив оранжевой коробочки не сделает подруге орально-фиксированное настроение, натурально приходят к этапу, когда воздействие хочется оказывать на более глобальные процессы. В частности, иногда тревожить и будоражить начинает культура. А этот мир со сдержанной улыбкой в открытой позе ждет эти зеленые хрустящие бумажки, в ответ даря удовольствие сопричастности к вечному и великому.

Не особенно общительные господа предпочитают антиквариат. То, что доказало им свою ценность временем и кровью, пролитой неподалеку. Очень верный компаньон. Столько поколений разных хозяев сменилось — и ни одной выданной тайны! Такое они уважают.

Более коммуникабельные личности выбирают воздействие на отвечающие проекты, меценатство и покровительство над еще дышащими талантами. Те, кому посчастливилось оторвать кусочек беспечности во времена приватизации, обычно не обладают тонкими культурными талантами и рады сопричастности приобретенной. Но также есть и те редкие рыцари пентак-лей, с тонкой душевной организацией, с мамой и бабушкой, читавшими им Гроссмана и Синявского, кто посредством интеллектуальных, экономических и, главное, социальных капиталов обрел дружбу, вовлеченность и принадлежность к кругам, сюжетам и процессам, так точно и ярко описанным в лимоновской «Москве майской». Записки, открытки, фантики, даже грязные носки такой жизни в будущем будут служить артефактами для следующих поколений, как это некогда умело показала миру инсталляцией-кроватью Трейси Эмин. Главное — в процессе об этом не думать. А то выйдет не так натурально.

Самое редкое и, как известно, самое дорогое природное явление — это когда талантливые люди пересекаются в потоках твоих судеб, сливаясь в душевной близости, в дружбе и любви, а после, когда основной пласт этой жизни уже завершен как этап, когда истории из прожитых или пережитых начинают вырисовываться в басни, оказывается, что все, что они делали, было культурно-исторически принципиально существенно. И влияние их друг на друга подарило миру шедевры.

Выплюнув серебряную ложку, я изъявила желание социализироваться, и меня привели учиться рисунку и композиции к Лии Евгеньевне Альтман. Внучка великого живописца Натана Альтмана, одна из немногих настоящих мастеров гобелена в нашей стране стала мне не просто учителем и наставником, а другом, своим мягким и нежным нравом привившим мне любовь и интерес к искусству. Ее маленькая мансардная, очень плотно заставленная всевозможными вазочками, тряпочками, пластиковыми фруктами и масляными красками мастерская на Чистых прудах стала мне поистине вторым домом. Распорядок был такой: стоял натюрморт, каждую неделю разный, количество мест на него было ограничено, все малыши обязательно сидели за мольбертами, кто пришел раньше, тот и занимал лучшее место. Ученики постарше могли работать над отдельными проектами в технике батик, над гобеленами, гравюрами, графикой, коллажами, уровень свободы выбора был высокий, тем не менее все должны были сосредоточенно работать, в ненавязчивой тишине. Через полтора часа был перерыв на чай. Каждое занятие каждый ученик приносил что-то к чаю. За чаем мы общались, обсуждая художников, их техники, выставки и иногда закулисные интриги. Лия Евгеньевна рассказывала про свою жизнь, ее истории всегда были светлыми и сдержанными, она была скромная, гордая и самостоятельная, понимающая и участливая. Никогда не жаловалась на жизнь и относилась ко всему позитивно и решительно. И очень любила каждого своего ученика. Мы все стали очень близки. Периодически кто-то приводил друга, подругу или сестру. Так группа разрасталась, превратившись в старшую и младшую. Мы взрослели, громкость застолий повышалась. И вдруг в один прекрасный день открылась дверь мастерской, и в ней стоял невысокий мужчина с вдумчивым строгим лицом, в очках и черной водолазке, с небольшой щетиной и профессорской прической, с легким налетом гипсовой пыли. Я сразу поняла: он еврей. Что-то в глазах. Неравное соотношение печали к интеллекту и интеллигентности. Он очень тихо поздоровался с Лией Евгеньевной и одним приветствием со всеми нами, детьми. В его сдержанных словах и движениях была максимальная концентрация смысла. Это удивительное качество. Лия Евгеньевна вскочила, и они вышли пошептаться на лестничной клетке. Все мигом затихли. Она вернулась и уже тоже шепотом сказала нам, что в Москву приехал работать знаменитый художник Гриша Брускин — для нас Григорий Давидович, работает он очень сосредоточенно и ему нужна полнейшая тишина и порядок. Дети не входят в зону его первичных интересов, так что в коридорах не бегать, дверьми не хлопать, входя, быстро заходить, а выходя, тихо и целенаправленно уходить. Может, это был шепот Лии Евгеньевны, может, его темная загадочная фигура или его мощная и таинственная аура, но отныне мы все жили в предвкушении хотя бы еще одной случайной встречи с ним. От Лии Евгеньевны мы знали о нем только то, что он ее двоюродный брат и живет в Нью-Йорке, я искренне пыталась что-то понять из ее рассказов про МоМА, кураторские нарративы, советский миф как систему, архивы идеологий, но напомню, мне в этот момент было 12 лет. Несколько лет, каждый раз приходя туда, я надеялась увидеть или услышать мастера. Прошел слух, что во взрослой группе очень хорошо ведущая себя девочка удостоилась чести ассистировать ему в сор-тировке карандашей. Смысл жизни появился. И вот однажды морозным зимним днем, когда на нашем занятии была только я и еще одна старшая девочка, Лия Евгеньевна сказала, что мы уже взрослые, и она нам доверяет, и Гриша готов показать нам свою студию, если мы хотим. Если мы его не будем раздражать, то нам выдадут по ластику, и мы можем очень тихо чис-тить рисунки. В этот период Григорий Давидович и Лия Евгеньевна работали над совместным проектом «Алефбет». Я помню, как первый раз зашла в эту аскетичную обитель. Идеально белые стены. Чистота. Все на своих местах, очень аккуратно разложено. Несколько столов и несколько постаментов. На них скульптуры в разных этапах процесса, на стенах скотчем приклеены наброски и рисунки. Несколько советских елочных игрушек у входа, две механические куклы, разобранные на запчасти, книги, книги, книги с выделенными строчками и четко систематизированными стикерами с пометками. Я не знала ничего про современное искусство и в одно мгновение поняла абсолютно все.

Изредка гений концептуализма что-то нам рассказывал. Его слова всегда были сфокусированы и лаконичны. И даже сложная терминология становилась ясной и простой в его исполнении. Мне казалось, он знает абсолютно все, что надо знать человеку.

Тора учит нас, что есть «Моисеев аспект», который выражается в человеке, изучающем Тору, но также есть «аспект Аарона» — это молитва из сердца, восходящая к Богу. В одних мес-тах текста упоминается Моше перед Аароном, а в других — Аарон перед Моше. Это учит нас, что порой для погружения в сферу необходимо сначала получить знание и теорию и уже после идти в опыт. В других случаях необходимо сначала прочувствовать и пережить личный контакт, лишь потом дополнить его академическими заслугами.

Минуты и часы в этой студии дали мне больше опыта и понимания искусства, чем годы последующего обучения в Париже и Лондоне, десятки книг и лекций.

Сегодня, гуляя по объемнейшей выставке Григория Давидовича Брускина на пятом этаже «ЗИЛАРТа», я чувствую, знаю и понимаю эти монументальные конструкты. У меня есть моя история с величием его гения. Это мое украшение, которое скрыто от лишних глаз в недрах моего юношеского опыта и будет облагораживать меня всю жизнь.

Для того чтобы по-настоящему жить, к этой жизни и тем ее аспектам, которые поют в тебе, надо иметь непосредственное отношение. Только в таком случае рождается между вами неподдельная связь. Потому что в отношениях, будь то между тобой и искусством, между тобой и чем-либо, главное — это личный опыт непосредственного соприкосновения. Из него рождается понимание. А истинное понимание — это секретное оружие для развенчивания иллюзий.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".