Классный журнал

 

ТГ-канал "Отцеводство"

И тема снятия проб со слов не дает Андреичу покоя. Он ест любимые ушки и говорит:

— Я тейстер! Я же тейстер?

 

— Тейстер? — переспрашиваю я.

 

— Кто пробует… — поясняет Андреич.

 

— А, дегустатор, — спохватываюсь я.

 

— Ой, точно! — кричит Андреич. — Совсем вылетело из моей головы!

 

Проблемы перевода, как говорится.

 

Вылетело из его головы…

 

И может, он еще не решил, на каком языке ему говорить.

 

И в каком мире жить.

 

Вот ему нравится жить в красном. И у него есть такое место. Там все красное: холодильник, дверь… И Андреич не скрывает:

— Красный — мой самый любимый цвет!

 

А вчера подошел к Алесе расстроенный:

— Красный — цвет тревоги!

 

— Откуда ты это взял?

 

— В «Фиксиках» так сказали, — сказал Андреич.

 

И в глазах его была тревога.

 

И он, конечно, продолжает пробовать слова на вкус. Дегустирует и дегустирует их.

 

Даша села на диван, а оказалось, это траектория движения Андреича от одного дивана к другому. Вот он разбегается и падает на диван. Подбежал к маме и кричит:

— А ну-ка брысь отсюда!

 

Мама сразу расстроилась, конечно. И Андреич понял: что-то тут не так.

 

— Андрюша, это грубо! — говорит Даша. — Не надо так говорить!

 

Мальчик смотрит на маму удивленно и не понимает:

 

— Это хорошее! Хорошее!

 

Алеся решила на свой страх и риск поддержать Андреича.

 

— В «Трех котах», — рассказала Алеся, от волнения даже сбившись на мгновение на русский, — так Мама-кошка говорила, причем очень игриво, Папе-коту!

 

— Игриво? — с сомнением переспросил Андреич.

 

Еще одно новое слово.

 

— Что-то я не помню эту серию… — вздохнула мама.

 

 

_________

 

Андреич ворвался ко мне с криком:

— Папа! Знаешь, кем я буду, когда вырасту таким же большим, как ты?!

 

А ведь он только что, можно сказать, с пеной у рта доказывал мне, что он уже не маленький.

 

Но, видимо, между «не маленький» и «такой же, как ты» есть куда расти, и он это признает, как бы тяжело ни было.

 

Я, разумеется, заинтересовался, ибо Андреич отличается неочевидностью признаний.

 

— Космонавтом! — прокричал он.

 

Вот оно что, вздохнул я. Ну тоже неплохо. Все как у людей. Пожарным вроде уже хотел или даже был…

 

Я даже понимал, о чем он. Я только что смотрел сериал «Созвездие» и остановил его на кадре с космонавтом в скафандре. Андреич, видимо, зафиксировал кадр.

 

— И куда ты полетишь? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

 

— На Марс. — Он смотрел на меня с недоумением: а куда же еще?

 

О, это было уже интересней.

 

— На чем? На космическом корабле?

 

— Нет! На ракете!

 

Точно. Конечно, на ракете. Так, видимо, гораздо быстрее.

 

— Отлично, — одобрил я. — Хорошо придумал.

 

— Ты тоже полетишь, — преду-предил он. — И мама. Большое космическое путешествие!

 

— Полетим-полетим, — утешила Андреича мама. — Все полетим. И папа полетит… Один не останется…

 

— Нет! — запротестовал я. — Можно я не полечу? Я здесь хочу быть. Тут не скучно.

 

— Полетишь, — веско произнес Андреич. — Это будет удивительно!

 

Так, началось, с удовлетворением подумал я. «Удивительно»… Ведь можно было сказать просто «весело», что ли… Да, Андреич не теряет себя…

 

— И что ты там будешь делать? — спросил я.

 

Андреич задумался.

 

— Пока не знаю, — признался он.

 

— Ну вот, — обрадовался я. — Там же игрушек нет… А здесь — море!..

 

— Папа, — сказал Андреич, как всегда подумав. — А если есть?

 

А вот об этом не подумал я.

 

 

_________

 

Разговариваешь с ним о том о сем и не понимаешь, забываешь, не думаешь, что этот трехлетний парень готов совсем к другому уровню разговора и осмыслению материала, в том числе человеческого.

 

И вдруг вот он, человеческий материал, перед глазами.

 

Мы подъезжаем к кругу-перекрестку, и Андреич предупреждает:

— О, полиция!

 

В голосе его нет осуждения. Но есть оживление.

 

Мы в молчании въезжаем на круг. И Андреич говорит, да нет, цедит сквозь зубы (их давно уже полон рот), пристально глядя на двух инспекторов, вглядывающихся, похоже, прямо мне в душу (а у меня за душой сегодня, если что, ничего):

— Надеются, что у нас нет детского кресла…

 

Он только одно еще не добавил, не бросил торжествующе прямо им в лица:

— Ха!

 

 

_________

 

Андреич чувствует приближение зимы.

 

Он и сам приближает ее. Он разматывает туалетную бумагу, рвет ее и бросает ее со второго этажа вниз, туда, где стоит мама.

 

— Мама, снег идет, — преду-преждает Андреич.

 

И он кидает и кидает скомканную бумагу, объясняя, как все устроено:

— Это сила притяжения…

 

Я даже не спрашиваю, откуда он про нее знает. Это одна из любимых тем. Он подхватил ее полгода назад и методично развивает, разрабатывает.

 

— Мама, тебе не холодно? — сочувственно спрашивает Андреич, бросая бумагу, на которую ушел уже, по-моему, целый рулон.

 

— Тут уже целый сугроб намело, — жалуется мама.

 

Ей же чистить от снега всю эту местность.

 

— Ничего, — утешает Андреич маму. — У тебя там всегда зима. Полярная зима…

 

— Какая зима? — в который раз не верю я своим ушам.

 

— Полярная, — охотно повторяет Андреич. — А еще бывает полярная ночь…

 

— Это из «Трех котов» или из «Фиксиков»? — уточняю я.

 

— Из «Фиксиков», — подтверждает Андреич. — Всё, что я не знал, — из «Фиксиков».

 

Раньше он всё не знал. Теперь он знает всё.

 

И он бросает вниз комочки.

 

— Откуда у тебя столько снега? — продолжает игру с ним слегка изнемогшая мама.

 

Она увязла в снегу. Она едва волочит ноги. Ей хочется прилечь. Хочется затопить камин, в конце концов. Но Андреич продолжает играть, и она тоже. Игра — это святое. Нельзя по ходу игры менять ее правила.

 

Но Андреичу можно.

 

— Откуда? — переспрашивает он. — Мама, это не снег! Это же туалетная бумага! Ты что?!

 

Андреич хохочет.

 

Правда, маме, кажется, не до шуток.

 

— Лови, мама! — кричит Андреич. — Если не поймаешь, будешь жабой!

 

Он бросает очередной комочек туалетной бумаги, и я вижу, как Даша ловит его, и все уже всерьез. Она не хотела бы промахнуться… Ох, не хотела бы… Шутки шутками, а что если?.. Нет, лучше на всякий случай поймать…

 

Но тут Андреич внезапно кидает сразу два комочка и кричит что есть сил, отчаянно болея за маму:

— Лови, а то будешь жабой!

 

И это — коварство. И как ты поймаешь сразу два комочка, летящих с разной скоростью, потому что по-разному для начала скомканы…

 

Оба комочка в итоге на полу. На лице Даши смешанные чувства.

 

Андреич молчит. Просто смотрит на маму. Он не добивает ее. Она же мама. К тому же и так все ясно.

 

Нет, ну есть же тихие, спокойные дети. Сидят и не спеша составляют в тишине из льдинок слово «ВЕЧНОСТЬ».

 

 

_________

 

Мне надо было уехать, и еще я договорился утром встретиться с товарищем. И даже рано утром. И даже решили, где позавтракаем. И даже я посмотрел меню там и понял, что съем брускетту с ростбифом.

 

Это все было уже поздно вечером. И все было решено.

 

Потом я получил голосовое сообщение от Андреича. Прямо оттуда, где происходит, грубо говоря, таинство детского засыпания.

 

Сообщение гласило:

— Папа! Когда я проснусь, ты будешь здесь.

 

Просыпается Андреич как раз в то время, когда мы договорились встретиться.

 

И встречу-то, между прочим, откладывать совсем уж было некуда: до смешного долго договаривались.

 

Но и Андреича откладывать было некуда. Наоборот, следовало прилечь к нему.

 

Ведь, получается, засыпая, он думал обо мне. То есть не о ком-то еще, а именно обо мне. А ведь ему есть о ком подумать перед сном. О Свете из детского сада, с которой он подружился, хоть она и старше него на целых полгода. Она почему-то утром не пришла еще в детский сад, хотя должна была вернуться с отдыха вместе с родителями… (Вот в эти числа октября множество моих знакомых просто рванули отдыхать: цены сейчас не новогодние, слава Богу, а позднеоктябрьские… Да, вот такие у меня друзья, отдыхают хоть целый год, да на свои…)

 

Или про бабушку с дедушкой мог подумать, которые только что, перед самым сном, поговорили с ним по долгожданному видео-звонку и могли запечатлиться в сознании Андреича просто по праву наступающей ночи…

 

Но нет, все-таки он про меня подумал, хоть и не знаю, почему. Случайно, скорее всего, вышло это все.

 

Но я совсем не случайно перенес встречу с товарищем.

 

Ведь никогда Андреич не забывает наутро того, что говорил вечером.

 

В отличие от большинства из нас.

 

А что если будет помнить всю жизнь?

 

Нет, лучше не рисковать.

 

 

_________

 

Поздно утром, когда Андреич уже всюду опаздывал, он наконец открыл глаза после материнских уговоров шепотом, — мальчик осмотрелся, обратил внимание на меня, выдохнул спросонья:

— Папа!..

 

Нет, ничего, как я и думал, не забыл.

 

Только ребенок, спросонья выдыхающий «папа!..», может быть таким искренним, подумал я. Это и есть высшая мера искренности в мире. Глаза открыл, но ведь еще не проснулся. В таком, можно сказать, беспомощном состоянии — ничего, кроме правды.

 

Я хотел бы отплатить ему тем же. Но как? Ведь он попросил меня посмотреть, как обычно, через стены и рассказать, что там сейчас, снаружи. А я не мог подвести его завышенных, как всегда, ожиданий и подробно рассказал. Про стройку, которая рядом, про кран, который опять приехал и грузит куда-то наверх огромные плиты… Про бетономешалку… о, бетономешалку из такого количества мультиков сразу!.. которая тоже на подходе, и я просто вижу, как она уже перегородила все подходы и к нашему дому (хоть это еще и не произошло), так что в детский сад мы, похоже, пойдем сегодня пешком, поэтому тем более надо поторопиться…

 

Андреич завороженно слушал, иногда делая уточнения по ходу движения бетономешалки:

— А там люди есть? Они в кабине?..

 

— Конечно, есть люди, — рассказывал я. — Бетономешалка не беспилотная же пока… а вырастешь — будет уже беспилотная… Ну, без людей в кабине…

 

Потом я рассказал, что я вижу сквозь стены, как птицы все утро стаями улетают на юг, и он попросил меня потом, когда мы выйдем из дома, показать ему, как это бывает, и я вскоре показал.

 

— Когда я буду такой большой, как ты, — сказал Андреич, — я тоже буду уметь смотреть сквозь стены.

 

— «Буду уметь смотреть»? — переспросил я.

 

— Да, — подтвердил Андреич. — Буду уметь смотреть.

 

Вот, подумал я, почему его какие-то дети в детском саду, как нам говорят, еще не очень понимают. Конечно, такие обороты играючи употреблять… «Буду уметь смотреть»… А не потому, что он несколько букв не совсем выговаривает…

 

— Конечно, будешь, — убеждал я его, а сам думал о том, что, когда он будет такой же большой, как я, он, надеюсь, никому не будет рассказывать, что он умеет смотреть сквозь стены.

 

— Мама, — продолжал Андреич, — а ты умеешь смот-реть сквозь стены?

 

— Нет, Андрюша, это только папа умеет, — со вздохом отвечала мама.

 

— Когда я буду уметь смотреть, — говорил Андреич маме, — я научу тебя смотреть сквозь стены тоже.

 

— Спасибо, Андрюша, спасибо… — только и повторяла мама.

 

— Я буду заботиться о тебе, — продолжал мальчик. — Если увидишь плохого, сразу позвони меня. Мы с папой сразу приедем.

 

Я хотел сказать, что я и так сквозь стену увижу. Но ничего не сказал.

 

Постыдился.

 

 

_________

 

Андреич очень любит ездить с нами на машине. А больше всего любит, просто обожает, когда заканчивается бензин. Это ведь для него повод забежать в магазин. И надо хотя бы попытаться, даже если отец заливает бензин, не выходя из машины. Отцовское сердце наверняка дрогнет, особенно если поездка длинная, а родители хотят в ней покоя (не хотят). И они его получат, хотят они этого или нет. Но для этого Андреич должен дойти до магазина.

 

Особая магия в том, чтобы купить машинку именно в таком магазине. Пара полок в любом из них отдана под машинки. Есть совсем недорогие, по 200–400 рублей. И, между прочим, качественные, гоночные.

 

Так вот, на следующий день после Хеллоуина мы заехали на заправку. Я думал, что метнусь туда-сюда, но это оказалась АЗС самообслуживания «Газпром нефти», роковое проклятие добросердечного водителя. Это системный труд. Надо самому вставить пистолет, надо сказать скучающему оператору, что наливаешь до полного бака, надо вернуться к машине, вытащить пистолет, вернуться к кассе, а вернее, к терминалу без кассира… И выстрелить, а точнее, застрелиться… Потому что ты платишь тоже сам, но в окружении уже трех операторов, которым совершенно нечего делать, ибо дорабатывают они тут последние дни, так как являются совершенно лишними в этой неумолимой цепочке восходящих к совершенству, все более адских технологий. И этим живым, а точнее, уже полуживым людям, оказавшимся на обочине дороги жизни, остается только мешать тебе нажимать нужные кнопки, потому что они постоянно норовят нажать их сами…

 

Но я сильно отвлекся, впрочем, не жалею об этом.

 

Так что только я зашел в магазин и сказал бездельникам, что «мне до полного», как сюда же ворвался Андреич с тетей Аней за руку. Зря я надеялся, что обойдется. Начать с того, что, выйдя из машины, они рванули и сразу вырвали пистолет из бака…

 

Андреич был в своей известной после Хеллоуина в детском саду бледно-зеленой куртке, какую он успел накинуть поверх пижамы, в которой вышел из дому, глаза его горели неярким ровным пламенем, не предвещавшим ничего хорошего. Вернее, мне это пламя предвещало не меньше двух машинок с той самой полки. Оказалось, трех. Но ехать было еще далеко, в городок Протвино, так что Андреич, надо признать, рассчитал все верно. Ну и машинки оказались хороши.

 

Особенно одна, которую Андреич сразу полюбил как гоночную, но я потом рассмотрел у нее на крыше букву «Т» и предъявил Андреичу как такси, а он секунду подумал и объявил ее «гоночным такси». Ну что же, все четко. Придраться было не к чему.

 

Дорогу до Протвино Андреич себе скоротал, а вот уже когда подъезжали, у меня с ним состоялся принципиальный разговор.

 

Я поинтересовался, сначала, честно говоря, от нечего делать, сможет ли Андреич подарить мне одну из машинок.

 

— Конечно, — кивнул он. — Когда вернемся домой. Все сломанные там.

 

— Так ты мне сломанную хочешь подарить? — поразился я.

 

— Конечно, — с недоумением смотрел на меня мальчик.

 

А на что еще я, собственно говоря, мог еще, по его мнению, рассчитывать?

 

— Тогда я, может, куплю себе машинки на заправке, — в сердцах заявил я.

 

И это был удар ниже пояса. Наотмашь. По ребенку. Да, я потом жалел об этом.

 

— А мне? — с тревогой спросил Андреич.

 

— А тебе не смогу. Ты же мне не подаришь целую машинку.

 

— Не сможешь? Ох, это проб-лема… — с тоской признался Андреич, и мне стало очень смешно от этого выражения.

 

Он еще подумал и вдруг обрадовался:

— Я подарю тебе белый «мерседес»! Он гоночный!

 

— Он не сломан? — с подозрением спрашивал я.

 

— Нет… — мялся Андреич.

 

— Ну что там?.. — Мне требовалась ясность.

 

— Просто… Просто у него нет трех колес. Он не сломан, нет!

 

— Трех колес?! — не мог поверить я в такое лютое коварство.

 

— Он очень красивый! Он гоночный! Он тебе очень понравится! — уговаривал меня Андреич.

 

Да мне и так уже все очень нравилось.

 

И давно. С самой заправки.

 

Да и вообще.

 

 

_________

 

Андреич очень настойчиво попросил, чтобы его укладывала спать тетя Аня. Ну хорошо, всем это нравится. Тете Ане — потому, что она укладывает, маме — потому, что она пропускает.

 

Но что-то пошло не так. Не понравилось Андреичу.

 

Он попросил, чтобы тетю Аню сменила мама. Причины не разглашаются.

 

Андреич с тетей Аней для этого позвонили маме из спальни на кухню. Сообщили все новости по телефону.

 

И только положили трубку, заручившись согласием, как Андреич вздохнул:

— Шоу начинается…

 

— Какое шоу? — не поняла тетя Аня.

 

Что ж, Андреич пояснил:

— Называется «Всем тихо! Спать!..».

 

 

_________

 

Андреич сочинил первую сказку.

 

Рассказал он ее, разумеется, на ночь.

 

— В одном темном-темном городе, — начал он, — есть ножницы. Они там главные. Они там режут. Они там режут всех плохих.

 

Да, это была сказка не для всех.

 

— Как бумагу, — пояснил Андреич, уже лежа в кровати. — По-настоящему!

 

— Как бумагу? — ужасался я.

 

— Да. Это хорошо! — убеждал Андреич. — Пусть они режут плохих. Ведь они плохие.

 

— А потом что было? — спросил я.

 

— Потом был «пуф-ф»! — крикнул Андреич и неуверенно засмеялся.

 

— Какой такой «пуф-ф»?! — удивился я.

 

— Я закричал. Все проснулись! — сказал Андреич.

 

— Так это сон у тебя такой был? — догадался я.

 

— Да, — кивнул мальчик. — В детском саду.

 

— Поэтому проснулись все, — понял я.

 

— Да, — подтвердил он. — Это был очень громкий «пуф-ф»!

 

Ничего себе сны некоторым снятся.

 

 

_________

 

Я когда-то написал про одну свою новогоднюю историю. И это была одна из главных моих историй. Ее потом рассказывали друг другу разные люди. А в какой-то момент она пропала. Я не мог ее нигде найти. Все помнил, и не только я помнил, а, повторяю, даже многие. Только нигде нельзя было ее прочитать. Ни в «Ъ-Weekend», где я писал раз в две недели, ни в «Огоньке», где я писал раз в неделю, ее не было. Я и сам-то забыл, где ее напечатали. Но я же писал.

 

Просто сейчас, после дня рождения моей мамы, я решил написать ее еще раз. И теперь когда-то я расскажу, а лучше прочитаю ее Андрею. И, может, скоро.

 

Так вот.

 

Это было, наверное, одно из самых ранних моих воспоминаний. Я ходить, похоже, не так уж давно научился, потому что хорошо помню, что мама не только везла меня на елку в наш клуб на санках, но еще и несла потом на руках. Я мог ходить и сам, и дальнейшие события подтвердили это, но всем, а главное, мне было проще и, очевидно, быстрее на санках и на руках.

 

Мама потом рассказывала, что в какой-то момент на елке ее попросили кому-то измерить давление (она работала медсест-рой), потому что больше там некому было, и она оставила меня возле елки буквально на минуту, причем под присмот-ром Снегурочки. И что же? Мама говорила, что даже не поверила, когда услышала мой звонкий и чистый голос в микрофон. Она была на первом этаже, елка шла на втором, а только все было слышно. Я читал стихотворение. Мама говорила, что очень удивилась тому, что я знаю какое-то стихотворение: мы с ней не учили. Но я не только знал его, но и не постеснялся прочитать, потому что Дед Мороз говорил, что тот, кто расскажет, получит подарок. Вот я и не сомневался.

 

Мама сказала, что, когда она прибежала на мой голос, я уже держал в руках шар. Это был большой стеклянный новогодний шар, каких у нас даже и не было, между прочим. И всю обратную дорогу домой я, пока ехал на санках, его очень берег. Санки опять везла мама, почему-то папы в этой истории пока не было.

 

И вот мы доехали до нашего подъезда, спешились и поднялись на третий этаж. И вот то, что было дальше, я хорошо помню и сам.

 

Оказалось, мама, уходя, забыла ключ и захлопнула дверь квартиры. Теперь она стояла перед закрытой дверью, я был у нее уже на руках, я хорошо помню это чувство уверенности на большой высоте. И помню, как она искала ключ, не находила, а потом вспомнила, что один ключ стала с некоторых пор на всякий случай вешать мне на шею под рубашку, не надеясь на себя и чтобы приучить меня к мысли, что у меня тоже есть ключ.

 

Она решила проверить, на месте ли ключ, и говорила, что я захотел ей помочь и поднял руки.

 

Новогодний шар, конечно, выпал у меня из рук.

 

Я так хорошо помню это мгновенное, ужасное отчаяние. Сейчас должен был разбиться не шар, а весь мой мир.

 

Но он удивительным образом уцелел. Мама подхватила его и не дала разбиться. Ну и реакция у нее была. Она же еще и меня держала. Но это же была мама.

 

Да еще и ключ нашелся. Мы вошли в квартиру и повесили шар на елку, причем появился папа и помог укрепить его так, чтобы шар ни в коем случае не упал. То есть он прикрутил его к ветке проволокой. Папа мог и такое.

 

Потом мы убрали все игрушки в большой старый чемодан. Каждую игрушку заворачивали в газеты, и не надо никому объяснять, что за таинство это было.

 

Прошло какое-то время. Я учился в Москве, в университете, когда не стало папы. Это было на каникулах, и я все лето не отходил от мамы, или она от меня. А как только уехал, получил от нее письмо и узнал, что у нас сгорела сарайка рядом с домом, в которой хранилось много чего, да почти все. Даже кролики там одно время жили, 28 кроликов. Конечно, когда сарайка сгорела, кроликов там много лет уж как не было.

 

Говорили, что сарайки, а их много было в одном ряду, кто-то поджег, чтобы на их месте построить гаражи, и так и вышло потом.

 

А тогда я приехал на пепелище и убедился, что все сгорело. И больше всего я расстраивался из-за того чемодана с игрушками и с тем, конечно, большим стеклянным шаром. Я, честно говоря, был просто безутешен. Я ведь все хотел его вывезти в Москву, но некогда было, да и некуда. И теперь я чуть не плакал.

 

Но ведь не все сгорело-то. Дело в том, что в сарайке была железная, вкопанная в землю «банка» два на два метра, мы хранили там все припасы зимой.

 

У всех из нашего дома были такие «банки», но не у всех уцелели. А у нас уцелела. И я нашел ее. Открыл. Там почти ничего не было. Какие-то ящики… Все в воде. Наверное, тушили. Или, может, банка уже начала ржаветь.

 

И только на полке стоял тот самый чемодан. Тот самый, понимаете? Целехонький. И в нем был тот шар. Не такой уж большой, кстати. А когда-то казалось, что огромный. Но потом выяснилось, что не очень.

 

Не стало мамы, я женился, росли Маша и Ваня. Мы наряжаем елку к Новому году, я достаю чемодан, в котором много старых удивительных игрушек. Там есть и стек-лянный шар. Я беру его обеими руками и прикручиваю проволокой к ветке, чтобы он, не дай Бог, не упал. Пятилетняя Маша помогает мне, потом останавливается, смотрит на меня и спрашивает, но безо всякого испуга даже, просто она понять не может:

— Папа, почему ты плачешь?..

 

 

_________

 

Андреич чистит зубы. Это происходит по понятным причинам возле раковины. Но Андреич не склоняется над раковиной. Она нужна ему для другого. Раковина — это кастрюля. Он наполнил ее водой и бросает туда свои машинки.

 

— Колбаска… — приговаривает он. — Помидоры… Опять кол-баска… Морковка…

 

Ага, он варит солянку.

 

— Мама, — говорит он, — попробуй!

 

— Ммм, — покорно говорит мама, вроде пробуя супчик, — вкусный!

 

— Тогда еще попробуй, — тут же говорит Андреич. — Пробуй!

 

— Очень вкусно, — повторяет мама. — Но давай сначала зубы почистим, а потом супчик доварим.

 

— Мам, пробуй! — настаивает Андреич, и это уже не шутки.

 

— Чистим зубы! — тут ведь нашла коса на камень.

 

— Мам, давай есть суп, — вздыхает Андреич, вспомнив всё. — Остынет!

 

Каждое ваше слово может быть использовано против вас.

 

 

_________

 

Андрей подходит к детскому саду и говорит:

— Я покажу тебе дом с антенной!

 

И показывает.

 

Я смотрю: точно, соседний дом оснащен спутниковой тарелкой.

 

— У нас такой нет… — со странным подозрением говорит Андреич.

 

— Да нам и не нужна такая, — уверенно говорю я ему.

 

— Надо, — говорит Андреич, — чтобы наш дом тоже был с антенной.

 

— Не надо, — объясняю. — У нас все есть.

 

— Надо, — объясняет он, причем терпеливо.

 

— Зачем?

 

— Чтобы поймать сигналы из космоса.

 

Ага, мы сразу далеко зашли.

 

— Какие сигналы-то?

 

— Инопланетян. — Андреич смот-рит на меня с недоумением: что я, сам не понимаю?

 

А я понимаю. Только что, прямо перед выходом, Андреич обсуждал инопланетян с мамой.

 

Она ему рассказывала, что никто не знает, как они выглядят.

 

— Они зеленые, — убеждал он.

 

А я вот с ним согласен.

 

 

_________

 

Мы любим ставить елку заранее, за месяц хотя бы, а в последние годы и раньше — просто чтобы радовать себя ощущением надви-гающегося праздника. И чтобы не жалеть, когда он заканчивается, потому что к этому времени испытываешь уже, честно говоря, облегчение оттого, что хоть что-то наконец-то наступило.

 

И вчера мы принялись наряжать елку. Это как-то незаметно для нас самих случилось. Просто елка уже стояла, ее собрали еще раньше (она, конечно, искусственная — никакая елка из леса не простоит больше двух недель, и то все это время она, по правде говоря, умирает, осыпаясь, у тебя на глазах, причем это тяжелое ощущение пришло ко мне не так уж давно и, видимо, навсегда), и вот мне понравилась одна игрушка из новых, которую я решил повесить на ночь глядя.

 

Тот чемодан, про который я недавно написал, спрятан в небольшом коттедже на краю Московской области, и это случай особый, так что сейчас не о нем.

 

И тут странный блестящий золотистый олененок из большой коробки с игрушками мне понравился, и я не удержался, подвесил его по-царски на всю еловую лапу.

 

Потом бумажную открытку, которую Андреич сделал в детском саду.

 

Потом Даша достала три хрустальных бокала, которые она предусмотрительно купила в «Мулен руж» еще позапрошлым летом, я еще очень удивился: в июне, причем где — в «Мулен руж»! — бесстрашно приобрести три новогодних украшения, три хрупких бокала с застывшим шампанским… Там, между прочим, был, как говорит Андреич, маленький магазинчик, причем совсем с другими вещицами… Нет же, мимо прошла, хоть и не холодно прошла, нет, врать не стану…

 

А вот зачем все это было… Как не принести теперь заветную красную коробочку, как не повесить их еще на одно видное место…

 

Потом я поспешил, пока есть еще свободные площади, вывесить на елку сверкающее желтое такси, и на такую площадь, чтобы тоже было видно, желательно отовсюду.

 

Ну и остановиться было уже никак невозможно.

 

Тут-то и подошел Андреич с тем самым вечным вопросом в глазах: «Что это вы тут делаете? А?..»

 

Да вот, не дождались, без тебя, сынок, начали… Примерно таким был ответ в этих глазах напротив. Немного виноватых, конечно.

 

Ну, тут Андреич притащил своего космонавта и сам его подвесил куда надо и за что (не за что). Потом нашел роскошный зеленый огурец и ультимативно потребовал такой же, только из холодильника:

— Такой, какой папа мне иногда дает.

 

А огурец этот у нас песней зовется, ведь мы же их сами выращиваем и солим, и ох как хорошо знаем, как это делается, потому что моя мама мне давным-давно свои секреты выдала, а они ведь есть, и еще какие, и я эти секреты запомнил и храню… И теперь Андреич хрустел огурчиком, именно что небольшим и как раз хрустел…

 

Потом на елку, как на Луну, был заброшен не только космонавт, но и гномик Андреас, которого тетя Аня когда-то привезла Андреичу из далекой Испании… В общем, у многих игрушек тут была своя история, причем новейшая.

 

Андреич никуда не спешил и отвлекался то на пять минут, то на четверть часа… У него была куча неотложных дел… Не буду отвлекаться сейчас на них…

 

Он рассматривал игрушки в картонных ящиках, какие-то отдавал нам, какие-то старался повесить, какие-то складывал обратно.

 

— Надо очень осторожно, — сказала ему мама.

 

— Почему? — переспросил, как всегда, Андреич.

 

— Потому что могут разбиться.

 

— Все равно разобьются, — пообе-щал Андреич. — У вас ничего не получится. Без меня.

 

Я с этим был внутренне согласен, причем глобально, в цивилизационном смысле, но для порядка переспросил:

— Это почему?

 

— Потому что вы не такие аккуратные, как я, — сказал мальчик.

 

Я вздохнул и теперь уже согласился вслух:

— Это да…

 

Один стеклянный шар у меня однажды все-таки чудом не разбился.

 

Потому что я, видимо, хоть и не такой аккуратный, как Андреич, но просто везучий.

 

 

_________

 

Надо было после гимнастики завезти Андреича в детский сад. До гимнастики дорога была одна, после — другая, хотя маршрут тот же: машина не едет, а скользит, даже не по себе. Не на трассе, не в Москве, слава Богу, края у нас тихие, вот и скользим тут потихоньку… Но да, не по себе.

 

Выхожу из машины у детского сада — и заскользил… На той стороне машины скользит мама с ребенком…

 

Смотрю, вроде мои…

 

На крыльце детского сада — столпотворение: десятка полтора детей собрались на прогулку. Их уже строят парами, и эти цыплята выстраиваются, берутся за руки, шеи по-цыплячьи тянут, пытаются рассмотреть, что там, за забором, где заветная Большая детская площадка у озера…

 

Но до нее еще дойти надо, а как, я же просто не представляю. И я поделился, конечно, своими сомнениями с воспитателем. А он мужественный человек, говорит:

— Мы по дороге не пойдем, мы по тропочке слева, вроде тропочка не обледенела, а там на травку, и до площадки… На площадке — противогололедная резина… Да, все-таки пойдем!

 

То есть он окончательно решился, пока со мной разговаривал.

 

Между тем Андреич дотопал с мамой до крыльца и стал в конец цыплячьей очереди со своим снежколепом. Он же порядки знает.

 

А снежколеп у него знатный, исполнен в виде космонавта, Андреич сам, конечно, выбирал. И в детский сад в этот день взял именно его, хотя был и другой, тоже любимый, потому что красный.

 

И тут к нему подходит Саша, с которым у Андреича, как известно, сложные отношения, и говорит:

— Ого, какой у тебя есть! Пойдем с ним играть!

 

То есть он обнаружил вдруг движение навстречу Андрею. Еще бы — у нашего выдающийся снежколеп. Руками ни за что такой снежок не слепишь, как двумя мощными рычагами пластикового снежколепа, к тому же в виде космонавта.

 

Да, Андреич так легко на попятную не идет. Помнит, наверное, что Саша пытался его со стула сместить на днях. Смотрит на Сашу внимательно и молчит, снежколеп ему не отдает, хотя тот руки к снежколепу бессознательно протягивает.

 

Тут воспитательница подходит к ним и говорит, что они вдвоем лучше на Большую площадку со старшей группой не пойдут, а то скользко уж очень. И я смот-рю на нее с благодарностью: хоть кто-то меня услышал, мои сомнения и метания разделил. Хоть она и не знала, что я в сомнениях.

 

Старшая группа гуськом отправилась в дальнее путешествие к Большой площадке, и смотреть на них — ну это же комок в горле: жалко их отчаянно, скользят, бедняжки, но идут, держась за руки, сквозь ветер и ледяной дождь к счастливому своему будущему на Большой площадке с антигололедным резиновым покрытием.

 

Более трогательного зрелища я, может, даже и не видел. Ну, по крайней мере, с начала года.

 

А наш-то, кровиночка, начал движение под присмотром воспитательницы за угол детского сада, во двор, к Малой площадке… Правда, за воспитательницей Андреич не успел присмотреть: поскользнулась, упала… Встала и пошла.

 

Прогулка превыше всего…

 

Я уж не мог больше на это смот-реть, махнул рукой и заскользил к машине.

 

А вечером на всякий случай спросил Андреича, не падал ли он сегодня.

 

— Три раза! — с гордостью сказал Андреич.

 

— Как три раза? — растревожился я. — Больно было?

 

— Нет! — заверил меня Андреич. — Мы все падали и падали!

 

Господи, за что им все это?! 



Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №130. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".