Классный журнал

Лиза
Аминова

Цыганочка с выходом на Рождество

Все мы родом из детства. Вечный спор — что сильнее формирует личность и влияет на человека: большие пласты рутины, традиции воспитания или маленькие моменты, выход из зоны комфорта?

Что‑то однозначно закладывается монотонностью. Папа меня всегда строго держал в рамках рутины будней: ранний подъем, школа без пропусков, каждую пятницу Шаббат, а по воскресеньям прогулки на лошадях. Он рассказывал мне о книгах, которые читает по пятницам, мы участвовали в викторинах по «Русскому радио» по пути в «Детский мир», где мы покупали по одному предмету мебели в неделю, совместно обустраивая мой кукольный домик. На все всегда был заведомо известный мне план. Сюрпризов не было, ничто не заставало врасплох. Это вырастило мне очень здоровую нервную систему, за которую я не могу не быть безмерно благодарна. Конечно, только сейчас я понимаю, что неспешной предсказуемостью папа заведомо пытался сгармонизировать не на шутку бурлящую кровь. Мама всегда рассказывала, что каждый день звонили их друзья, спрашивая, что я сказала сегодня. И правда, я помню, смотря снизу вверх, как эти красивые люди заливисто смеялись при очередной моей репризе. Когда я принимала участие в каком‑то их разговоре, меня не останавливали, и, если я была нетактична или неправа, все с большим терпением и тактом меня поправляли. Даже тогда я уже ценила это и понимала: то, что со мной происходит, — большой подарок. Детей кроме меня тогда за столами практически не было. Помню, как мамины подруги пытались уговорить ее, что дети должны играться с нянями отдельно. Моя мама любила меня и делала мне самый большой подарок из всех возможных — подарок участия, доверия и обозревания жизни человеческой с первых рядов. У нас всегда по выходным в гостях были люди, в будни тоже часто заходили друзья и родственники. Меня не прогоняли, когда собирались взрослые, меня не отправляли «к себе» и не просили быть потише. Скорее всего, меня просто любили, но также, пожалуй, возьмем во внимание, что я была весьма очаровательной.

Смешная, розовощекая, с густыми кукольными каштановыми локонами, челкой и большими синими глазами. Готовая быть самым идеальным ребенком, только остаться в родительской компании. Сначала я понимала: чтобы остаться подольше, надо просто не мешать, но иногда я не выдерживала и что‑то говорила, и это удивительным образом почти всегда было в масть и нравилось взрослым. С каждым разом мне становилось все комфортнее быть собой, шутя, танцуя, балуясь, особенно когда я видела, что взрослые, которые мне так нравились, сами в этом очень органичны и расслабленны. Когда начинались танцы, мама сажала меня на один свой бок и танцевала ламбаду. Это было мое любимое. Когда она танцевала или пела, на нее смотрели все. То восхищение, которое она вызывала своей красотой и харизмой, нельзя передать. Люди останавливались, замолкали. Она могла начать петь какой‑то романс, обычно это было что‑то из репертуара Пугачевой. Я сидела у нее на коленях, думала о том, как нужно так изловчиться, чтобы смотреть в чьи‑то глаза как в зеркало, и, наверное, логично, что это может довести до головокружения, смотрела на мир из‑под ее крыла и видела, с какой любовью все на нее смотрят и завороженно слушают. Мы часто танцевали и с маминой подру-гой Дашей. Невероятная женщина: настоящее огниво, бесконечное количество энергии, таланта, породы, стати, грации, силы. Мама обожала ее и говорила, что, когда ходила мной беременная, часто, смотря на нее, хотела, чтобы я была на нее похожа. Чтобы я так же зажигательно танцевала, говорила по‑французски, имела прямые волосы и голубые глаза, играла в кино, любила и была любима беззаветно. Из собственных воспоминаний: Даша, кажется, могла танцевать днями без остановки, и главное, что лично меня в ней поражало, — она никогда не боялась выйти первая, петь громче всех, танцевать так бурно, что это могло даже граничить с неуместностью, но это сияние внутри нее затмевало все. Эти сильнейшие женщины кружили меня, громко смеялись, были добры и щедро дарили мне свой яркий свет и мудрость. Мало того, в это время они еще и обладали потрясающим вкусом, и на Новый год эта большая шумная компания дружно выезжала в Санкт‑Мориц — городок, который нависает над красивейшим озером. И конечно, они выбирали все самое лучшее, а самым лучшим в этом городе является по сей день гостиница «Бадрутт’с Палас». Практически сказочное шато с башней. Лакеи в темно‑синих сюртуках с латунными пуговицами и фуражках. Я помню и мои наряды: платье шоколадного бархата и кулон с россыпью изумрудов в виде туфельки Аарон Баша, вспоминается ярко‑красный лаковый комбинезон с красивым мехом, который кололся мне об щеки, но напоминал мне мех костюма Герды и поэтому был особо любим. Вдруг по отелю разошлась новость, что гостиница делает вечер, посвященный русскому Рождеству, наравне с празднованием католического. И на этот вечер предлагается купить стол, и ах — уже три стола выкуплены знаменитыми французскими, немецкими и швейцарскими аристократами. Это подогрело ажиотаж, и, конечно, уже вечером начались обсуждения и приготовления. Что надеть, чем пахнуть и чего ожидать? Помню, как мама выбирала между жемчужно‑голубым шелковым платьем Гальяно и винным атласом Донна Каран. Меня нарядили в черное бархатное платье с фонариками и поясом, расшитым маками и разными цветами, белые колготки и черные лаковые туфельки с жемчужинами на застежках. Сказали вести себя хорошо не только мне. Несмотря на то что эта высокоэрудированная компания уже имела увесистый стаж высокопрофильного времяпрепровождения среди зефирных лепнин небезызвестных княжеств, берегов и склонов, они все равно ментально причесывались. Все хотели соответствовать родовитым европейцам и чести, оказываемой русскоязычной публике. Мы зашли в великолепный зал «Салон Бадрутт», ровнее спин, чем наши, представить было нельзя. Мы долго и безропотно улыбками и вежливыми кивками принимали блюда по 30 грамм из голубей и всевозможных пен. Струнный оркестр играл и играл что‑то, что одному из гостей в бархатном пиджаке напоминало мелодию ожидания на линии клиники Маршака. Градус вечеринки никак не повышался: иностранцы явно не были в культурологическом контексте, организовывая этот вечер. Из русского нам была представлена водка и по ложечке икры. Официанты заглядывали нам в глаза в поиске там восторга… но увы… Медленно все начали уставать от смиренного соответствия, и пора было что‑то менять и будить из спячки баронов и баронесс. Как вы уже могли догадаться, сложнее всего было шестилетней мне, которая жевала уже шестую булку по счету и уже приступила к лепке снеговиков из мякоти. Стратегически было принято решение отправить посла от нашего стола к соседнему настраивать дипломатические отношения и выяснить, что в программе данного праздника можно взбодрить. Я сразу почуяла запах авантюры и тихо последовала за послом. На ломаном английском наш засланный казачок пытался выяснить, всегда ли так уныло у них выглядит веселье. Во время переговоров, если я видела щелканье пальцев, из‑под стола шепотом подкатывалось нужное слово по‑английски, и вот уже общий язык начинает появляться, все начинают друг с другом знакомиться, и одним из иностранцев оказывается один из наследников семьи Бадрутт, а другим — директор Картье. Когда канал взаимодействия был настроен и вовсю уже звучали звоны рюмок, я нашла себе трезвых друзей в виде музыкантов струнного квартета, которые были не очень подготовлены к изменению настроя вечера и, соответственно, репертуара. Заметив, что они подготовили не совсем верные партитуры, они, боясь показаться некомпетентными, обратились за советом ко мне. Я уже прониклась к ним, а я друзей в беде не бросаю. Я, недолго думая, говорю им по‑русски: «Цыганочка». Сказано — сделано. Вдруг старенький маленький скрипач начинает играть на скрипке до боли знакомые мотивы, и мои ноги сами пошли в пляс. С третьего такта мы уже с ним взяли нешуточный темп и были замечены в своей шалости. Долю секунды мне казалось, что мне сейчас серьезно влетит, так же, я думаю, подумал и скрипач. Но через секунду нас уже окружили все гости этого вечера. Я самозабвенно танцевала, и никогда до этого я не чувствовала себя настолько на своем месте, как в тот момент. Я кружилась и кружилась под рукоплескание рук в перстнях. Вдруг танцевать стали все. Папа поднял меня на руки, и, хоть такие выходки совершенно не в его вкусе, я видела в его глазах гордость. За мою смелость и задор. За то, что я всех подняла и «договорилась» с музыкантами. Все это мелочи, а я просто была самой собой, и была такой любимой, и чувствовала себя на седьмом небе от счастья, когда он меня поддержал. Многие иностранцы начали спрашивать, учусь ли я где‑то танцевать, откуда так говорю на языках, откуда мое платье и собираюсь ли я в Гарвард. А директор Картье Бернар Форнас, отдыхавший там по совместительству, явно говорил что‑то очень восторженное, потому что в одночасье вскочил, убежал, посреди ночи открыл бутик и принес мне в подарок бутылочку духов. Меня это сразило наповал. Одно дело, когда мамочка с папочкой тебя, куколку, хвалят и гладят по головке, а директор Картье, извините, это уже совсем другое дело. Любопытно, что я это тогда уже почему‑то понимала. После этой ночи мы проснулись знаменитыми. Нас знали уже все и везде. Нам в номер присылали цветы и плюшевые игрушки. Родители дали мне насладиться вниманием, посмаковать его, и вскоре мы все вернулись к привычной монотонности своих жизней с приятным послевкусием.

Все, что мама загадала, сбылось: я живу ярко, с доверием к миру и учас-тием в нем, как в тех детских играх, не боюсь быть собой. А зарекаться не буду — вдруг однажды камера все‑таки повернется ко мне, и я расскажу эту историю и не только.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №130. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".