Классный журнал

Майк
Гелприн

Последний шанс

Перезагрузка — это когда все, что до нее было, вдруг становится не так. Ну, или не совсем так. Взять, например, нас с Глебом. Вчера мы думали, что такие же альтане, как все, только не похожи на остальных, потому что уродливы и недоразвиты. Считали, что Инар, Кейл и Алуна знают, откуда взялись аэраны, скайлы, флотары и прочая техника, а мы с Глебом без понятия оттого, что тупые.

Или взять, к примеру, Альпину, нашу общину. Те же Инар и Алуна знали, кто кому роднач по крови, кто по слову, а кто и вовсе чуждак. А мы с Глебом сколько это все ни заучивали, так и не запомнили. Шутка ли: в Альпине без малого тысяча обитантов. Зато теперь мы все эти премудрости уразумели и много чего еще.

Накануне к нам подключили загрузчики, прежде чем отправить в спальные ячейки. Пробудившись наутро, я поначалу даже испугался: мне вдруг показалось, что я — это не я, что меня подменили. Альтана трижды обернулась вокруг оси, прежде чем у меня в думателе все улеглось. До этого я, кстати, вообще не знал, что Альтана оборачивается и свет сменяется тьмой именно по этой причине.

Мы с Глебом совсем друг на друга не похожи. У него шерсть на думателе черная, а глядетели карие, у меня — светлая и голубые. Еще он длинный, а я короткий. Но это сущие пустяки, если сравнить нас, например, с Инаром, Кейлом или любым другим. Начать с того, что покров у них у всех дымчатый и порос белесым пушком. Глядетели треугольные, втягиватель в дыхателе всего один, а слухателей нет вовсе, вместо них слухательные воронки. Шагатели и хвататели, правда, почти как у нас, только семипалые, а еще сзади растет вилятель, длинный такой, с метелочкой на конце.

— Ян, что делать‑то теперь будем? — на исходе третьего после перезагрузки оборота спросил Глеб.

Не на альтанском спросил, а на новом, странном языке, поселившемся у нас в думателях после перезагрузки. На русском. Что делать, я не знал.

Зато знал теперь, что на Альтане живет не одна разумная раса, а две — основная и побочная. Малочисленная побочная — это мы с Глебом и пара сотен таких же, как мы, только из других общин. Русский — родной язык нашей расы, и обмениваться словами и мыслями нам следует именно на нем. Также выяснилось, что родились мы не потому, что сеятель и донор выбрали себе вязальщицу и образовали с ней репродуктивный треугольник. А по какой‑то другой причине, настолько дикой и несуразной, что без новой перезагрузки ее не понять. Когда она настанет, новая, нам не сообщили, но что непременно настанет, никто не сомневался.

— Ничего не делать, — предложил я. — Жить и умнеть, пока не дождемся перезагрузки.

Предварительно поумнеть следовало, чтобы не повредить думатель и не смять мыслительные цепочки. Не поехать умом и не слететь с катушек, если перевести на русский.

Этот русский вообще оказался намного сложнее, мудренее и путанее родного альтанского. Хотя бы потому, что об одном и том же на русском можно было сказать десятками разных способов. О том же думателе, например, и голова, и башка, и чурбан, и кочан, и тыква, и репа, и бестолковка. Вязальщица на русском мать, мама, матушка, маменька, мамаша, а в особых случаях мачеха. Донор и сеятель — отцы, они же папы, папаши, а то и отчимы. А родначей вообще великое множество: деды, дядья, кузины — это по крови. Свекры, кумы, сваты — по слову… Тыква‑думатель трещит от натуги со всего этого.

Когда извилины более‑менее пришли в себя, мы с Глебом поняли, что не только говорить, но и думать начали по‑другому. Множество вопросов, совершенно не тревоживших нас раньше, стали вдруг важными, очень важными, наиважнейшими.

В чем различия между донорами и сеятелями? Между родначами и чуждаками? Почему побочная раса немногочисленна? Отчего о том, что основная знает с рождения, у побочной при появлении на свет ни малейшего понятия нет? Кто наша мама? Кто отцы? Почему их нет в нашей общине? И много чего еще.

— Алуна, а другие общины, они где? — спросил я однажды.

Из всех родначей и чуждаков Алуна была самой симпатичной, доброй и улыбчивой. И родилась в тот же оборот вокруг светила, что и мы с Глебом. В том же году, если на ставшем привычным русском. Другими словами, всем троим недавно исполнилось по тринадцать. Кейлу стукнуло на год больше. Итару — на два.

Оказалось, что другие общины неблизко. На аэране до ближайшей полдня лету. На скайле двое суток езды. А на флотаре вообще не добраться, потому что по реке не доплыть, а море и от них, и от нас слишком далеко.

Наша община заложена очень давно, больше тысячи лет назад. Первые жилища основатели ставили на лесной опушке, подступавшей к обрывающемуся в реку косогору. Сегодня лес виден лишь на горизонте. Община разрослась в исполинский конгломерат из пластика, металла и стекла, тянущийся вдоль речного берега на десятки километров и цепляющий облака крышами тысячеэтажек. Назывался конгломерат жизнестроем, а по‑русски попросту домом. Между домом и лесом тянулась равнина. На ней раскинулись луга, поля, пастбища, сады, оранжереи, парковые рощи… Еще аэродромы и космодромы, развлекательные и спортивные комплексы, гигантская сеть наземных и подвесных дорог, ангары, лабиринты, энергостанции… Озера, пруды, ручьи, а главное, широченная, спокойная, небесно‑голубая Альтарина и множество вычурных мостов над ней.

До перезагрузки мы воспринимали все это как нечто само собой разумеющееся. Теперь же озадачились вопросами, зачем, почему и как вышло.

— Мы землеробы, — терпеливо растолковывала Алуна. — В лабиринтах мы разводим скот, в прудах и озерах рыбу. Фрукты и овощи, ягоды и орехи, грибы и травы — все это наша специализация. Другие общины специализируются на машиностроении, строительстве, электронике, энергетике. Если агропромышленность альтанину или альтанке не по душе, они уходят от нас и становятся чуждаками в других общинах. В Альпину же стекаются чуждаки, которым по нраву пришлось земледелие.

— Общин много? — спросил как‑то Глеб. — Сколько именно?

Алуна не ответила. Ее дымчатая кожа окрасилась голубым, белесый пушок пошел волнами, хвост свернулся в клубок.

— Тебе нехорошо? — забеспокоился я. — Случилось что‑то?

— Нет‑нет. Потерпите, пожалуйста. Я думаю. Очень сложный вопрос.

Мы с Глебом недоуменно переглянулись. Что сложного в количестве общин по сравнению, скажем, с устройством плазменного элеватора, нам было невдомек. Но устройство это Алуна знала как свои семь пальцев, а тут, видите ли, задумалась.

— Не знаю, — растерянно проговорила она наконец. — Двести лет назад общин было больше миллиона. Сейчас не знаю. Обновленная информация не подгружена.

Не подгруженной эта информация оказалась и у Кейла с Итаром. Но не только она. Никто, к примеру, не сумел или не пожелал разъяснить толком, почему подростков в основной расе Альпины всего трое. Или почему образовать репродуктивный треугольник крайне нелегко.

Неотвеченные вопросы преследовали меня, чем бы я ни занимался. Кроме того, каждый день появлялись новые. Почему в русском языке нет названий для альтанских зверей, думал я, когда рядом с Алуной скользил на глайдере по узким коридорам лабиринта с клетками, вольерами и денниками по стенам. Исполинская шестиногая туша с алым гребнем на спине и золотым серповидным рогом. Закованный в решетчатый панцирь пульсирующий лиловый пузырь. Уродец с рыбьими плавниками вдобавок к разномастным сетчатым крыльям. Не было русских названий и у вычурной формы плодов, и у овощей размером с речной флотар, и у тянущихся к светилу спиральных грибных колоний. А еще у трех лунаров, серебряным трезубцем прошивающих небо по ночам.

Внезапно я понял, что с Алуной мне стало интересней, чем с Глебом. Он с Инаром и Кейлом носился под облаками на аэранах и аэроскайлах. Бросался с утесов в озера и с мостов в реку. Гнался с пневматической острогой за подводными чудищами. Мы же с Алуной неспешно бродили по парковым аллеям. Загорали в высоченной изумрудной траве на лугах. Спорили о просмотренных накануне исторических видео-глядах. Доноры и сеятели в глядах гибли на турнирах и в поединках за шанс завоевать благосклонность вязальщиц. Цепи чуждаков поднимались в атаку на залегшие в окопных траншеях ряды родначей. Заваливались и падали сокрушенные взрывными шквалами общины. Альтанские армии и армады хлестались друг с другом в сечах, кровь щедро орошала экран. Доноры и сеятели заживо жгли в огнеметных струях заподозренных в чем‑то поганом вязальщиц.

— Это наша история, — шептала Алуна, оторвав от экрана залитые влагой глядетели. — История Альтаны кровава и жестока. Так было. Давно: сотни, тысячи лет назад.

— А сейчас? — спросил я. — Мне хотелось бы посмотреть современный гляд.

Алуна растерялась. Покров посинел, пушок пошел волнами, хвост свернулся клубком, как когда она искала ответ на вопрос о количестве общин.

— Сейчас видеоглядов не делают, — неуверенно проговорила Алуна. — Видимо, за нецелесообразностью. Нынешняя жизнь прекрасна и беззаботна, но в то же время скучна. Подвигов и войн больше нет, драться бессмысленно и не с кем. Не говоря о том, чтобы убивать.

Нас с Глебом перезагрузили вновь, когда обоим стукнуло по пятнадцать. На этот раз реабилитация была просто ужасной и длилась с неделю. По ее истечении я понял, что не просто начал думать и говорить по‑другому. Другим стал я сам.

Вопрос, для чего я живу, стал вдруг самым важным и вытеснил все остальные. Я не понимал. Альтанин основной расы рождается от вязальщицы в репродуктивном треугольнике. Затем взрослеет, мужает, стареет и умирает. Цель его жизни — образовать новый треугольник и воспроизвести себя, что удается далеко не всем. Альтанин побочной расы рождается невесть как. Воспроизвести себя никоим образом он не может. Значит, и цели у него нет. Зачем тогда я живу? Зачем меня перезагружают, фактически переформировывают мою личность? Кому она нужна, эта личность? По всему выходит, что никому.

Подростков основной расы не перезагружают, а подгружают. У них генетическая память, основной пакет знаний они наследуют от матери и обоих отцов. Подгруженные знания лишь незначительно обогащают накопленный поколениями предков багаж. И… пропадают даром. Зачем, например, Алуне знать, как устроен комбайн на воздушной подушке? Или лазерный телескоп. Морской крейсер. Нейтринный двигатель, наконец. Незачем, но она знает все это. Мы же с Глебом даже близко не представляем.

Двести лет назад началась война. Она выкосила девяносто процентов населения, оборвала технологический прогресс, убила научные изыскания и исследования, а главное, скрутила фертильность. Уцелевшие доноры и сеятели по‑прежнему выбирали вязальщиц, образовывали треуголь-ники, но зачать не могли. Искореженные радиацией гены не желали взаимодействовать. Зачатие стало редкостью. Цивилизация стремительно деградировала. Пустели об-щины. Население убывало с каждым новым поколением в разы по сравнению с предыдущим.

Пятнадцать лет назад альтане основной расы пришли к выводу, что обречены. Тогда они инициировали вторую расу, побочную. Как инициировали и зачем, оставалось неведомым.

— Ты знаешь? — подался я к Алуне, когда новая информация в голове улеглась. — Знаешь, как обстоят дела? Тебе подгрузили это?

— Да, подгрузили. Но я и теперь не вполне понимаю. Мы деградируем. Вымираем. Существуем лишь за счет технологий предков, но и они с каждым новым поколением деградируют вместе с нами. Бесплодные альтане бегут из своих общин в другие не оттого, что хотят сменить род занятий, а потому, что надеются обрести фертильность, став чуждаками и смешав кровь с обитантами. Но удается это в исключительных случаях. Ужасно, Ян. Просто ужасно. Через несколько лет я достигну возраста вязальщицы. Что потом? Мне предстоят бесчисленные соития с осеменителями в надежде дать новую жизнь. Шансы на это мизерны. Сказать по правде, я… — Она осеклась и умолкла.

— Что? Что «ты»?

— Не хочу больше жить.

Я шарахнулся от нее, мне стало страшно.

— Что же тогда говорить обо мне? — выдохнул я. — У тебя есть хоть какие‑то шансы. У меня и их нет.

Алуна потупилась.

— Не знаю, Ян. Я перестала что‑либо понимать. Последняя подгрузка искорежила меня, изломала. Скажи: если я решу прекратить жить, ты поймешь меня?

Миг‑другой я молчал. Затем сказал твердо:

— Никогда! Только если перестану жить вместе с тобой…

Глеб, подбоченившись, с минуту безмолвно разглядывал меня, затем сказал:

— Мне не нравится, как ты выглядишь, Ян. Что случилось?

Я вскинул голову.

— Ты полагаешь, ничего? Тебя не заботит будущее? Ни будущее Альпины и ее обитантов, ни наше с тобой?

Глеб хмыкнул, пожал плечами.

— Почти нет, — бросил он. — Проживем, сколько нам суждено, и помрем спокойно. Как все. Что тут такого? Я счастлив, что живу. Что светило светит, цветы цветут, еда вкусна и сон сладок. Счастлив, что основная раса дала нам шанс.

— На что? — подался я к нему. — Шанс на что?

— Да какая разница.

— Завтра последний раз, Ян, — сказала Алуна. — Последняя перезагрузка и подзагрузка. Как думаешь, что потом?

— Не знаю. Боюсь, что ничего хорошего. По крайней мере, для нас с тобой.

— Я тоже так думаю.

Последние два года мы провели вместе, бок о бок. Частенько спали в одной ячейке, тесно прижавшись друг к другу. По утрам я помогал Алуне умываться и расчесывать пушок. Вдыхал исходящий от нее терпкий травяной аромат. Почесывал ее, поглаживал. Заплетал пальцы в метелочку на кончике хвоста.

Стоило нам ненадолго расстаться, на меня наваливались усталость, депрессия, безнадега. Меня не радовали ни буйство альтанских красок, ни дурманящий запах цветов, ни вкус деликатесных плодов и ягод, ни речная прохлада на мелководьях. Вокруг меня размеренно, методично текла жизнь. Сконструированные прежними поколениями автоматические механизмы распахивали и засевали поля. Вязали скот, косили траву на пастбищах, возделывали сады. Альтане упражнялись на спортивных площадках. Смотрели бесконечные серии древних глядов. Взмывали под облака в аэранах. Закладывая виражи, мчались в скайлах по дорожной вязи. Улыбались, смеялись, радовались, бездельничали.

Я с каждым днем все глубже погружался в отчаяние. Когда рядом была Алуна, погружение останавливалось: мы удерживали друг дружку, вытаскивали, подбадривали, подстегивали. Она походила на древнего зверя кошку, знания о которой пришли ко мне еще в первую перезагрузку. Только кошки были мелкими и глупыми, а Алуна моего роста и намного умнее меня.

Реабилитация после перезагрузки проходила болезненно, медленно, в час по чайной ложке. Когда наконец унялись нервные срывы и прекратились истерики, я, притянув к себе Алуну и вбирая ее тепло, просмотрел первый постперезагрузочный видеогляд. За ним еще и еще. На русском новые гляды назывались фильмами. Отснятыми тысячи лет назад на планете названием Земля. В фильмах не было альтан, ни единого. В них жили, действовали и умирали такие, как я. Не выродки из побочной расы, ущербной и слабоумной. А уроженцы расы иной, инопланетной. Земляне. Люди. И не только мужские особи, как мы с Глебом. Еще и женские.

Пятьсот лет назад альтане вышли в космос, исследовательские суда достигли сопредельных, а затем и дальних планет.

Инопланетный летательный аппарат локализовали на подлете к самой дальней. На борту оказалось электронное устройство с базой данных, в которой хранилась информация о планете Земля и населяющей ее разумной расе — человечестве. Аппарат был запущен с территории под названием Россия и направлялся к Альтане. Согласно земной классификации — гипотетически обитаемой планете в системе звезды Регул, самой яркой в созвездии Льва, одном из двенадцати в плоскости эклиптики.

Кроме карты звездного неба с земными координатами база содержала информацию, как глобальную, общечеловеческую, так и местную, российскую. В числе прочего — русскоязычные энциклопедии и толковые словари, фильмотеку и аудиотеку. И наконец, по соседству с устройством крепился к опорным стойкам депозитарий из сверхпрочных сплавов. С двумя сотнями оплодотворенных репродуктивных клеток в латентном состоянии.

Скошенная войной цивилизация Альтаны стояла на пороге исчезновения. Мутировавший, искореженный радиацией генофонд не восстановился. Цивилизация агонизировала, вымирала. У нее оставался единственный, последний шанс.

Восемнадцать лет назад, когда вывод о скорой гибели стал непреложным, альтане этот шанс взяли. Репродуктивные клетки иной расы были из латентного состояния выведены. Девять месяцев спустя на свет появились мы. Две сотни разнополых инородцев. Патриархи и предтечи новой цивилизации.

Аэран из дальней общины приземлился через месяц после перезагрузки, в полдень.

— Ян, ты где? — раздался в коммуникаторе взволнованный голос Глеба. — Жду тебя на аэродроме. Немедленно приезжай, слышишь? Немедленно! Тут такое…

— Что за спешка? — удивился я. — И какое еще «такое»?

Глеб разъединился, я пожал плечами и миг спустя догадался, какое. Еще миг, и догадалась Алуна. Получасом позже мы с ней в этом уверились.

— Марина, — представилась рослая, ладная девушка, зеленоглазая, с рыжими волосами, достающими до лопаток. — Это Инна, — кивнула она на вторую, миниатюрную, изящную, светловолосую с голубыми глазами. — Мы… Мы…

Я почувствовал, что краснею. Жаркая тугая волна зародилась внизу живота, хлынула в легкие, омыла сердце. Я задохнулся то ли от возбуждения, то ли от растерянности, не поймешь. Девушки были красивыми, обе. И не только красивыми, а… Я покраснел пуще прежнего. Еще и желанными. И главное, они были одной со мной расы.

— Выбирайте, парни, — преодолев смущение, предложила Марина. — Мы подчинимся вашему выбору. Наш долг — образовать пары и произвести потомство. Наш с вами совместный долг.

В этот миг у меня за спиной жарко, прерывисто задышала Алуна. Я обернулся. Никогда я не видел ее такой. Дымчатая кожа стремительно теряла цвет, блекла. Белесый пушок тончал, прорастал проседью. Лицо исказилось и стало уродливым. Метелочка на хвосте бессильно шлепнулась в грязь. Алуна покачнулась, стала заваливаться. Я бросился к ней, подхватил, не дал упасть.

Она умрет, отчетливо понял я. Если я ее брошу, предам, заменю на другую, Алуны не станет.

— Я не буду выбирать, — выпалил я. — У меня уже есть пара. Другой мне не надо.

Мы живем в покинутой обитантами общине на морском берегу. Вдвоем: я и Алуна, вторая моя половина. Иногда Глеб с обеими женами и дюжиной их детей навещают нас. Всякий раз они уговаривают прекратить отшельничество. Вернуться в пустеющую Альпину, жить бок о бок с родней. Неважно какой — по крови, по слову или по расе.

Я отказываюсь. Я осознаю, что свой долг не отдал. Предназначения не выполнил. Вместо меня и то, и другое проделал Глеб. Его имя потомки пронесут сквозь века и через поколения. Основная раса исчезнет. Вторая, побочная, займет ее место. Человечество будет помнить и почитать своих патриархов.

Мое имя люди забудут. Но это для меня не столь важно.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №130. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".