Классный журнал

Татьяна
Гончарова

Богиня янтарной сосны

Сами того не зная, мы можем убить какое‑нибудь важное животное, пичугу, жука, раздавить цветок и уничтожить важное звено в развитии вида. И покуда нам неизвестно совершенно точно, что наши вылазки во времени для истории — гром или легкий шорох, надо быть чертовски осторожными.

Рэй Брэдбери

Походы — с точки зрения любителей этого дела — тема, затертая до дыр: философия, идеология, эстетика, романтика. Щедро нашпигованная штампами, типа «усталые, но довольные, мы возвращались домой». Ранние впечатления об этом — ну страшный сон!

Я не понимала, не верила, что поход может быть радостью.

Меня, которая мечтала о дворянских корсетах, утягивали этим ужасным рюкзаком и, как дрессированного мишку, тащили в лес.

«Походы» с родителями‑биологами помню хорошо. Бесконечная дедовщина. Ну, идем на место. Мало того что ты сам размером с собственный рюкзак, так еще тащишь что‑то из общака. Например, канистру с водой.

Пришли. Взрослые, конечно, делают самое трудное: заваривают чай, пьют его и потом все вместе тихо смотрят на костер. Между тем непрерывно звучат указания: «Дети! Быстро ставим палатки, младшие — надуваем матрасы, старшие — в лес за хворостом, девочки — соберите литра три черники к обеду».

За едой у взрослых свой важный разговор о том, что творится в лаборатории. Кто уехал навсегда, сами знаете куда, а кто, может, еще и вернется.

Дети в разговоре не участвуют. Ты, тихонько погасив фонарь, крадешься к палатке, но даже не знаешь, что давно находишься под прицелом: «Э‑э‑э‑э! Куда пошла? Бери КЛМН (по‑походному — кружки, ложки, миски, ножи), спускайся к ручью и мой песочком без мыла, чтобы не портить природу».

И вот ты домыл 35‑ю миску, уже разогнулся, уже хотел было постучать палкой по воде или поджечь подошву… на крайняк — оборвать лапки водомерке или накормить лягушку комаром, как получаешь «контрольный в голову»: дежурный по кухне подтащил котлы из‑под супа и каши с тушенкой…

С околевшими от холодного ручья руками добираешься до палатки. Там эвакуируешь скопившуюся агрессию на десяток комаров. Заправляешься в спальник. Только закрываешь глаза, и — бац! — уже утро.

Дети! Подъем и марш на кухню — помогать дежурным! Взрослые уже задумчиво стоят вокруг костра, пьют чай. Обсуждают дела в лаборатории. «О! Молодец, что пришла. Дуй за хворостом!»

Биологи, зоологи, геологи, между прочим, аристократия. Они не в походе, они в экспедиции. А походники — мещанские представители антропогена, которые пытаются искусственно вырваться в предыдущий период, чтобы и там наследить… нагадить. Растоптать бабочку.

Так я запомнила эти снобские разговоры у костра. А сама мечтала о «настоящем походе». Вон, народ на том берегу рыбачит, хохочет. Почему там лучше было, непонятно, но уж ясное дело, хуже, чем в экспедиции, быть не могло.

Пятница. После обеда. Гора рюкзаков на платформе, толпа кудлатых подростков. Самый мелкий дремлет, облокотившись на чью‑то коленку. Гитары, кружки, прикарабиненные к карманам. Взрослые, одетые и экипированные как Жак Паганель при вылазке на берега Патагонии: острый взгляд, мягкая поступь, высокая грузоподъемность, отсутствие макияжа и маникюра…

На платформе пригородных электричек их недолюбливают. Слишком одухотворенные лица, слишком много места занимают, слишком безразличны им современные вайбы и тренды. Друидов из себя строят. Хтонические божества какие‑то. Они выше, знаете ли, прогресса. Телефоны им помешали. И новости… В общем… правоверных походников не спутать. Ну, секта, одним словом.

Спрашиваю девочку с косичками и томом «Биология» Вилли (ни дня без строчки), как найти руководителя похода.

— Лену? Лена — наша богиня. Вы что, не видите здесь богиню? Ну вон же!

Точно — секта. Богиня оказалась миниатюрная, голубоглазая, юркая, четкая.

Тихо, спокойно проверила документы и билеты, всех пересчитала, кому‑то подстроила гитару, кому‑то вытерла нос, ребенку — пряник, взрослому — спазмалгон. Какая‑то вездесущая эта Лена.

Сели в электричку. Точнее — впихнулись. Экспресс‑перекличка. С нами:

Олег — четвертый курс химико‑технологического, специализация — разработка лекарственных препаратов. Его лаборатория занимается экстракцией биологически активных веществ из растительного сырья и синтезом препаратов путем разработки новых химических технологий. Мечтает работать с орфанными заболеваниями;

Дмитрий — четвертый курс биофака МГУ. Занимается исследованием перераспределения электронных плотностей при сборке супрамолекул, типа биотиновых конструктов;

Соня — студентка второго курса РГГУ, факультет фундаментальной и прикладной лингвистики;

Маркус — парнишка с аккуратной прической. Очень боится пауков. Поехал в лес прорабатывать фобию;

Марина — бабушка Маркуса. В прошлом физик‑ядерщик, потом финансовый директор крупной фирмы. Сейчас просто бабушка. В походы ходила сначала с сыном, теперь — с внуком.

С нами еще с десяток школьников. И Елена Губарева, которую девочка Сима назвала «богиней», руководитель мини‑экспедиции в Подмосковье.

— Вы не представляете, — тараторит Сима, — Лена — это все. Она — смысл моей жизни. Я только и мечтаю, чтобы она взяла меня в поход. Я готова идти за ней куда угодно. Знаете, я не шучу. Хоть в горы, хоть в тайгу, хоть в Подмосковье.

Едем под Серпухов. В этот раз — просто поход выходного дня. Лена, оставив свой рюкзак вместе с другими где‑то в тамбуре, потихоньку подсаживается к каждому участнику экспедиции.

— Ну что, Лаврентий, как мама? Как братья? Маша, в обществе говорят вслух, шептунов — на мороз. Сима, с тебя походный торт. Саша, объясни девчонкам про самолет, который ты собрал. Ты споешь нам на гитаре вечерком? Петя, ты пристроил паука? Архип, я посмотрела, на том болоте была не пеганка, обычный нырок. Ульяна, ты уникум нашего времени. Читаешь бумажные книжки. Что там у тебя? Ну ладно, ладно, не смотрю…

Движение, в котором Лена организатор и руководитель походов, возникло в постперестроечные времена. Назвали движение «Дерсу Узала» — в честь знаменитого проводника, охотника, жителя леса, участника многочисленных экспедиций, организованных в начале XX века исследователем и географом Владимиром Арсеньевым. Такой реальный Гайавата из нанайского племени, обожавший природу, лес, глупо погибший из‑за предмета цивилизации — ружья, которое ему подарил Арсеньев.

В основе создания детского туристического движения была довольно утопичная идея, но, как ни странно, она на долгие годы вдохновила тогдашних школьников, «а также их родителей». А давайте все будут приносить какую‑то пользу обществу, вести дневник про то, кто что надоброделал…

А потом победители бесплатно поедут в потрясающую поездку — в горы, в тайгу, в степь. В компании с биологами, химиками, орнитологами, зоологами подростки сажали цветы и деревья в парках, работали на реставрациях и раскопках, мыли пробирки в лабораториях, чистили лес, помогали «особенным» детям и старичкам (тогда в этом смысле все было проще), а потом самые осознанные тимуровцы отправлялись в походы с лучшими представителями научной интеллигенции страны. А потом… Потом они каким‑то удивительным образом сами становились научной интеллигенцией и уже своих детей отправляли в походы с Леной.

Дальше, как в мультфильме про осьминожек, все перемешались — ученые и тимуровцы, дети ученых и дети тимуровцев. Создалось большое походное сообщество, которое, конечно, не единственное в России. Но Лена продолжает возить народ по заповедникам, смотреть перелеты птиц в степях, цветение мака на Кавказе, следы медведя в горах, считать сусликов в Калмыкии. Последние 20 лет она все время занимается тем, что кого‑то куда‑то ведет. И хотя Лена замужем, и у нее два сына, и сама она ученый‑зоолог, за спиной МГУ, кафедра зоологии позвоночных… и есть чем, в общем‑то, дома заняться, и внуки уже подоспели, даже трое…

И все‑таки наступает момент, когда она собирает рюкзак и уходит куда‑то. Выглядит эпически: женщина, одна, ведет группу молодежи в лес. Но нет. Все строится не на оголтелом бесстрашии, а на давнишней и доброй дружбе с местными проводниками, лесниками, егерями, инспекторами заповедников.

— Я никогда не хожу одна, у меня всегда должны быть какие‑то мужики, которые либо с ружьями, либо с пугалками — там, от медведей, кабанов. Знают все эти тропы, болота, обрывы. У них своя жизненная философия, свое отношение к людям, к миру, и она такая очень жизнеутверждающая, общечеловеческая. Опыт той жизни, когда я студенткой ездила одна, мне очень пригодился. И ни разу меня никто пальцем не тронул. Не обидел. Помогали и помогают — дают лошадей, ослов, верблюдов. Они такие понятные, простые очень…

Предварительно, еще дома, Лена перепроверяет, перескладывает спальники с ответственностью, будто это парашюты, а не одеяла на синтепоне. Смысл понятен: чтобы в рюкзаках места меньше занимало. С друзьями студентами выходит на газончик у дома. Ставит палатки, проверяет колышки, дырочки, молнии.

— Походы? Они заканчиваются, исчезают постепенно. Ну, вот раскладываем мы во дворе палатки. Через 15 минут прибежал «управдом». Вообще, нормальный мужик. «Лен, мне доложили, что здесь либо цыгане, либо кто‑то пикет устраивает». — «Саша, прости, мы тут палатки проверяем, все нормально». И пока мы это все делали, к нам подходили наши подростки, которые всегда тусят тут, во дворе. Взрослые, классные, парни, девушки. А можно поможем? Помогайте. А можно в палатку залезть? Залезайте. Ни один из них ни разу в поход не ходил. Не знают, что это. Ну, понятное дело, потом у них селфи: вот я в палатке, вот мне хорошо, вот я тут ее ставлю. И пошли пиво пить. Не цапануло. Не спросили — чего, куда?.. Да и родители больно тревожные сейчас. Пусть лучше пьют пиво, но под присмотром.

До стоянки, где будем раскладывать лагерь, часа полтора пешком. У нас нулевая категория сложности (а их в походах шесть), но все равно, пару раз получив по лицу отпружинившей веткой, накормив десяток зверских, явно на стероидах комаров, выпив за первые полчаса всю воду из фляжки, я уже хотела попросить выслать за мной обещанную на «крайний случай» «Ниву» местного егеря, решив, что он, «крайний случай», уже наступил.

Чуток притормаживаю, чтобы дождаться Лену.

— Почему мне так нужна природа? Не знаю. Выросла я в лесу. Село в Орловской области. Деревенские бабка с дедом. Мама моя, Валентина Егоровна, родилась 22 июня 1941 года. Еще у нее были два брата и сестра. И, как мама рассказывала, их угнали немцы. Все село взяли в заложники, и наши не могли их бомбить. И маму мою новорожденную бабушка несла за пазухой по лесам, по полям, по болотам. Ну а потом все‑таки их отбили. И они, уцелевшие, вернулись домой.

Мама выросла. И стала фельдшером. В 16 лет она приняла свои первые роды на дому. Это была двойня. Она не считает это чем‑то великим. У нее была лошадь… подвода. Она на этой подводе сама ездила по лесам, потом на вечерке познакомилась с папой. Это не редакция газеты «Вечерняя Москва», это такая деревенская дискотека. Все на лавках сидят в избе… гармонь и все дела… В общем, все как в советских фильмах. Папа был инженером на железной дороге. Но он так любил лес, все время таскал меня за собой.
 

Лена останавливается, просит всех тормознуть и обратить внимание на какое‑то пищание в кустах. Все, конечно же, сразу, без запинки, сообщают, что это сова‑сплюшка. Действительно, как это можно не знать?

На биологическом факультете Московского университета Лена очень хотела заниматься птицами.

— Но получилось забавно. Вот первый курс. Мы ничего не знаем. И я хотела попасть в научную группу к доктору наук Рюрику Львовичу Беме. Мне показали, где его кабинет. И я побежала к нему проситься. Многие к нему хотели. Сидит дядька. Серьезный такой. Вот, здравствуйте, говорю, я такая‑то, очень хочу у вас работать. О, как здорово, давайте, замечательно, приходите. Договорились. А потом оказалось, что я спутала, что это был не орнитолог Беме, а другой профессор. Который изучал дыхание мышей. Почему‑то никто не хотел к нему идти. Мне его стало жалко, и я осталась у него.

В МГУ тогда была дружина по охране природы. Лена была в секции по проектированию заповедников. И плюс практика, «полевые работы».

— Четыре сезона ездила на острова Курильской гряды. Курсовую писала, потом диплом. Кстати, вы правы, мы были снобами, потому что считали себя небожителями. Делаем науку! Ради этого можно потерпеть бытовые неудобства — «сырая палатка и почты не жди…». Звонишь в заповедник. Говоришь: вот я студентка такая‑то. Можно? Были небольшие суточные, билет туда‑обратно оплачивали. И еще тогда можно было брать много‑много спирта. Литра четыре спирта всегда было с собой, потому что его можно было дать вертолетчикам, и тебя забрасывали на другой конец острова. Пускали ночевать в красный уголок.

Лена изучала на Курилах морфологические и генетические особенности островных популяций серых крыс. Неужели серых крыс нельзя изучать где‑то поближе?

— Я благодаря им весь Дальний Восток объездила. Подаешь заявочку: хочу на Курилы крыс изучать. И тебе говорят: ладно, езжай, девочка. Я их изучала в Васильевском заповеднике, в Подмосковье, в Прибалтике. Фиксировала норки, прогрызы по всей стране. По дороге на другие стоянки заезжала. Тут экспедиция клещей энцефалитных типирует, тут данные по чуме можно пособирать. Кстати говоря, Подмосковье до какого‑то момента было самое неизученное место в плане биологии, зоологии. Всем же хотелось путешествовать, а под носом — неинтересно.

Что было потом, в конце девяностых… Из друзей‑единомышленников кто‑то уехал и не вернулся. И теперь изучает крыс в Йеллоустоунском заповеднике или прямо на Манхэттене. Кто‑то ушел в коммерцию. Фармацевтические фирмы, ветклиники, лаборатории по синтезу дорогостоящих гербицидов. Лена не уехала и в коммерцию не пошла. Но у нее родились дети. И настала пора их вести в лес, а тут и друзья, и студенты, и их родители подтянулись. Люди оказались интереснее крыс. Вот такой осознанный дауншифтинг: вместо научной славы, открытий, публикаций, упоминаний — обычные походы. С детьми и взрослыми. И это после элитного биофака? Что‑то тут не то.
 

— Ну почему, я занималась какое‑то время ВИП‑экотуризмом. Я сопровождала сплав каких‑то топ‑менеджеров. Сплавлялись на катамаранах. Как это ни символично звучит, гребли они неплохо. А я у них была и поводырем, и поварихой… Ну очень странный контингент. Взрослые парни — дрова собирать не будем, картошку не почистим, санитарную ямку не выкопаем. Вот поднялись на гору. Красивейшее место. Один из них ногу натер. Все спустились вниз… А мы с ним сидим и ждем, пока у него нога перестанет болеть. Три часа его все внизу ждали. Потом я разобралась, зачем это все было: старшие коллеги решили им мир показать. Какой он бывает — вот такой, простой, красивый. А он им был не нужен. Они не хотели выбираться из привычных ценностей. Потребовали ВИП‑домики, ВИП‑обслуживание, ВИП‑девочек. В общем, я решила, что больше не хочу заниматься ВИП‑экотуризмом.

Все это Лена рассказывает, по ходу занимаясь хозяйством: разбирает общак, разжигает костер, назначает дежурных, варит кашу. Мужиков отправила рыть яму за кустами для «биологического мусора» и прочих нужд. Детей — за хворостом. Ты — сдвинь палатку, чтобы сухая сосна не придавила. Ты — закрой молнию, чтобы комары в дом не налетели. Маркус, возьми фонарь и найди у меня в рюкзаке справочник насекомых, посмотрим, кто это тебе в носок заполз. Пробежаться еще надо вокруг — на предмет следов зверья. Бывало всякое — лес, он и есть лес. Но научиться в нем жить, выживать можно и нужно. Научиться не бояться леса, темноты, звуков и теней тоже вполне реально.

— Готовимся к апокалипсису?

— Нет. Готовимся к тому, чтобы в любых экстремальных ситуациях дети, взрослые — все — не теряли разум. Чтобы не паниковали, садились, думали и начинали осмысленно действовать. Потерялся в метро, лифт застрял, экзамен провалил, заблудился в лесу. Ногу сломал, стал замерзать в горах… Заболел, в конце концов. Тяжелая болезнь — это тоже экстремальная ситуация. Нужно учить мозги не метаться. Сразу заниматься делом. И детям это, кстати, дается легче, чем взрослым, почему‑то.

Ну, вот тут — я учу их строить шалаш. У нас даже игра такая есть — выживалка. Отвожу их в лес на сутки. И там они налаживают быт. Очень люблю проводить вот этот курс по выживанию в дикой природе. Мы их там разбиваем на племена, оставляем одних, и они сутки там живут. И дальше там удивительные вещи происходят. У нас в одном племени была партократия. Другие хипповали. Принимали всех, кто к ним приходил. Жгли костры, веселились, песни пели, им было хорошо. Еще там в одном племени был вождь, который выдавал через каждые 15 минут всем по ложке сгущенки и считал, что это правильно. Ну, и таких вещей очень много вылезает, странных очень. И вот тут мы, взрослые, разбираем с детьми, что, зачем, почему, как дальше.

В «Дерсу Узала» представлена вся поколенческая линейка — от бумеров до зумеров. Дети в походе — основные Ленины друзья и партнеры. Если ты можешь сам нести свои вещи, долго идти и не ныть, этого достаточно, чтобы тебя взяли. Едут и взрослые. Но их просят об одном — ну хоть какое‑то время частично побыть детьми и постараться никого не воспитывать.

Поход — это не про военную дисциплину. Это, скорее, как психоанализ, где чрезвычайно важен сеттинг, а не беспрекословное подчинение. Создаются искусственные условия для того, чтобы возникло доверие. Но чудо самосознания произойдет только при соблюдении сеттинга. В случае с походом — помогать младшему или слабому, делить все поровну, колбасу под подушкой не прятать, запалился — поделился. Не заставлять себя ждать.
 

Кажется, ужин готов. Все как положено: по миске каши с тушенкой, по бутерброду с колбасой и по конфете.

— Маша, зови всех есть. Ты — дежурная, почему хлеб не порезан? Почему вода не кипит в котле?

— Потому что я тупой и злобный подросток, — ерничает пятнадцатилетняя Маша и раздувает что есть силы огонь.

Кажется, походы — чисто советское наследство. Но нет, у скаутов, европейских и американских сиблингов наших походников, все примерно так же, но обязательна религиозная составляющая. Организованы обязательные службы, которые проводит «полковой священник». В нашем случае друг, духовник, проводник в экосафари, сталкер — Лена. Когда же мы придем, думаю я, в комнату счастья? Внешне все знают, как она выглядит. Декорации прежние. Костер. Вокруг — человечки. Стена леса. Иногда — тишина. Иногда — шепот. Иногда — смех. Шестиструнка пошла по рукам. То «Милая моя», то «Группа крови на рукаве». Тут могут быть нюансы. Ну и что?

Дима, Олег и Соня здесь для того, чтобы помогать Лене. Возможно, потом они поведут свою группу. Дима и Соня в «Дерсу» лет с десяти.

— Понимаете, поход — это полный сброс масок и стандартов, которые есть у нас в городской жизни, — размышляет Олег.

— Например?

— Ну, например, в городе мы можем взять и приготовить себе на завтрак не манку на сухом молоке, а какой‑нибудь вкусненький омлетик с бекончиком. В походе такой возможности нет. Здесь исходишь из того, чтобы у тебя была максимальная калорийность еды относительно ее массы и объема, которые она занимает в рюкзаке. И ты действительно вынужден приучаться к трудностям. Тебе приходится бороться не только с выгоранием на работе, но и с тем, что сосед по палатке лягнул тебя ночью, а ты и так был злой и на следующий день на соседа просто срываешься.

Собственно говоря, — продолжает он, — задача в том, чтобы научиться говорить открыто. Развивать этот навык. Это было мне привито в детском возрасте, в походах.

Конечно, конфликты бывают: кто‑то не так сказал, кто‑то не так посмотрел, кто‑то был груб, кто‑то был, наоборот, излишне тактилен. И чтобы возразить, выразить негодование, нужно уметь общаться. Для меня это не только про отдых от избытка цифрового мира, это еще и классное образование. Почему бы и нет? И еще для многих это шанс заново заявить о себе. Стратегии общения, особенно в детских коллективах, всегда таковы, что сложно изменить какое‑то изначально сложившееся представление о себе. Здесь ты, по сути, новенький. Ты можешь тут родиться заново как личность. Я не шучу!

Лена привалилась к «янтарной сосне», хлебнула «чаю с иголками».

— Ну пожалуйста, — говорит, — не надо из меня вытягивать всякие приторные душещипательные лозунги. Ну да, да! Я — сумасшедшая, я верила в то, что получится что‑то невероятное. Что я смогу построить, ну, хотя бы улучшить мир. Найти свое место в жизни, помочь другим. Создать ту среду, в которой будет комфортно жить самой, моим детям и внукам. И этот мир на самом деле можно построить. Это возможно! Единственное, что мы можем сейчас, — это строить свои такие вот миры. Свои комнаты счастья. И ходить друг к другу в гости.

— Лена, — говорит бабушка Маркуса, — дай‑ка я свистну в два пальца, подсоберу народ на посиделки. Э‑э‑э‑э‑эх! В лесу можно.

И свистнула. Так, что листья с кустов облетели.

— Лена, когда поедешь в поселок за продуктами, обязательно возьми меня с собой, — просит Лаврик. — Мне нужно маме сережки купить. Как же я с пустыми руками из леса вернусь?

— Лена, Лена, — шепчет двенадцатилетняя Шура, — Егор… он сказал, что любит меня. Он полюбил меня. Это правда? Он ведь не обманывает меня?

Прижались друг к другу две девчонки лет восьми. Одна другой — тихонько:

— А ты знаешь, я в Бога верю. В церковь хожу.

— А я не люблю большие коллективы, — отвечает вторая.

— Я и молитву знаю, — продолжает первая, прижимая к груди замызганного плюшевого мишку, — каждый вечер говорю: «Ангел мой, побудь со мной, а ты, сатана, отойди».

Вторая застыла в недоумении.

Первая тихо вздохнула и добавила:

— Вот только мишка у меня… неверующий.

В Москве на платформе девочку встречала мама. Они шли за руку. Девочка сама несла свой рюкзак. К рюкзаку был накрепко привязан неверующий мишка.


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №129. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".