Классный журнал

Леонид
Ганкин

Вперед и с пенсией

Пусть скажут, что у меня вульгарный вкус, я даже не буду спорить, но палатки, кипящий на огне котелок, картошка с тушенкой, звезды, горящие высоко над темными кронами деревьев… Люблю я все это. И главное, конечно, песни под гитару у костра. Возможно, я и на гитаре-то начал играть как раз для того, чтобы вот так перебирать струны и петь что-то романтическое или веселое, глядя на отблески костра на лицах друзей и подруг, на их то грустные, то смеющиеся глаза, в которых пляшут огоньки пламени…

Все началось с моего первого похода. Впрочем, если быть абсолютно точным, то это был не совсем поход, а туристический слет школ Москворецкого района. Меня, восьмиклассника, взяли туда для того, чтобы я сделал отрядную стенгазету. Утром, после ночевки в палатке мне выдали кусок ватмана, авторучку, цветные фломастеры и сказали: «Работай». Провозился я до обеда, из-за чего так и не увидел проводившиеся на большой поляне спортивные состязания. Но на концерт художественной самодеятельности я все же попал. От нашей школы на нем с успехом выступили десятиклассники — трое гитаристов во главе с Лешей Макаревичем, старшего брата которого все знают. Мне особенно запомнилась в их исполнении «Песенка велосипедистов»:

Солнце на спицах, синева над головой,

Ветер нам в лица, обгоняем шар земной.

Ветры и версты, убегающие вдаль.

Сядешь — и просто нажимаешь на педаль.

Даль-даль-даль-даль.

Даль-даль-даль-даль.

Ребята пели не только на концерте, но и накануне у костра, в электричке и вообще, как только возникала какая-то пауза. И вокруг всегда собирались благодарные слушатели и, конечно, слушательницы.

Сказать, что это произвело на меня глубокое впечатление, — ничего не сказать. Я был потрясен. И мне отчаянно захотелось научиться играть на гитаре.

Примечательно, что первый шаг к овладению этим инструментом я тоже сделал в турпоходе, куда отправился ровно через год вместе со своими друзьями по районному комсомольскому штабу.

Подозреваю, что даже многие из моих ровесников никогда не слышали об этой структуре, а те, кто помладше, и подавно. Объясняю для всех. Районные комсомольские штабы (сокращенно РКШ) создавались при райкомах комсомола главным образом для того, чтобы доводить распоряжения районного комсомольского начальства до комитетов комсомола школ.

Каждая школа района делегировала в РКШ по два своих представителя. От нашей школы в какой-то момент ими стали мы с моим одноклассником Васей. Каждую неделю мы вместе с ним или поодиночке ездили на трамвае на улицу Бахрушина, где в Доме пионеров проходили заседания штаба. Как ни удивительно, о них у меня сохранились теплые воспоминания. Особенно запомнилось неформальное общение с другими «штабистами».

А ребята в штабе были разные, в основном попроще, чем в нашей 14-й спец-школе «с преподаванием ряда предметов на английском языке». С разношерстным социальным составом штабистов связана одна любопытная история.

Как-то осенним вечером мы шли куда-то по темному переулку с моим другом и одноклассником Мишкой и двумя ребятами на класс младше нас. И вдруг мы услы-шали свист, и от стены дома впереди отделились темные фигуры. Навстречу двигались два рослых парня, один — вообще мордоворот. В тот же момент с противоположной стороны переулка к нам направились еще двое. Встреча с незнакомцами поздним вечером в тихом, безлюдном месте не предвещала ничего хорошего. Ребята помладше принялись испуганно озираться. Мишка вопросительно посмотрел на меня и снял очки.

Первым к нам развязной походкой подошел мордоворот.

— Закурить не… — И вдруг он осекся. — Леня?

— Коля? Привет!

Мордоворот оказался моим товарищем по комсомольскому штабу. Мы пожали друг другу руки. На лицах его друзей читалось глубокое разочарование, а мои спутники с облечением выдохнули.

— Лень, двадцать копеек не найдется? Я отдам…

Двадцать копеек в те времена стоила кружка пива, а обед в школьной столовой — тридцать копеек. Так что нельзя сказать, что для нас, школьников, это была смешная сумма. Но и неподъемной она тоже не была.

Я запустил руку в карман и выгреб имевшуюся мелочь. Двадцать копеек нашлось, и наша группа поспешила ретироваться, а мой знакомец с друзьями, как я понимаю, продолжил охоту на припозднившихся прохожих.

Но вообще-то народ в комсомольском штабе, за редким исключением, подобрался душевный, и общались мы с удовольствием. Одной из наших функций было участие в проведении районных мероприятий: пионерских сборов, комсомольских слетов, дней знаний. По окончании подобных тусовок мы обычно возвращались на базу — в Дом пионеров, где устраивали танцы — среди штабистов было немало симпатичных девушек — и тайком от руководства штаба занимались совместным распитием спиртных напитков.

Особенно запомнились ежегодные шест-вия учащихся школ района, которые проводились 22 апреля, в день рождения дедушки Ленина, перед памятником вождю возле бывшего завода Михельсона, где, как нас учили, в 1918 году эсерка Фанни Каплан стреляла в Ильича.

На одном из таких мероприятий я выступал в роли диктора. «По площади проходит колонна 729-й московской школы. Учащиеся этой школы победили в районном конкурсе сочинений на тему “Делу Ленина верны”. Пионеры и комсомольцы 729-й школы собрали столько-то тонн металлолома и столько-то тонн макулатуры…», — зычным голосом вещал я в микрофон.

Поначалу день был солнечный и теплый. На нас, штабистах, были только белые рубашки с комсомольским значком и — в зависимости от пола — темные брюки или юбки. Но потом небо потемнело, и хлынул сильнейший и к тому же очень холодный ливень. Мы стойко выдержали всю церемонию, а когда она закончилась, бросились к остановке трамвая, откуда доехали до Павелецкой и забежали в подвальчик, где продавали вино в разлив. Выпили там по граненому стакану красного крепленого вина, и всем сразу стало хорошо и тепло. Мы назвали эту акцию «Ленин в разливе».

Но я-то хочу рассказать о походе, в который в майские праздники пошли мы со штабом. О том самом походе, в котором я впервые понял, что такое адский холод, и в котором я впервые взял в руки гитару.

Подготовились мы к нему из рук вон плохо. Ладно-то мы — мальчишки и девчонки, — но как такое легкомыслие могли допустить взрослые руководители штаба? Мы взяли с собой всего две палатки, куда помещалась ровно половина личного состава, и совсем не взяли спальных мешков. Ну, и по закону подлости ночью, конечно, ударили заморозки.
 

Хотя поначалу все шло хорошо. После длинного, но неутомительного перехода мы вышли к живописной поляне с оборудованным местом стоянки — кострищем и импровизированными скамейками, сколоченными из досок и бревен. Было где поставить палатки: торчащие из земли колышки говорили о том, что недавно здесь останавливались на ночевку туристы…

Когда стемнело, началось самое главное в походе: потрескивающие в костре поленья, та самая тушенка с картошкой, удивительно вкусный чай из железных кружек, заваренный водой из родника. Ну да, и водка — как же комсомольцам без нее. И, конечно, песни под гитару — с примитивной мелодией, наивными словами, но так бравшие за душу:

Люди идут по свету…

Им вроде немного надо —

Была бы прочна палатка,

Да был бы нескучен путь!

Но с дымом сливается песня,

Ребята отводят взгляды,

И шепчет во сне бродяга

Кому-то: «Не позабудь!»

Когда наступила ночь, девушки ушли в палатки, парни остались у костра. Тем временем становилось все холоднее. Судя по тому, что к утру трава покрылась инеем, температура опускалась ниже нуля. Кому-то удалось уснуть на досках — как впоследствии выяснилось, зря: все, кто в ту ночь спал под открытым небом, подхватили сильнейшую простуду.

Огонь, который мы поддерживали всю ночь, спасал мало: я старался придвинуться поближе к нему, но от пышущего жаром костра было больно лицу, а в это время спину сводило от дикого холода; я поворачивался к огню спиной, и тогда мерзли лицо и грудь — так, что перехватывало дыхание. Отчаянно хотелось спать, но заснуть было невозможно. Я слышал, что охотники зимой в тайге спасаются от мороза, напрягая мышцы, и с переменным успехом пытался повторить этот трюк — тогда на какое-то время становилось легче.

Впоследствии я где-то прочитал, что ветераны войн, вспоминая о лишениях, которые им пришлось пережить, едва ли не главным испытанием походной жизни называли холод: от него никуда нельзя было деться, и он вызывал невыносимые страдания. Как мне это было понятно…

А потом понемногу начало светать и появилось солнце. Я встал и пошел ловить его лучи, просвечивающие сквозь стволы деревьев. Понемногу согреваясь, я вдруг подумал, что, пережив такой холод, я, наверное, больше никогда в жизни не буду жаловаться на жару.

Я слушал пение птиц, вдыхал лесные запахи и понемногу впадал в состояние абсолютного блаженства. И тут я заметил, что со стволов берез льются тонкие струйки. Такого я не видел никогда — ни до, ни после того памятного утра. Я подставлял рот под стекающие струйки и пил удивительно вкусный березовый сок…

К месту нашей стоянки я вернулся, когда оттуда стали доноситься голоса проснувшихся друзей и запахло едой. Но есть не хотелось. Я залез в одну из освободившихся палаток и крепко уснул. А когда после полудня вылез, увидел лежащую рядом гитару. Она принадлежала Игорю, фамилии не помню, которого я попросил показать мне аккорды.

Я терзал гитару несколько часов — до кровавых мозолей на подушечках пальцев левой руки, — но к вечеру уже мог что-то изобразить.

В свой следующий поход я кроме рюкзака нес еще и гитару.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №129. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".