Классный журнал

Игорь
Мартынов

Семнадцатый маршрут: вокруг да около

Сестрорецк—Ильичево: разведчики, трясина, Непромокаемый киви‑киви и Неисправимая мартышка

…Все начинается с болот. Можно приукрасить маршрут и сказать: все начинается с Разлива, с беглого Ильича в парике на антресолях у рабочего Емельянова… Но нет, все начинается с болот, а рабочий Емельянов, приютивший вождя, получит срок от кормчего.


 

Здесь все не то, чем кажется: названия переходящие, Репино — Куоккола, Келломяки — Комарово, Приозерск — Кексгольм… Границы ломки, цели расплывчаты, и только вороны летают прямо. Что может быть кривее и извилистее местных троп? Точно змея проползла, да, кстати, вот она — гадюка обыкновенная, укус не то чтобы совсем смертельный, но и не совсем не. А попробуй пройти прямее — проплутаешь без толку и опять угодишь на ту же извилистую тропу. Махнув через кочку, муравейник, валежник, зависаешь, как в стоп‑кадре, в самоидентификации: мы — вечно павшие, но и вечно живые. Мы — ветераны игр доброй воли. Мы — голубь мира с кровавым орлиным клювом. Поначалу слегка звеним — позваниваем, как в жести леденцы, обнюхиваем местность, играем в индейцев и разведчиков, в Остроглазого волка и Неисправимую мартышку, но пройдет немного лет — и вот уже несемся в бешеном марш‑броске как минимум в области Марса, а то и шире бери.

Сто десять лет назад в желтых галстуках и широкополых шляпах те, кто первее первых, сошли с поезда на платформу в Сестрорецке — тут и доныне ничего не изменилось, та же одноколейка и в дюны Финского залива уходит состав. С первого раза поход не задался: не хватало палаток. Шеф конкурирующей дружины («потешных») сказал: палаток не дам. Но учитель латыни, вожатый скаутов Василий Янчевецкий (позднее исторический писатель Василий Ян) подключил родительский ресурс, ибо что бы ни говорили про идеи скаутинга, пионерии и прочих летних лагерей — в основе, конечно, коварный умысел родителей сослать куда‑нибудь на лето своих любимых boys (gerls тоже в скауты принимали), да так еще, чтоб они там обучились посуду мыть, штопать носки и подследники, а еще (но это опционально) вязать узлы, сигнализировать флагами, дымом, огнем, азбукой Морзе… Конечно, все во имя и во славу — царя ли, партии, экосистемы: пафос всегда найдется у предков, когда на кону целый сезон свободы от чад. В общем, нашлись палатки, и где‑то под Куокколой разбили лагерь. Наш предшественник, столичный репортер рапортует из 1915 года: «Мы прошли несколько саженей, и скоро меж деревьев я увидел развевающийся на флагштоке русский флаг и белеющие палатки. Очевидно, заметили и нас. Раздался свисток, и на площадке лагеря замелькали маленькие фигуры в куртках защитного цвета. Старший скаутмастер улыбнулся:

— Только не подумайте, что мы — “потешные”. У нас есть дисциплина, мы учимся строю, разведческому шагу, но далеки от того, чтобы обратиться в хорошо марширующих солдат. Да и вообще, это игра не в солдаты, а в разведчики».

Фельдфебельский формат в России не прижился: скауты выиграли у «потешных», потому что играли. На слуху были такие истории. Генерал возвращается домой верхом и слышит откуда‑то сверху крик своего сына: «Папа, я тебя застрелил! Хороший разведчик смотрит не только вокруг, но и вверх, а ты меня не заметил!» Генерал поднимает голову и видит мальчика, сидящего на дереве, а еще выше, почти на верхушке, его новую гувернантку. «Ради всего святого, что вы там делаете?» — изумляется генерал. «Учу его быть разведчиком», — отвечает девушка.

Но вернемся в первый лагерь. Заглянем в палатку: «Все чисто и опрятно. У каждого свой соломенный тюфяк, на котором постлана постель, с байковым одеялом и подушкой в изголовье. Посреди лагеря, отгороженный деревянной загородкой, протянулся длинный стол, сколоченный из двух досок, установленных на бревнах. Это их столовая и обеденный стол. Рядом с ним из ящиков устроен шкаф из двух отделений, где помещаются кухонная утварь и столовая посуда. Немного поодаль от площадки, под песчаным откосом, пылал костер, над которым на перекладине висели два котла и готовился обед. Несколько мальчиков суетились около него. Одни подкладывали ветки в хворост, другие заглядывали в котлы и мешали в них ложками».

Но вот наступает торжественный момент. «Мальчики выстроились в шеренгу с поднятыми руками для салюта. Старший вожатый подошел к ним.

— Будь готов! — сказал он мальчикам.

— Всегда готов! — звонко и весело крикнули мальчики».

Большевики не очень напрягались, создавая пионерию. «Будь готов!» — «Be prepared!» — BP — первые буквы клича совпадают с аббревиатурой фамилии основателя скаутского движения британского полковника Баден‑Пауэлла. Его «Скаутинг для мальчиков» по продажам в прошлом веке уступал только Библии, и автор бестселлера стал самым читаемым британцем после Шекспира. Начиналось все с игры, с эксцентрики, когда полковник сидел в осаде в британской крепости Мейфкинг в Южной Африке, на территории Капской колонии. Шла Англо‑бурская война, ставшая для империи кошмаром: выяснилось, что фермеры‑буры способны воевать с регулярной армией на равных. Осада Мейфкинга продолжалась семь месяцев, и Баден‑Пауэлл стал ее героем: большой любитель походов, рыбалки и охоты на кабанов, написавший об этой британской забаве целый трактат, талантливый рисовальщик, рассказчик и актер, он, как потом выяснилось, сам спровоцировал грандиозную осаду, чтобы на ее фоне покрасоваться. Буров больше всего бесила привычка Баден‑Пауэлла играть по воскресеньям в поло и устраивать у них на глазах спектакли, во время которых он переодевался в бальные платья. А вот защитники Мейфкинга вспоминали, что их не так страшили буры, как неиссякаемая веселость Баден‑Пауэлла, маниакально заботившегося о поддержании духа осажденных.

Но особую известность получили созданные в Мейфкинге отряды юных разведчиков. Чтобы освободить для обороны крепости мужчин, Баден‑Пауэлл мобилизовал мальчиков‑подростков на выполнение мелких поручений. Те гордились оказанным им доверием и вскоре уже не только доставляли важные сведения о передвижениях неприятеля, но и проносили письма через кольцо осаждавших. Прообразы скаутов были и по другую сторону фронта: об этом «Капитан Сорви‑голова» Луи Буссенара.

В конце 1910 года Баден‑Пауэлл приехал в Россию, побывал на аудиенции у Николая II и увлек императора разведчеством. К революции уже пятьдесят тысяч скаутов по всей стране вязали узлы, готовили на кострах и прятались по лесам, как позже первокровный Рэмбо. Эти навыки им вскоре пригодились: в 1919 году их идеологию признали буржуазной, организацию распустили, а девиз, форму и программу утилизировали для пионерии, причем утилизацией занимался идеолог скаутизма Иннокентий Жуков. Для скаутов это было предательством идеи «длительной игры», которую сам же Жуков проповедовал до революции. «До 10‑летнего возраста, — писал он, — дети живут интересами и инстинктами дикарского периода в истории человечества. От 10 до 13 лет — охотничье‑пастушеского периода — отсюда их интерес к охоте, рытью землянок, постройке шалаша, интерес к животным и природе. От 13 до 16 лет — период рыцарского средневековья, отсюда интерес ко всему героическому, чтение Майн Рида, групповые игры в казаков и разбойников, драки. На фундаменте этих органических интересов и создана система скаутинга с ее скаутскими лагерями, беседами у костра и с рыцарскими законами и обычаями». За свое предательство Жуков получил почетное звание «старший пионер РСФСР». А скауты уходили — кто к белым, кто в эмиграцию, кто в подполье. Они пытались играть тогда, когда игра стала смертельно опасной. Еще один переметнувшийся в пионеры скаут Георгий Дитрих, выслеживая тайные организации подростков в Петрограде, обнаружил союз «Ганьямада»:

«Чей‑то голос произнес из мрака: “Йин гоньяма‑гоньяма”.

— Инвубу, — степенно ответил часовой. — Йа‑бо! Йа‑бо! Инвубу.

Приблизился неясный силуэт.

— Кто идет?

— Свой.

Глава союза — Гроза хабиасов. Восьмерка вождей руководит работой союзa. “Ганьямадовцы” имеют вымышленные имена: Непромокаемый киви‑киви, Смеющаяся вода, Даль тумана, Голос сумерек, Русский волк, Дочь лунной долины, Неисправимая мартышка, Хитрая пеночка, Пестрый дятел. Цель организации — установка связей с оставшимися в России скаутами и подрывная работа».

Оборотень проникает в самое сердце союза, и некоторое время спустя в самиздатском журнале «У костра вождей» появляется некролог: «Умер вождь союза — умер Иен‑Ганьяма! Окутанная холодным вихрем, стремительная, как ураган, налетела смерть и вырвала из рядов нашей семьи Иен‑Ганьяму. Самую сильную духом, самую бодрую, меткую в словах и на деле… Ее унесла от нас смерть. Иен‑Ганьяма поступила в 1917 году к русским скаутам. Иен‑Ганьяма была против войны, но она пошла на войну с тем, чтобы души скаутов не очерствели, не ожесточились. Иен‑Ганьяма работала по 19 часов в сутки. Когда она была больна, то почти без сил, незадолго перед смертью, она продолжала работать. Она не бросала дело. Иен‑Ганьяма писала, читала, составляла программы для занятий, отвечала на письма и наконец поехала в зимний лагерь. В зимнем лагере она и умерла. Подумайте о деле, за которое умерла Иен‑Ганьяма. Что будет теперь с нашим союзом “Ганьямадой”? Остроглазый волк».

…Непромокаемый киви‑киви и Остроглазый волк уходили за границу, в Финляндию, сестрорецкими болотами. Теперь здесь экотропа, и гид Александр (в вольное от экскурсий время блоковед, он и родился под «Незнакомку» Блока, которую прямо на родах читал отец своей рожающей жене, маме будущего блоковеда) спрыгивает с настила на утопленные в трясину жердочки и начинает постепенно, но неотвратимо всасываться. Приглашает и нас присоединиться к процеду-ре, которую называет «проба сфагнума». Но мы остаемся на тропе, ибо нам весь Карельский перешеек надо одолеть, и негоже на столь ранней стадии упокоиться в сфагнуме. Ритмично шевеля и чавкая стопами, блоковед приступает к иммерсивному прочтению «Пузырей земли», сочиненных Блоком якобы во время хождений по этим местам:

— Полюби эту вечность болот:

Никогда не иссякнет их мощь.

Этот злак, что сгорел, — не умрет.

Этот куст — без истления — тощ.

Эти ржавые кочки и пни

Знают твой отдыхающий плен.

Неизменно предвечны они, —

Ты пред Вечностью полон измен.

Блоковед Александр еще и самопровозглашенный зиждитель общества реаниматоров («не путать с реконструкторами: они про баталии и мундиры, а мы реанимируем мирный быт и праздные навыки, например правильные походы по болотам»). Распугав камышовок, гид запрыгивает обратно на настил и развивает тему:

— Наибольшую опасность представляют болота, образовавшиеся на стоячих водоемах — озерах и старицах рек. Если озеро заболочено не до дна, то покрывающая его «сплавина», состоящая из торфа, травы, мха и даже деревьев, может иметь окна и тонкие, не выдерживающие человека места. По таким сплавинам надо передвигаться с большой осторожностью; полезно нести с собой шест, который держат в руках горизонтально, чтобы задержаться за края провала. Под сплавиной может быть вода или вязкий ил. Вылезать из трясины и спасать спутника надо ползком, подкладывая жерди и ветки… Отдельно поговорим про обувь.

Александр останавливается, чтобы заострить внимание на своих нижних конечностях.

— Поскольку в блоковские времена непромокаемых сапог для болот не существовало, а в резиновых ходить неудобно, то для лиц, не боящихся пробыть весь день с мокрыми ногами, следует рекомендовать кожаные грубые полуботинки‑поршни или чирки. Вот, посмотрите на мои: это поршни из полувала, выворотные, с подбитыми подметкой и набойкой (в один слой), так как без последних поршни скоро изнашиваются. Поршни носят с шерстяными чулками до колен, поверх брюк, обвязанными под коленями шнурком или ремешком, или с портянками, сверх которых надеты обмотки или брезентовые или ровдужные отдельные голенища, завязывающиеся сзади. Поршни без голенищ закрепляются ремнем с пряжкой — видите, — идущим от задника вокруг подъема.

Александр подытоживает:

— Так или иначе, я занят реабилитацией болот. Люди сгущали и недооценивали их предвечную топкость. Но именно благодаря своей анаэробике они очищают воздух лучше всех лесов. И еще…

Блоковед оценивающе зыркнул на нас: сможем ли, готовы ли разделить его восторг?

— Утопление в болоте — лучший способ законсервироваться. Вот пример: так называемый «толлундский» человек. Знаком вам такой?

— Ничуть.

— В одном из болот на полуострове Ютландия обнаружили мужчину, который ушел в трясину примерно в IV веке до нашей эры. Тело пролежало в болоте почти две с половиной тысячи лет, но даже внутренние органы оказались в полной сохранности, годные для любой пересадки.

Мы приняли информацию к сведению и распрощались с блоковедом, обутым в поршни из полувала.

Наш путь лежит далее, вглубь Карельского перешейка. Почва становится суше и каменистее. Начинается край прозрачных озер и шустрых рек.

Ильичево—Вуокса: Tervetuloa Suomeen, линия Маннергейма, рафтинг

Второй этап маршрута: шутки в сторону. На смену реаниматорам приходят реконструкторы. Карельский перешеек — арена боевых действий, следы которых не стерлись и уже вряд ли когда‑либо сотрутся: глыбы развороченного бетона, гранитные противотанковые надолбы, ржавые гильзы, истлевшие кости — все это в открытом доступе, стоит лишь слегка отклониться от семнадцатого маршрута. С момента отделения Финляндии от Советской России назревала неминуемая схватка. Еще и до революции княжество Финляндское весьма отличалось от империи: там был собственный парламент — сейм, всеобщее избирательное право, а женщины, впервые в европейской стране, получили право участвовать в выборах. Были и глубже различия, их зарисовал Александр Куприн в очерке «Немножко Финляндии»: «Помню, мне пришлось с писателями Буниным и Федоровым приехать на один день на Иматру. Назад мы возвращались поздно ночью. Около одиннадцати часов поезд остановился на станции Антреа, и мы вышли закусить. Длинный стол был уставлен горячими кушань-ями и холодными закусками. Тут была свежая лососина, жареная форель, холодный ростбиф, какая‑то дичь, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Все это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. И тут же по краям стола возвышались горками маленькие тарелки, лежали грудами ножи и вилки и стояли корзиночки с хлебом.

Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, сколько ему хотелось, затем подходил к буфету и по собственной доброй воле платил за ужин ровно одну марку (тридцать семь копеек). Никакого надзора, никакого недоверия. Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой. Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам. Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из‑под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому — словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами.

— Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов… Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово — чухонцы.

А другой подхватил, давясь от смеха:

— А я… нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.

— Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать!»

Герой Русско‑японской и Первой мировой генерал‑лейтенант русской армии, а после 1917 года главнокомандующий Финляндии Густав Карлович Маннергейм понимал, что стремление «держать чухонцев» не зависит от политического строя в соседней стране. Он объясняет необходимость своей линии: «Я провел основательную рекогносцировку на Карельском перешейке. Этот край страны не был для меня чужим, но с этого момента он стал для меня еще более близким и дорогим. Я все больше заглядывался на разнообразие его ландшафта и любовался населявшими его людьми, которые из поколения в поколение принимали на себя бури, шедшие с востока, не теряя при этом бодрого духа и непреодолимой воли к борьбе. Карельский перешеек — замок Финляндии, наши Фермопилы: он представляет собой тесный проход между Финским заливом и Ладожским озером, шириной всего лишь 70 километров в самом узком месте. Местность для обороны весьма пригодна, ибо озера и болота разделяют перешеек на относительно легко защищаемые узкие участки».

Смешавшись с группой дикарей‑реконструкторов, заглядываем в доты, дзоты, траншеи, блиндажи и попутно узнаем, что роль «линии Маннергейма» в зимних войнах изрядно преувеличена советскими историками, не здесь были основные потери: на штурмы линии приходится треть от общих потерь. Самыми неприступными были долговременные огневые точки постройки 1938 года, «миллионники» (по количеству затраченных на постройку финских марок) Sj4 («Поппиус»), Sj6 («Torsu»). Приземистый, покрытый толстым слоем серо‑зеленого лишайника и шрамами от снарядов бетон местами откололся, обнажая ржавую арматуру, — дот не выглядит заброшенным, он выглядит спящим. Вход заварен решеткой, но рядом зияет дыра, пробитая снарядом; можно вползти. Свет едва проникает внутрь, и в первые секунды ты абсолютно слеп. Включив фонарь, лучом выхватываешь из мрака детали, надписи на стенах (явно новейших времен), скругленные стены метровой толщины, спроектированные так, чтобы выдержать прямое попадание из пушки; ниши для снарядов, ржавые трубы — остатки системы вентиляции…

Через узкую щель амбразуры открывается вид на поляну и лес. Хочется поскорее оказаться там, снаружи, на воле, но на обратном пути случилось то, что время от времени случается в узких местах: один из реконструкторов застрял, закупорив собой единственный выход из «Поппиуса». Надо признать, команда не оставила коллегу без моральной поддержки:

— Михалыч, не паникуй, будем ждать, пока ты похудеешь…

— Включай червяка, Михалыч! Как учили спелеологи: притворись червяком и мало‑помалу продвигайся.

— Михалыч, вертолеты уже летят!

— Как влез, так и вылезешь… Выдыхай!

Вскоре выяснилась причина непролазности Михалыча: камни за пазухой. Он набил под телагу бетонных ошметков, которыми планировал оснастить одну из своих дачных реконструкций. И теперь, капитально застрявший, уже не мог перейти от стадии собирания камней к их разбрасыванию: руки коротки. Надо сказать, что и мы, ставши заложниками, несколько приуныли. Ведь если бы мы ранее, как нам предлагалось, ушли на дно болот, то хотя бы имели шанс сохраниться внутренними органами для будущих пересадок, а закупоренные в бункере, кому мы такие нужны? Мобильной связи из «долины смерти» не оказалось; кто‑то сказал, что надо возвращаться к машинам и ехать в город за подмогой. Но с помощью хитрых манипуляций тело Михалыча все же удалось расплющить плашмя и выдернуть из плена почти без повреждений, только разодрав телагу.

Освобожденные, мы устремились в Лосево (Кивиниеми), где на пенных лосевских порогах реки Вуоксы как раз проходит первенство России по рафтингу. Пороги эти имеют неестественное происхождение, но возникли, что нетипично для этих мест, не вследствие боевых действий, хотя и они здесь были и описаны Твардовским в знаменитой главе «Переправа, переправа»: чудом выживший Василий Теркин именно тут выходил из ледяной Вуоксы, но в поэме действие перенесено из Первой финской в Великую Отечественную.

А пороги возникли так. В 1857 году финские строители разработали проект по спуску озер, чтобы получить судоходный путь от Ладоги к верхней Вуоксе. Из‑за обилия валунов в грунте были проведены взрывные работы с результатом непредвиденным: река Вуокса потекла вспять, сметая все на своем пути. Про судоходство, понятно, пришлось забыть, зато образовалось бойкое местечко для водного слалома с перепадом в два с половиной метра. Почти по центру из бурлящих вод выступает огромный валун, прозванный слаломистами «жандармом». Мы успели на первенство России ветеранов рафтинга, а разве мы не ветераны?! Махнем веслом и расскажем взахлеб!

«Табаньте по моей команде! Смотрите вперед, а не на воду!» — орет штурман. Впереди не просто быстрина, а настоящий водопад, река сжимается и всей массой бьет по гигантским валунам. Первый бросок — рафт носом уходит вниз, а потом встает почти вертикально на валу, и видишь перед собой не воду, а небо. И снова проваливаешься: ледяной шквал накрывает с головой, проникает за воротник гидрика… На мгновение глохнут все звуки, кроме звона в ушах. Дышать нечем. Выныриваешь, отчаянно тряся башкой, чтобы стряхнуть воду с лица, и тут же ловишь команду: «Греби! От правого!» Рафт крутит, как щепку, швыряет на вал. Работаешь веслом на инстинктах, всем телом ощущая, как лодка борется с потоком. Главное — не останавливаться. Вода кипит, бурлит и пенится… Через минуту все кончается. Выходим в «прижим», и, касаясь рукой холодной скалы, шепчешь, по‑дурацки улыбаясь: «Здравствуй, Смеющаяся вода… Здравствуй, Хитрая пеночка…»

Вуокса—Ладога: «колобок», романтика, дорога в никуда

Идем к Приозерску, к Ладоге. Сосны выше и крепче. Тропы светлее. Валуны окатаннее: вытолкнутые на поверхность еще в ледниковый период, они здесь обосновались задолго до боевых действий, до человека как такового, включая «толлундского». Повидали всякое, в том числе послевоенный — и особенно в шестидесятые — бум советского туризма. В Карелию (как и на Домбай, на Алтай) устремились романтики. Не с армейским вещмешком за спиной, а с «колобком»: первый советский рюкзак, желтый или оранжевый — его еще называли «емкость брезентовая туристская», — он был добр и бездонен, в него влезали спальник, сменка, котелок, продукты… Из‑за отсутствия каркаса все это скатывалось в кучу и превращалось именно в колобок. Как будто подушка за спиной болтается. А вот «абалак» был не такой. Его придумал и смастерил альпинист Виталий Абалаков. Культовый рюкзак особенно у горников и водников, прямоугольный, как дедовский чемодан, он шился из толстого авизента или брезента. Подвесная система — две лямки, сшитые в кольцо, и никаких поясных ремней… А навеска? Это отдельная песня! Снаружи на рюкзак вешали все, что не влезло внутрь: коврик‑«пенку», ледоруб, гитару. «Абалак» не продавался в спорттоварах, но был у каждого продвинутого туриста.

«Шестидесятники» как будто с цепи сорвались (да так оно и было). Дорога в никуда стала символом свободы. Материк советского уклада не мог держаться на прежнем фундаменте; его, как трещины, испещрили туристские тропы. То было время великого исхода — не только географического, но и экзистенциального. С насиженных мест сорвались и люди, и понятия: система координат, прежде казавшаяся незыблемой, посыпалась.
 

Всеобщее движение требовало нового антуража. Потертая ковбойка стала униформой нового странствующего рыцаря, гербом (и горбом) стал рюкзак, а щитом (и копьем) — гитара. Люди ехали и шли бесцельно: «за туманом». Дорога, начавшись в точке А, не предполагала точку Б. Конечно, ехали и в тридцатых, и в пятидесятых. «Едем мы, друзья, в дальние края», — с энтузиазмом пели целинники и ударники труда, но они ехали по разнарядке, по мобилизационному предписанию. А вот «шестидесятники» кочевали «за запахом тайги». «Запах тайги» не поддавался отчетности и будоражил, как эликсир. Романтизм шестидесятых был тотален. Он был космичен — в прямом смысле, с обожествлением Гагарина, и в переносном — с лунатической лирикой Ахмадулиной. Он был геологичен — Иосиф Бродский, отдавая дань романтике, отправился в геологическую экспедицию.

— Кольский, Зауралье, Магадан. Куда? — спросил его начальник отдела кадров.

— Абсолютно без разницы, — хмыкнул Иосиф, — лишь бы вон отсюда!

«Вон отсюда» — самое точное направление, когда дорога превратила иллюзию в практику. Быт упрощался до походного бивака. Трехногая табуретка‑лепесток становилась не просто мебелью, но анти‑креслом, объявлением войны мещанскому уюту. Враг таился в плюшевых креслах, диванах. Им противопоставлялись алюминиевый холод и пластмассовая легкость, создававшие ощущение вечного транзита.

«Говоришь, чтоб остался я,

Чтоб опять не скитался я,

Чтоб восходы с закатами

Наблюдал из окна,

А мне б дороги далекие

И маршруты нелегкие,

Да и песня в дороге мне,

Словно воздух, нужна».

(Юрий Кукин)

…Ближе к берегу Ладожского озера все чаще встречаются следы недавних туристических привалов, биваков, романтических посиделок. Вот в сосновой роще на полянке возвышается гордо, как трон Аттилы на венецианском острове Торчелло, белоснежный унитаз. А кто‑то привез и установил полноценную городскую кабинку биотуалета, причем на дверном индикаторе красным указано «занято». Вспоминается, что тут водятся медведи, волки, лисы — в общем, есть кому занять кабинку. А вот прикрученная проволокой к стволу конструкция из каскада пивных баклажек: душевная душевая. Отгороженный деревянной загородкой, протянулся длинный стол, сколоченный из досок, установленных на бревнах. Совсем недавно под песчаным откосом пылал костер, между двумя таганами на жерди висели котелки и готовился обед. Они вот только что были где‑то здесь, где‑то рядом, мастерски скрываясь за сосновыми стволами — разведчики это умеют. Голос сумерек, Даль тумана, Пестрый дятел… И, конечно, Непромокаемый киви‑киви…

Чей‑то голос произнес:

— Йин гоньяма‑гоньяма.

— Инвубу, — отвечали мы. — Йа‑бо.

Вышли к озеру. Омочили, как принято, ступни, скинув чирки, поршни, сапоги. Всматривались вдаль, но не видели другого берега.

И не верилось, что все начинается с болот.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №129. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".