Классный журнал

Виктор
Ерофеев

Амаральник

Плохо мы знаем свою страну. Мы слишком мало ее ценим. Если в какой другой стране был бы Алтай, то такая страна раструбила бы об этом на весь мир, как Швейцария трубит об Альпах, она бы извелась от гордости за такие красоты, а у нас они стоят и лежат, мало востребованные, как театральные декорации редко идущего в репертуаре спектакля на складе.

Каждый народ проявляет чудеса патриотизма, любви и преданности своему месту жительства. Каждый народ любит родину, как жених — невесту: если у невесты плоская грудь, жених важно рассуждает о прелести маленьких сисек, если у родины холмы и пики гор, народ презирает чужие болота. Бог не сразу обратил свое внимание на Алтай. Алтай потерялся в упорядоченной суматохе Творения. Но в одно прекрасное утро Богу пришло в голову создать на Земле эксклюзивный санаторий счастья, полосу мира, золотой рай увеселений.

Алтай — кислородная подушка мира. Прижать к груди и не выпускать. Ходишь в обнимку с ней и не можешь расстаться. Дышишь — не надышишься. От такого веселящего воздуха блестят глаза. На Алтае у всех блестящие глаза: не только у людей, но и у лошадей, коров, маралов, верблюдов, беркутов, жуков и мух. От обилия воздуха у птиц растут крылья. Они ими машут в небе безостановочно: иначе их разорвет от собственной силы жизни. Люди при желании становятся богатырями. На алтайских праздниках богатыри борются, упершись лбами. Когда праздники кончаются, они швыряются валунами, прудят реки, сдвигают плечом горы. Затем садятся в автомобили и несутся, зажмурившись, по горной дороге. Чтобы сжечь дополнительную энергию, богатыри занимаются гортанным пением, извергая из себя звуки прародины. Современные девушки из города Горно‑Алтайска, слушая их, хихикают: им кажется, что так урчат мужские кишки. Кислородная подушка превращает людей не только в борцов‑богатырей, но и в великанов с румяными, как масленичный блин, лицами. На Алтае с утра нередко можно встретить человека, который идет, задевая волосами облака. Порой великаны топчутся на месте, не находя себе применения. Алтайские женщины издавна от обилия воздуха наряжаются в красные цвета, звенят украшениями: они хотят стать достойным применением для великанов. По другим сведениям, малочисленный алтайский народ спивается и кричит северным чужеземцам: «Зачем вы к нам понаехали?!» Но, когда наступает пробуждение, алтайцы вспоминают, что они — шелковый путь.

После Алтая любой другой воздух кажется подделкой, суррогатом, воздухозаменителем. Даже у меня на даче в Подмосковье, неподалеку от реального Звенигорода, где упоителен воздух и упоительно поют соловьи, октановое число кислорода на порядок беднее алтайского. Я бывал в странах, по сравнению с Алтаем в которых горы выше, реки шире, водопады водопадистее, но, когда я вышел на берег белой, молочной Катуни, пахнущей медом прибрежных пасек, в мои легкие вошел кислород хвойный, а на Телецком озере — кислород березовый. Притом на Телецком озере в бане моя жена хлестала меня хвойным веником, оставляя на спине мягкую распаренную хвою, а на Катуни — березовым веником, так что воздух на Алтае — вопиюще разнообразный.

По Алтаю ходишь пьяный — как трезвый, а трезвый — как пьяный. Этим наблюдением поделился со мной телецкий банщик, тезка Витя, который и снабдил меня хвойными вениками. Ночью, после бани, мы курили с ним на завалинке, рассуждая о свойствах Алтая. Глядя на меня глубоко посаженными глазами, похожими на дула пистолетов, что нередко бывает у сибиряков, банщик признался, что местный воздух его буквально сбил с ног. Приехав жить на Алтай из Якутии, он как‑то пошел с приятелем за грибами на Каменный залив, где упал метеорит, а грибов и метеоритов здесь видимо‑невидимо и собирают здесь по причине грибного изобилия одних только красавцев‑боровиков, и от охрененной чистоты воздуха он был вынужден сесть на камень, пережидая, как ненастье, поднявшееся головокружение.

— Из меня тут, на Алтае, вышла вся гадость моей жизни, — сказал Витя. — Жалко только, что платят мало.

Холодно… холодно… еще холоднее… очень холодно… зубы стучат от холода… теплее… теплее… еще теплее… горячо!

Что это?

Это — ночь и день на Алтае. Климат резко континентальный.

Главным деликатесом алтайцев является прямая кишка лошади. Это — чис-тый экстрим. Это тоже мое. Только вкус отвратительный. А вот вареная баранина по‑алтайски прекрасна. Но вареная баранина — тот же бердяевский Бог: удобный, угодный, либеральный. А прямая кишка — иерихонская труба. Блюдо каменных баб. Загар пустыни в кулинарии. Это как сплав по сумасшедшей реке, только гораздо лучше.

Турбазы — тупик туристического бизнеса, у них нет будущего, однако в Горном Алтае все еще строят кабинки для туристов без удобств, а сами кабинки похожи именно на удобства. Архитектура Алтая, за редким исключением национальных аилов, — отрыжка советизма. Алтай покрыт сыпью мелких хижин. Короткий летний сезон, бедные внутрисибирские туристы — все толкает к примитиву. Шоссейные дороги приблизили Сибирь к курортному Алтаю, но близость породила торопливость: люди несутся, чтобы штурмовать сакральный центр мира, двуглавую гору Белуху, или пасть на землю матрасным туризмом.

В барах на турбазах орет попсовая музыка. Там после ужина собираются девушки в ожидании женихов на час. Девушки в белых маечках, подняв над головой руки, исполняют что‑то смутно похожее на танец живота. Они делают вид, что они самодостаточны. Парни либо уже заняты и сидят в гогочущих компаниях, либо пьют одинокими сычами. Сыч в кепке навис и над барной стойкой — у него интерес к барменше, у которой из‑за этого интереса замедленные реакции. Вместо соколов мы сначала нашли на Алтае беркута на цепи: с ним можно сфотографироваться за деньги. У него скептические глаза пленника, который уже не вернется на свободу: хозяева его раз выпустили — он чуть не погиб от голода. Но на Чуйском тракте по дороге в Монголию вдруг вылетела на нас сытая туча соколов. Они здесь не участ-вуют в соколиной охоте, как в Монголии, а, обреченные на однообразное счастье, просто лениво патрулируют над тучными полями. Кедры тоже вышли на нас: на высокогорном перевале, где развевались на кустах завязками от подушек сотни белых ленточек — в честь духа перевала. Кедры стояли — здоровые, крепкие, причесанные вечным ветром.

Не хватало только маралов. На маралов мы набрели случайно. В июне им пилят молодые рога — панты. Есть такие бешеные пантофилы, которые убеждены, что панты помогают от всех болезней, как шаманы. Шаманы, впрочем, не спасли алтайский народ от репрессий и вырождения. Мы сидели в баре и думали, как встретиться с маралами. Перед нами танцевали девчонки. Одна, толстая девчонка, оказалась милиционершей, следователем. Она напилась и кричала нашему хваткому гиду:

— Я тебя урою.

Но, когда я вышел на веранду покурить, она, случайно ударив меня дверью по спине, вдруг жалостливо, по‑русски виновато спросила:

— Я вас не убила?

Девчонок танцевал жених на час. Он сильно выпил и услышал наши разговоры о маралах. Мы договорились с ним наутро поехать в его подгорный маральник, а он вяло свинтил девчонку в белой маечке; они купили бутылку и ушли в ночь: заниматься матрасным туризмом.

Рабочие прокладывали к маральнику асфальтовую дорогу — видно было, что люди зарабатывают на маралах хорошие деньги. Жених на час утром оказался деловым человеком в полосатом черно‑белом костюме. Он дал команду, нас пропустили. Мы прошли в помещение, где маралам пилят молодые рога. Маралы стояли в узких загончиках, в камерах‑одиночках, в ожидании смерти. Они не знали, что дело кончится только рогами. Они были перепуганы и писались по ногам, как дезертиры, которых тащат на расстрел. Глаза их выражали марало‑еврейскую мировую скорбь. По помещению ходили мужчины в камуфляже. Они были перемазаны оленьей кровью. Как всякие палачи, они смотрели на нас, наблюдателей, со злобным любопытством. Раздалась команда. Очередного оленя загнали в главный загон, где пилят рога. Кто‑то забрался на него верхом. Кто‑то орал:

— Прижми его плотнее.

Стенки загона сдвинулись. На оленя набросились пьяные от крови люди. Кто‑то достал пилу и стал пилить мягкие, шершавые, еще не отвердевшие бархатные рога.

— Стой, сука! — орал экзекутор и бил оленя по морде. Олень таращил глаза и снова мочился в ожидании смерти. Другой мужчина урезонил товарища:

— Не оставляй на нем синяков!

Когда отпилили рога, остались окровавленные пеньки. Их наскоро обработали и вытолкнули оленя из загона. Он припустился бежать заплетающимися ногами по узкому коридору, между серыми деревянными загородками, безрогий, как бритый новобранец, готовый к присяге, не веря своему счастью. Я подумал: здравствуй, родина! Палачи отнесли рога к пожилому очкастому кладовщику на весы. Тот взвешивал их, чувствуя свое превосходство над остальными. Одна такая коралловая ветвь весила три с половиной килограмма, другая — четыре. Килограмм стоит двести пятьдесят долларов. Где‑то рядом рога вонюче варились в чанах. В местных санаториях предлагают курс ванн с добавлением этого отвара.

— А что это у вас за крест?

На ярко‑зеленом холме над маральником стоял православный крест с косой перекладиной.

— Святой источник, — сказала охрана.

Не знаю, подумал я, если олени сдают свои рога в предсмертном бреду, не веря в воскрешение, то в их пантах больше страха и боли, больше жизненной тревоги, бессилия, чем живительных средств, помогающих при импотенции. На алтайских прилавках вообще большинство зелий — от импотенции. Как будто это общая беда.

— А обратного средства нет, для понижения страсти? — спросила жена, покупая кедровые орешки.

Продавцы не поняли. Жена, должно быть, имела в виду нашу вечно перевозбужденную домашнюю кошку Настю, которая уже умерла.   



Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №129. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".