Классный журнал

Игорь
Мартынов

Под видом руин

Руины рано или поздно неизбежны, как ни пытайся миновать. «Как сказал мне старый раб перед таверной: “Мы, оглядываясь, видим лишь руины; взгляд, конечно, очень варварский, но верный”». Человек и сам превращается в руину — но на это лучше не смотреть. Человек способен превращать в руины города и, более того, способен этому радоваться. Но иногда города превращаются в руины без помощи человека, а просто от времени, и тогда их обносят забором, ставят у входа билетную кассу и называют «исторический парк».

У входа в этот — древний город Сукхотай — предлагаются напрокат велики, трайки, гольф‑кары, но куда нам спешить, по руинам надо ходить постепенно, не заглядывая в развязку, соблюдая правила неведения, потакая интриге, припадая к камням.

Смотритель исторического парка Джатупорн только что покормил (и каждый день подкармливает) стаю бродячих собак. В Таиланде такие стаи повсеместны и, расплющенные жарой, в дневные часы миролюбивы. Среди подкормленных я приметил пса по кличке Стринг, с которым мы познакомились утром на входе в продуктовый «7‑Eleven», где он без особых усилий, одним прищуром выпросил у меня сосиску. Стало быть, на историческую территорию первой столицы Сиамского королевства, которое позже назвалось Таиландом, мы вступили вместе со Стрингом. Я доверился его чутью, как доверяют гиду. Территория парка столь обширна, что годится для полноценного похода на целый день, здесь можно и вовсе затеряться, как это случилось давеча с японским туристом, который где‑то на дальних рубежах Сукхотая столкнулся с королевской коброй, которая инспектировала свой ареал. Турист разинул варежку, кобра раскрыла парашют — но тайным нажатием японец ввел свой смартфон в режим искусственного интеллекта, и тот издал такие заклинательные звуки, что кобра в ужасе испарилась. Тут надо, в оправдание кобры, отметить, что музейный парк в данном ареале возник сравнительно недавно, в 1991 году, под охраной ЮНЕСКО. Сам же город XIII века распознан и расчищен в джунглях только в 1907 году, когда будущий король Сиама Рама VI был еще принцем и, как заправский Индиана Джонс, дерзко внедрялся в дикие места. (Кстати, в игре «Индиана Джонс и Великий круг» есть миссия «Древние реликвии Сукхотая», где игроки наткнутся на затопленную хижину на болоте рядом с хижиной Тонданга, что положит начало таинственному пути Тигров, который приведет к месту, где понадобится код, открывающий сейф, так вот он: 2480.)

Змеи, тигры, слоны, обезьяны хозяйничали в заброшенном Сукхотае, когда с небольшим отрядом туда сквозь джунгли прорубился принц. Пораженный открывшимся архитектурным величием, принц крепко взялся за историю своего королевства и, можно сказать, заставил переписать ее заново, сочинив в помощь историкам ряд патриотических пьес и став, в сущности, первым тайским националистом.

Пьеса «Нанг Суанг» повествует о жизненных перипетиях первой королевы Сиама, жены короля Индрадитья, отбившего город Сукхотаи у кхмеров. Кхмерский вице‑король Сукхотаи Клон Лампонг, деспот и тиран, жестоко притесняет тайцев. Вот‑вот лопнет их терпение. Нанг Суанг посылает к Лампонгу на возведение очередного храма в Сукхотаи группу строителей, в которой скрывается ее доверенное лицо, девушка Нанг Кам. Задача Нанг Кам — разузнать подлинные настроения тайцев, проживающих в Сукхотаи, выяснить, готовы ли они начать освободительное восстание. Однако ее опознает вице‑король, арестовывает и отдает на потеху солдатам. Вскоре сам Банг Кланг (это будущий король Индрадитья) с супругой прибывают в Сукхотаи посмотреть, как их люди трудятся на строительстве храма. Они видят, что с рабочими‑тайцами обращаются кое‑как, как с бесправными гастарбайтерами, за малейшую провинность избивая плетьми до полусмерти. Тем временем Нанг Кам, оборванная и несчастная, отыскивает Нанг Суанг и рассказывает ей о чаяниях тайцев, об их готовности к борьбе. После всех страданий, не вынеся позора, она накладывает на себя руки. Для тайцев ее смерть становится сигналом к действию. Народ просит Банг Кланга возглавить восстание против кхмерских угнетателей. Батальная сцена: кровопролитная битва за Сукхотаи. Банг Кланг убивает вице‑короля и всходит на трон, взяв себе имя Шри Индрадитья.

Можно было бы предположить, что автор пьесы присочинил. Но много лет спустя после его смерти на территории Сукхотая среди руин археологи обнаружили стелу с текстом на тайском языке. Оказалось, что это самая древняя из тайских записей, а значит, именно в Сукхотае возникла тайская письменность. Так вот, текст на камне подтвердил, что при первых тайских правителях Сукхотай действительно был «Городом Солнца», о котором европейцы могли только мечтать. «Государство процветает. В водах есть рыба, на полях — рис. Землевладельцы не повышают налогов на своих подданных. Подданные движутся по дорогам, ведя быков для торговли, едут на лошадях, чтобы продать свои товары. Кто желает торговать слонами — свободно торгует. Кто желает торговать лошадьми — делает это беспрепятственно. Кто желает торговать серебром или золотом — торгует ими. Когда кто‑нибудь насаждает новую плантацию, король не запрещает этого. Если человек из народа, или знатный, или вождь заболеет и умрет, дом его предков, его слоны, его домашние, его амбары с рисом, его рабы, его насаждения ареки и насаждения бетеля, принадлежавшие ему и его предкам, переходят целиком и полностью к его детям… Тем, кто приезжает к нему на слонах, чтобы отдать свою землю под его покровительство, король оказывает помощь и поддержку. Тем, кто приходит к нему, не имея ни слонов, ни лошадей, ни слуг, ни жен, ни серебра, ни золота, тем он дает все это и делает так, чтобы они чувствовали себя как в родной стране… У входа во дворец подвешен колокол. Если с жителем королевства случится какое‑нибудь несчастье или что‑то иное, что раздирает и мучит его душу, и если он желает рассказать об этом королю — сделать это нетрудно, надо лишь только позвонить в колокол, который там висит. Король слышит каждый призыв, расспрашивает жалобщика и решает дело по справедливости».

Руины в данном случае подтвердили фантазии принца о великом прошлом. Руины периодически становятся стройматериалом для возведения будущего. В буквальном смысле откопанные из небытия Троя, Помпеи, Афины совершают эстетические революции. А для кого‑то — как, например, раскопки Древнего Рима для дуче — старые развалины стали стимулом устроить новые.

Руины Сукхотая, как и положено классическим руинам, не имеют стен и крыш, и потому кажется, что ты всю дорогу на виду у Будды, а Будд тут много — лежащих, сидящих, стоящих, — такое, знаете ли, впечатление, что весь город состоял только из храмов. Мой четвероногий гид привел меня к самому известному. Обнесенный кирпичной стеной, в цоколе которой высечен хорошо сохранившийся барельеф с изображением фигур учеников и последователей Будды, демонов, слонов и ангелов, восседающих на спинах у львов, храм Ват Махатхат построен по принципу мандалы. В центре расположена главная ступа, имеющая форму бутона лотоса, — у нее совсем нездешний, несовременный вид, который, по счастью (пока что), пощадила тотальная реставрация, следы которой мы видим много где в мире. Например, в Стоунхендже, где подъемными кранами расставили каменюки так, что древним кельтам и не снилось. Или в Китае, когда к Олимпиаде восстановили Великую стену до полной неузнаваемости.

Сбоку от ступы мы договорились пересечься с Лео. Археолог и реставратор, он прибыл в парк по линии ЮНЕСКО, чтобы на месте разобраться, что же делать с Сукхотаем дальше. Лео сопровождают тайский историк с секретаршей. Пес Стринг, поняв, что за меня уже можно не переживать, удалился по своим делам, напомнив, что вечером ждет у продуктового.

Мы познакомились с Лео в Париже сразу после пожара в Нотр‑Дам. Казалось бы, пожар был потушен и стены выстояли, и, значит, самое страшное для собора позади. Ан нет. Премьер‑министр тогда вдруг заявил, что восстановление требует некоего «архитектурного жеста», и анонсировал международный конкурс проектов реставрации. Дизайнерские бюро бросились на скорую руку ваять концепции в духе времени. Стеклянная крыша… Лазерные лучи, бьющие в небо… Яблони, грядки с картошкой и турнепсом под кровлей; монашки собирают урожай, который потом раздается голодающим. Можно еще устроить на крыше поле для гольфа. Бассейн. Вертолетную площадку. Мини‑Диснейленд. Концертный зал для геопозиционно гарантированного представления мюзикла «Нотр‑Дам‑де‑Пари» под слоганом «Как Квазимодо и Эсмеральда зажгли»… Ситуация отягчалась еще и тем, что весь остров Сите, на котором располагается собор, попал под план обширной реновации к Олимпиаде‑2024. В деле был замечен сноровистый архитектор Франции Доменик Перро, которому первичнее, как его объект смот-рится из космоса, а не его уместность в окружающей городской среде. Перро прославился сказочным проектом Мариинки‑2 в виде геологических размеров кристалла, который действительно нарядно смотрелся бы из космоса, но, как выяснилось уже в процессе возведения, совсем не годился для питерского климата. Если бы Нотр‑Дам угодил в олимпийскую реновацию — а по конспирологической версии, его для того и подожгли, — то с ним можно было бы делать все, что угодно… Лео включился тогда в битву за аутентичность, против новодела. Во‑первых, это религиозное место и должно таковым оставаться. Во‑вторых, есть документация, по-дробные описания, до мельчайших деталей, как построен Нотр‑Дам, как устроен остов, и нет ни малейших преград, чтобы все воспроизвести как было. Я тогда напомнил Лео, что не всегда французы были паиньками по отношению к собору. И короли его не особо жаловали. А тем паче революционный люд. Робеспьер сначала хотел совсем снести Нотр‑Дам, как Бастилию, но потом перепрофилировал его из «твердыни мракобесия» в «храм разума». Оперная артистка давала представление прямо на алтаре, изображая «богиню разума». Статуям королей поотрывали головы. Ну и растащили все, что было ценного, на атеистические нужды. В таком депрессивном виде собор Парижской Богоматери вдохновил Гюго на одноименный роман, столь взбудораживший французов, что они затеяли грандиозное спасение святыни. Возглавил реставрацию Эжен Виолле‑ле‑Дюк — архитектор и реставратор со специфическими взглядами на историческое наследие: «Реставрировать здание не значит подновлять его, ремонтировать или перестраивать; это значит восстанавливать его завершенное состояние, какого оно могло и не иметь никогда до настоящего времени». Так в 1850‑х была воздвигнута та самая, ныне сгоревшая, башня и появились на крыше столь ценимые туристами гаргульи. Вот развилка для современных реставраторов: восстанавливать ли средневековую башню или тот «новодел» Виолле‑ле‑Дюка, который спустя полтора века уже перестал быть «новоделом»? Лео был за возвращение к истокам, к готике. Но победили сторонники Виолле‑ле‑Дюка. Дескать, конечно, в основе готический храм, но завершенный облик его сложился именно в XIX веке, когда барон Осман полностью перекроил столицу, снес средневековые строения, окружавшие Нотр‑Дам на острове Сите. Собор, таким образом, оказался в самом центре Парижа и Франции, а его башня визуально подчеркнула центральное положение и стала национальным символом. Именно этот классический силуэт, этот образ знаком всему миру. Его и восстанавливают.

При чем здесь руины Сукхотая? Оказалось, что мелькает идея вернуть несуществующему городу первоначальный вид — которого, впрочем, никто не видел, да и планов, чертежей не сохранилось. Что значит первоначальный вид? Достроить, пользуясь современными технологиями и материалами, стены и крыши, а потом заселить возрожденный из руин город филантропами и эксцентриками, желающими (но главное, способными платежно) попасть в историю.

«Насильная реставрация» — так называет это Лео. И цитирует Джона Рёскина: «Реставрация есть самая ужасная форма разрушения прошлого».

Теперь, узнав о страшной угрозе, каким‑то новым и даже прощальным взглядом окидывал я сукхотайские руины и памятники… Ват Си Савай… Ват Си Чум… Ват Чанг Лом… А вот и «шагающий Будда» — динамичные линии, плавный темпоритм. Изображения Будды периода Сукхотаи отличают от более ранних (монской и кхмерской) эпох узкие выразительные лица; богато стилизованная уже в древней каменной скульптуре прическа переходит в колпак с несколькими рядами упорядоченно расположенных завитков. Ушнина — примета Будды — становится все выше, острее и постепенно — но это уже позже, в бангкокский период — превратится в корону. Здесь же, среди руин, Будда пребывает в живом, а значит, несовершенном виде.

До меня доносились обрывки беседы Лео с историком:

— Современность — это всегда война против времени, успех в которой зависит от способности критически понять время и нейтрализовать его разрушительные силы, противопоставив им техники производства тотальностей, в том числе воображаемых тотальностей «оптимальной даты», «оптимального образа», «перспективы», «вида», «небесной линии»…

— Возможно, это так, но тогда генеалогия возвращается к трем модальностям истории, которые распознал еще Ницше. Но они, эти модальности, подвергаются метаморфозе… Культ памятников превращается в свою пародию. Почитание преемственности с прошлым — в системную диссоциацию. Критика исторической несправедливости прошлого от лица человеческой правды нынешнего дня оборачивается деструкцией. Реставрацией, которая так похожа на разрушение…

…А между тем темнело. Бочком, бочком посеменил я на выход. Уходя из исторического парка, я ощущал, как со всех восьми сторон света (а их столько в буддийской космогонии) смотрят мне вслед узкими лицами Будды. Я знал, как содержательны развалины, остающиеся за спиной.

Но оглядываться не стал. На данный момент руин достаточно. Пора туда, где стены, крыша, дом.

Да и Стринг на пороге продуктового заждался.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №129. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".