Классный журнал

Дмитрий
Глазков

На шаг ближе к небу

Человек съезжает с трассы, останавливается перед рекой. Машины продолжают свой ход, проезжают мимо, не замечая ничего, кроме дороги перед собой. Наш же герой высматривает мост, по которому все едут. Он осматривает места сварки, как он сшит, выдуман, построен и как держится.

Человек может стоять так полчаса, час. Постойте с ним рядом. Посмотрите фильм в его глазах. И увидите, как железяки вдруг начнут приобретать форму, а за ней и характер внутри сложно рассчитанной конструкции, в которой архитектура оживила инженерную мысль.

— Сколько ему лет? — спрашиваю я.

— Больше ста. Старый мост.

Старый мост. А держится на том же, на чем построен. На старых сваях и камнях.

Мы продолжаем разговор с человеком — он начальник строительного отряда. Только теперь мы стоим возле моста, которого пока нет. Строится. Большой Смоленский — первый за 40 лет разводной мост в Санкт-Петербурге. Таких мостов давно не строили, поэтому пришлось привлекать к стройке специалистов с «советским» опытом. Работа идет полным ходом и даже с опережением графика.

Стройплощадка живет круглосуточной жизнью, не останавливаясь ни на минуту. Сварщики разрезают трубы — я прячу от вспышек глаза. Открываю и смотрю, как искры прыгают по бетонным блокам. Открыв глаза, закрываю уши: оглушительно стучит отбойный молоток.

В паре метров от нас стоит кран, перетаскивающий тонны металла. Груз опускается, цепь повисает над головой. Проходишь по мостику над водой и думаешь: попадет — не попадет, упадет — не упадет.

Краном управляет лихой парень в солнцезащитных очках. Он откидывается на спинку кресла и ловит солнце. В эти осенние дни с погодой повезло — на небе ни облачка.

На площадке сразу можно определить статус человека. Надо посмотреть ему в глаза и улыбнуться. Если он улыбнется в ответ — значит, перед вами рабочий. Если улыбка не последует — значит, руководящий кадр. Груз опыта и ответственности делает человека серьезнее. Взгляд его становится стальным.

— Вчера вот, — говорит начальник отряда, — где-то в полседьмого вечера столкнулись с проблемой, которую необходимо было решить к утру. И у меня, и у инженера рабочий день закончился. Но решение надо принимать моментально. Времени на паузу нет. Как и нет времени допускать ошибки — некогда будет исправлять.

Последняя фраза прозвучала очень уверенно. Даже слишком. Тут, возможно, есть что-то от суеверия: допустишь мысль об ошибке — и она обязательно случится. Как будто сам ее приманишь.

— Одно дело — поставить эстакаду в чистом поле. Другое — когда под тобой ущелье или река с таким мощным течением, как Нева. Каждый раз надо что-то новое придумывать. Вот тут, например. Обычно как делают: на опорных частях ставятся два листа, которые расширяются и компенсируют изменения температуры. А в нашем случае металлические конструкции жестко забиты в опоры. И температура уходит за счет арок.

— Это как?

— Поднимается и опускается. Задача моста — не быть жестким. Чтобы не обвалиться. Мост должен дышать, если по-простому.

Мы стояли, курили у железных перил, смотрели на соседний мост — Финляндский железнодорожный.

— Он интересен своим строением — поднимается с двух сторон вертикально, а не под углом. Это потому, что железнодорожный переезд очень тяжелый. Сломается, если под углом поднимать будешь. Я этот мост изучал еще студентом. Там бетонные опоры, от которых видно только верхушку. А на самом деле это многоэтажные здания, которые глубоко под воду уходят… В то время я и подумать не мог, что рядом что-то свое строить буду.

Тут начальник наконец-то улыбнулся. И сразу отвернулся, всматриваясь, чем там заняты его строители. А те перекидывались репликами между собой:

— Осторожней там!

— Я к этой гимнастике привык.

— Ты на ступеньку не попади.

— На какую?

— Есть там одна. Между небом и землей. На нее не наступи. Особенно когда спускаться будешь.

— Да-да-да-да. — И строитель полез вниз.

Пока мост не достроен, между двумя пролетами зияет дыра. Чтобы доставлять грузы, от берега к берегу курсирует буксир «Александр Островский». Я зашел на борт, чтобы перебраться на другую сторону, и увидел штурмана. Вылитый Александр Островский! Такая же окладистая светлая борода и короткая стрижка, как на портретах великого драматурга.

— Это в честь вас буксир назвали?

— Нет, в честь какого-то дядьки, кажется, из Москвы.

Но и штурман не чужд театру.

— Ходил тут на днях в Александринку. Потом куда-то еще на комедию. Но так, второй раз бы не пошел.

— А что больше всего понравилось?

— Хоккей.

— Хоккей?

— Ну это же жена, когда приезжает из Москвы, меня тащит по театрам. А тут друг из армии живет рядом. На хоккей ходим.

На буксире сразу понимаешь, зачем нужен мост. От одного берега до другого я добрался меньше чем за десять минут. А без моста на машине в объезд ехал бы час.

Средний пролет пока не установлен, и сейчас на месте его не установишь — ставить будут вне навигации. Перекрывать Неву будут на пять дней. Разводную часть собрали отдельно, на берегу. Ее домкратами передвинут с берега на баржи, по одной с каждого края, и «Александр Островский» доведет их до нужного места. Там уже пролет поднимут и установят. Если где-то будет допущена ошибка, то на ее исправление могут уйти дни или даже недели. Говорят, что в прежние времена смещение на сантиметр от планов могло обернуться дополнительным годом работ.

На другом берегу я пробираюсь по лестницам до бетонных опор. Согнувшись, прохожу по деревянным мосткам. На высоте рабочие таскали на руках металлические плиты по полцентнера, цепляли их за крюк и спускали в полости противовесов, где их принимали уже другие руки, складывали в ряд. Рабочие употевали настолько, что, несмотря на ветер и осеннюю погоду, скидывали куртки. Я вспомнил сказку из детства, как барин замерзал, укрывшись в шубе, а крестьянину было жарко даже в рубахе. Закончив еще один уровень, рабочие поднялись, сели в круг и закурили.

— Интересно на такой высоте работать? Хороший вид?

— Здесь ограждения есть, поэтому никаких видов нет. А когда нет ограждений, когда по одной доске ходишь — вот там интересно.

— А зимой как тут?

— Зимой нормально.

— «Нормально» — это как?

— Это когда работаешь. То, что мокнешь, — вот это неприятно. Вещи не успевают высохнуть, и опять идешь, надеваешь мокрые перчатки. Носки как постирал, так сразу и надел. Но потом, когда работаешь, разогреваешься, вещи сами на тебе сохнут… Вода, которая сверху льет, страшнее, чем та, что снизу. Завтра как раз дождь обещают.

— В воскресенье тоже обещали, но не было.

— Займешь денег? — спрашивает один из рабочих другого, стреляя у него сигарету.

— Не понимаю тебя. Нам же одинаково платят. Как так?

— Ну так займешь?

— Сколько?

Тут я услышал, как откуда-то сверху то ли монета упала, то ли шуруп. Железяка, падая, долго и звонко билась о железные стенки. Ну и высота…

— А что там такое сверху тканью накрыто? Прямо над обрывом.

— Это краны страховочные привезли. На лебедке пролет будут поднимать потихоньку: подняли, перехватили, еще подняли. Не дай Бог, что-то упадет. Домкраты большие, медленно работают. А если будут работать слишком быстро, может произойти нехорошее.

— Спасатели тут были, демонстрировали нам падение в воду, — включился в разговор другой строитель. — Но оно такое… не особо понятное. Они на край баржи вставали в костюмах специальных и в них же падали… Я их спрашиваю: как мне в моем рабочем костюме-то выплыть? Тут течение такое, что нырнул — и только у следующего моста вынырнул.

Рабочие докурили по второй, а потом и по третьей, потушили, скинули сигареты куда-то в бездну и пошли заполнять металлическими плитами очередной уровень в противовесе.
 

Большой Смоленский строят два мостоотряда. Один с левого берега, другой с правого.

На рабочих здесь смотрят не только сбоку, но и сверху. И не из Кремля, Смольного или офиса строительной компании, а из окон жилого дома.

На левом берегу картина такая, что могла бы стать основой для левого фильма. «Левого» не в смысле «поддельного», а в смысле, что про борьбу!

На левой стороне две стройплощадки. На одной — мост. На другой — съезд. Между ними — дом. Стена, которая мешает дороге соединиться и образовать долгий и верный союз. Но на проспекте Обуховской обороны люди еще держат оборону.

В доме 69–71 разворачивается сюжет. Бери, пиши сценарий, снимай. В доме нет света, нет отопления, но на третьем этаже стоит детский велосипед. Привязан к батарее. Зданию более 100 лет. Делали ремонт и обнаружили чекушку водки 1905 года и черно-белую фотографию с обрезанными краями: мужик — в косоворотке, дама — в корсете. Когда-то это был доходный дом. Теперь дом почти пустой. Только одна семья не покидает свою квартиру и вести переговоры с кем-либо отказывается.

Проходит мимо старушка. Останавливается.

— Я в этом доме еще в блокаду жила, училась тогда в первом классе. И потом сколько лет тут жила… Тут у нас была и парикмахерская, и магазин был. Автобусные и трамвайные остановки. А теперь, ради этого моста… Но все хорошо, вы не подумайте. Я не жалуюсь. Мне хорошо заплатили. Всем хорошо заплатили. Кто-то смог даже поменять двушку на две трешки.

Через дорогу стоит еще одно здание, отданное под снос. Его называют последним мемориальным местом Ольги Берггольц в городе. Это школа, в которой она училась. Жители района боролись, просили сохранить. Даже повесили табличку с именем ленинградской поэтессы. Сейчас таблички нет.

Именно напротив школы и стоит дом, разделяющий две стройплощадки. Многие жильцы из него уже выселились, но в некоторых коммуналках еще горит свет. Хотя все жильцы на чемоданах.

— Вы аккуратнее проходите. У меня тут мебель везде.

— А что за мебель?

— Если бы мне кто пару лет назад сказал, что я мебель буду реставрировать, я бы не поверила. Но так вышло. Реставрирую то, что осталось от бабушки.

— А что это на окне?

— Это звездочка.

— Добавляет жизни!

— Да. Она еще зажигается. Я включаю ее здесь по вечерам, и становится теплее, возвращается жизнь.

…Потери, как говорит архитектор, действительно незначительные и даже оправданные. Но теряются и разрушаются не только дома.

Из-за увеличившихся нагрузок меняются и сами мосты. Перестроены Володарский по соседству, Благовещенский (бывший Лейтенанта Шмидта). Что-то безвозвратно уходит, как Обуховский путепровод. Все это уже история, которая оставляет нам только фотографии. Хотя не только фото — можно эти пропавшие мосты подержать в руках.

В Петербурге есть Музей мостов, который имеет сложное название «музей памятников науки и техники первого ранга». И под его не везде высокими потолками можно найти произведения нечеловеческого масштаба. Рядом с мостом Кулибина там стоят Крымский мост и Большой Смоленский. Когда-то, может быть, стены раздвинутся и все мосты будут представлены уже не только в виде макетов, а в виде настоящих образцов. Мост не только можно будет взять в руки — по мосту надо ходить.

В Петербурге мне попались дореволюционные фотографии мостов через Волгу. Это не мосты, а дворцы! Архитекторы тогда строили с размахом. Славились этим в Америке и в Европе. Но на заднем фоне проступала какая-то совсем другая жизнь: кабаки, пьянство, бедность, разбои… И я подумал: мосты строят для того, чтобы соединять, чтобы мириться. Вот и по Большому Смоленскому кто-то проедет, помирится. Совсем скоро. Левый и правый берег соединятся. Водитель трамвая проскочит в последний момент, прежде чем поднимут крылья пролета. Пройдет под ними корабль. Кто-то выйдет из машины и будет смотреть, как это все происходит. Как будто только в Питере такое могло случиться.   

«Русский пионер» благодарит за помощь в подготовке материала УК «Бамстроймеханизация» (входит в «Нацпроектстрой»).


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №129. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".