Классный журнал

Александр
Рыскин

Чертеж идеального лета

Если кто-то ждет, что сейчас ему откроются тайны впадения Волги в Каспийское море или придут новые данные о числе материков, — он или она почти не ошибаются…

Санкт-Петербург… Нева, Ладога… Свирь… Онега… Вытегра–озеро Белое–Шексна–Рыбинское море–Волга–Медведица–Большая Волга и канал имени Москвы с пятью водохранилищами — таков наш сегодняшний маршрут.

Собираясь в плавание по рекам России, обязательно возьмите с собой запасную печень. С обычным набором органов красоту нашей родины трудно постичь.

Пейзажи русских берегов пронзительно лиричны, а местное гостеприимство почти всегда внезапно и неостановимо.

В России мнение гостя не важно. Куда важнее закрепиться в его памяти. Чтобы он вовек не забыл это свое путешествие. Чтобы вскидывался по ночам с криком «воды!». И, если он уезжает домой трезвый, значит, гостеприимство было недостаточно русским.

Сойдя однажды с мокрых палуб на городскую землю, когда-нибудь зимой — поздно ночью, в своем медвежьем углу, занесенном снегом по ручку двери, извиваясь ночью на простыне, — нам точно будет что вспомнить про эти летние приключения… Вспомнить — вопреки Гидрометцентру. Ибо лето у нас на Родине унизительно короткое. Какой-то вжик между прошлым и будущим.

Зато зима у нас двойная, с дополнительным снегопадом на майские… Эта вторая зима длится примерно пятнадцать суток — как срок за мелкое хулиганство… И только потом наступает свобода…

И тогда в лучах заходящего солнца появляется вестник предстоящих приключений — наш стальной траулер, крепко сбитый, мужественный и элегантный экспедиционный корабль, пронзающий душу чистотой архитектурных линий, белизной надстроек, хромом релингов и антенн, наповал сражая вороненым отливом надводного борта, блистающего в лучах заката как драгоценный черный алмаз. И вот на палубе появляетесь вы, капитан этого чуда, и так запросто, по-свойски, в рваных джинсах, в брутальном непромоканце, встаете у кнехта со швартовом в руках. Ваше слегка загорелое, мужественное, но еще вполне интеллигентное лицо, возможно, покажется встреченным по пути красавицам чеканным профилем Витуса Беринга или самого Крузенштерна.

Надо ли говорить о белых ночах Петербурга, плавно переходящих в ночи Карелии, когда вся одетая в гранит набережная прекрасного города Петрозаводска, навзничь опрокинутого своей чашей в бессонное июльское марево, заполнена барышнями любого возраста, градуса и образования, которые, как бабочки на огонь, «и жить торопятся, и чувствовать спешат» в отместку краткости северного лета, о скором конце которого нет-нет да и напомнит утренний сквознячок из бескрайней онежской дали?

Нет, мы не будем писать про нежности, которые вьют гнездо там, где тепло и уют нижних палуб. Эти подробности мы оставим дедушке Фрейду, чье привидение летает над ночной Карелией на ковре-самолете, подсматривая в иллюминаторы спящих катеров, уютно устроившихся в лесных зеркальных бухтах на якорных стоянках, среди гранитных валунов и отполированных прибоем скал Суйсаари, Бесова Носа или вовсе в ладожских шхерах с видом на Валаам.

Поговорим лучше о другом — о той самой высокой морской болезни, когда в скучном и сером офисе, в душном и пыльном городе, под свист закипающего на кухне чайника вдруг вам почудится, что вас обдувает соленый ветер северных морей, или легкий средиземноморский бриз, или своенравный адриатический мистраль.

Тогда вам наверняка будет интересно узнать, как работает GPS-плоттер Raymarine в Выборжских шхерах Финского залива. Скажу сразу, томить не буду: работает отвратительно. Если верить всему, что он нам рисует, то мы уже битый час едем по камням, по скалам, по росе, пристроившись в кильватер мирному белорусскому трактору.

Мой напарник по ночной вахте, дружище Антон, «кап-два» секретного атомохода из бухты Видяево, после семи советских и трех новорусских автономок ставший принципиальным трезвенником, сам позвал на помощь старину «Джонни Уокера», потому что тут вам все сразу: и тоннели в скалах похлеще иного шлюза, и тайга с серебристыми елками, и зайцы ушами машут на дистанции алкогольного выхлопа, и белка песенки поет, наблюдая исподтишка, как мы с Антохой ищем верную дорогу в шхерном фарватере. Если не верите, тогда сами попробуйте в этих камнях не заблудиться. Кораблик входит и выходит, входит и выходит — водим «жалом» во все стороны. Это, братцы, и называется навигацией.

Уже войдя в ночную Ладогу из Невской губы, ввиду суровых скал Шлиссельбурга, мы наблюдали сумасшедшей красоты закат! Будь рядом Куинджи, на человечество обрушился бы новый шедевр, а так мы стояли на флайбридже всем экипажем и не верили, что вокруг такая красота, Божья благодать и дуновение. И мы пели про растаявший в далеком тумане Рыбачий, читали друг другу стихи и пили коньяк, запивая его черным горячим чаем, и не было ничего вкуснее того чая с бутербродами на мостике траулера, идущего через ладожскую белую ночь к прекрасному, как в День Творения, Валааму.

У входа в Монастырскую бухту нас ждал серебристый алюминиевый катер. Оказалось, валаамская братия отнюдь не чужда морскому делу, и современные лодки вписываются в суровый ладожский быт как родные. А благоухающая уха из сигов, лососей и судаков, ставших уловом после троллингового экспромта двух экипажей, сваренная в четыре виртуозные руки на нашем камбузе, елась с невиданным доселе аппетитом.

Здесь, пожалуй, надо сказать слово о важности камбуза в дальнем походе. У себя дома в Москве мне лично не придет в голову тратить полтора часа на органную до-мажорную пассеровку лука, скрипичную си-бемольную нарезку чеснока и симфоническую оркестровку специями перед тем, как всю партитуру поместить в духовой шкаф. А здесь, на таежных фарватерах Волго-Балта, с медведями Шишкина по заваленным топляками берегам, где даже верный, как Полярная звезда, спутниковый телефон отказался совокупляться с московским «Билайном», значение камбуза вырастает до масштабов величайшего из искусств. Немало было сыграно на нем хоралов для капитанского живота, симфоний для матросского чрева и прелюдий для поджелудочных желез всех присутствующих…

Морской аппетит, в отличие от городского, не перебить кефиром. Он усиливается от всего. Встал со стула — проголодался. Посмотрел на берег — там дымок шашлычный вьется, и селянки-дачницы бегают вокруг мангала — тут уж сами решайте, для любви иль обеда вы рождены…

Но по-любому учитывайте, что Морской Аппетит растет вместе с числом пройденных миль. Против него следует применять картошку с укропом, салат из курицы с луком, колбасу, помидоры-огурцы-сметану. Все эти лекарства надо намазать друг на друга и проглотить не жуя. Не бойтесь растолстеть, там сплошные витамины. Второй полдник и третий ужин на корабле считаются средством поддержания беседы.

На закате уместны чай с ветчиной, называемые условно настольными играми, и вечера романсов с бутербродами.

Пьянка под сложный гарнир, украшенный пучочком петрушки, неизменно пользовалась успехом публики в светлое и темное время суток. Особенно в прохладный час перед сумерками, вырастающими внезапно как былинные крепостные башни древнего русского города Кириллова, стерегущего вход в старинную русскую реку Шексну, напоминающую нам о прочности русского Времени…

Однажды я тоже сниму домик в городе Кириллове… Устрою себе русское идеальное лето.

Чехов подробно описывает технологию. Девяносто раз купание в открытых водоемах, черешня трижды в день, шашлык четырежды, беседы о поэзии с симпатичными дачницами по мере их отлова сачком и на удочку.

Так и надо жить — хотя бы время от времени. Чтоб события происходили сами — по мере жизни. Ибо Время на экспедиционном корабле является единственной причиной любого события. И если кто-то падает за борт, значит, настало время падать. Когда и это пройдет, можно будет снова повторить.

И если ты не успел вздремнуть у кирилловского причала — то вот уже они, старинные шлюзы древнейшей Мариинской системы, исправные по сей день, с добродушными и отзывчивыми бабулями-операторами в святочных пришлюзовых избушках.

В озеро Сиверское с его уникальным Кирилловским кремлем вход катерам не заказан. До встречи с кирилловскими мегалитами я не представлял себе, что бывают в натуре башни из камня высотой по тридцать метров. А тут все взаправду. И городской пляж под крепостными стенами, устоявшими против поляков, татар и шведов. И городок, словно сошедший с открыток девятнадцатого века, со старинными купеческими особняками и деревенским укладом, где трубы русских печек, березовые рощицы и яблоневые сады навевают светлую грусть о старой России, которой с каждым годом остается все меньше.
 

Пятнадцать минут на такси из Кириллова — и опять чудо из чудес. На тихом деревенском озере с водой мягче шелка — белоснежный Андроников монастырь с единственными в России реальными фресками Дионисия.

И сразу после культурной программы для образованных — пробег по медвежьей Шексне и ночная стоянка в Череповце с дискотекой «до шестнадцати», если дыхалка позволяет…
 

А впереди уже легенда клязьминских моряков — Рыбинка с ее песчаными плесами, соснами, как в Пицунде, бухтами на живописнейших островах, с ее охотничьей Пошехонью и рыболовным раем заповедника Дарвин, где двадцатикилограммовые щуки ловятся по часам, как в фильме «Бриллиантовая рука».

Так и прошли мы по рекам «из Варяг» если и не в греки, то хотя бы — в родные Химки. На десерт были Мышкин и Углич с балованными девчонками и расписными матрешками, с медовухой и скоблянкой в недорогих и вкусных ресторанчиках. Потом был красивейший переход через бескрайний разлив Большой Волги, начинающийся сразу после Угличского шлюза.

И уже под самый московский занавес, пяток часов не доходя до Дубны, — красота среднерусская, сумасшедшая — река Медведица с утиными плавнями, окунями и кострами по берегам. Белые грибы в подлеске, чай в котелке и тишина дремучих лесов в глубине Тверской области.

Чтобы увидеть все это, нужно совсем немногое: во-первых, любая посудина водоизмещением больше тазика, например такая, как наш стальной траулер, построенный добросовестными корабелами для любых приключений; во-вторых, готовность протянуть руку тем, с кем по молодости ходил в разведку, катапультировался на Эверест, упирался локтями в засыпанный креветками стол брежневского разлива, с кем всю жизнь мечтал увидеться по-настоящему и наконец все рассказать друг другу…

И тогда сразу от одного слова «полундра» в истории начинают кричать чайки и ветер треплет волосы всем, кроме лысых…

А река — это просто один из хороших способов очень правильно жить.

Особенно если эта река — в России. Ибо любая русская река больше всего похожа на аллегорию… на чертеж жизни вообще. Река — это способ понять принцип и уяснить тенденции. Она включает в себя сотни факторов. Соединяет любовь и физику, политику и кулинарию, язык родных осин и правила вождения облаков. Она все сводит в один большой проект.

И это был как раз он — мой мимолетный слепок почти идеальной жизни — ее поднятая памятью речная карта…

То есть это чертеж того идеального лета, которое может с нами случиться. И воспринимать данный текст я предлагаю как чертеж воздушного замка, с тем чтоб мысленно в него переехать.

Человеку не важно, где сейчас тело, если душа в облаках уже пьет вкусный вермут. Так и парит над бытием. А мы с вами здесь, внизу, бегаем.

И отступать нам, в общем, некуда: дальше Клязьмы — Москва.  


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №127. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".