Классный журнал

Иван
Соколовский

Соль земли

Утром у меня была защита диплома. Но перед ней мне нужно было забрать друга из аэропорта, так что на защиту я приехал впритык. Пока поднимался на второй этаж экономфака, вдруг вспомнил, что не открывал свою презентацию дня три. Все не до того было. И кажется, зря.

И вот я вошел в аудиторию.

За большим дубовым столом сидели семь профессоров. Из них я знал четверых. Студенты расположились по другую сторону стола, но поместились не все: троим, включая меня, вторым рядом поставили раскладные стулья. Все были одеты в черные или темно-синие костюмы с гладко выглаженными белыми рубашками. Все, то есть кроме меня и моего научного руководителя профессора Оссина.

Нет, мы не сговаривались, просто он не успел переодеться после велосипедной тренировки, а я захотел надеть свою любимую рубашку с птичками. Надо ли говорить, что переживали мы меньше всех.

Профессора решетили студентов вопросами. Больше всех отличался Оссин. Он делал это не со зла, просто его это забавляло. Когда очередной студент начал рассказывать про использование биткойна в построении оптимального инвестиционного портфолио, Оссин, устав, видимо, поднимать руку, просто спрашивал:

— Вот вы говорите о том, что доля биткойна в портфолио была ограничена тридцатью процентами. А по какой причине? Кроме того, что так делали авторы той научной статьи, которую вы пытались воспроизвести…

Я улыбнулся. Месяцев за восемь до этого я сидел на его лекции и смотрел, как он с пеной у рта доказывает, что методы оптимизации портфолио, используемые в практике, дают результаты, лишенные смысла. «Если бы только инвестиционные банкиры знали математику...» — охал он.

И теперь такой банкир стоял перед нами.

— Ладно, хорошо, — наслаждался Оссин, — допустим, что эти тридцать процентов могут быть обоснованы. Но как же вы могли оценить математическое ожидание роста криптовалюты так, что стандартное отклонение его распределения не сводит статистическую значимость ваших находок к нулю?

Студент уже даже не паниковал. Он просто принял свою судьбу и ждал, пока этот шквал неизвестных ему терминов закончится.

— Прости, я не мог не спросить, — с рассеянной улыбкой шепнул Оссин своему соседу, который, судя по всему, руководил презентуемой работой и теперь только играл скулами.
 

Очередь дошла до меня. Я вышел к кафедре, взял в руки пульт для переключения слайдов и приготовился рассказывать, но замешкался. Почему-то именно в этот момент я понял, что сейчас будет моя последняя презентация в колледже. И ведь совсем недавно, то есть на первом курсе, я готовился к гораздо менее значимой речи и делал упражнение на дикцию, в котором нужно было говорить с карандашом между зубов. Тогда я комплексовал по поводу своего акцента и переживал, что меня не поймут. Сейчас же стратегия у меня была ровно противоположная: не дать присутствующим понять, что происходит.

Поэтому я начал доклад с самых страшных слов, которых успел набраться за четыре года:

— Как я показываю в своей диссертации, мы можем использовать численное интегрирование по различным страйкам опционов с интерполяцией между двумя ближайшими датами экспирации, чтобы извлечь опционно-имплицированную асимметрию распределения и волатильность отдельных акций — комбинацию, которая дает нам прогнозный бета-коэффициент акций. Более того, я демонстрирую, что предположение нулевой асимметрии в ошибке модели ценообразования капитальных активов, сделанное первыми исследователями этой области, не выполняется согласно моделированию Монте-Карло стохастической волатильности по Хестону и данным реального рынка. Это объясняет мои выводы из линейной регрессии и метода случайных лесов о том, что опционно-имплицированный бета-коэффициент в нынешнем виде не способен превзойти исторический бета-коэффициент…

Два профессора смотрели на меня с уважением. Четверо — с непониманием. Один — со страхом в глазах. Я листал слайды, показывал им свои графики и визуализации, а в конце, придя к выводу, что используемый мной новый метод работает хуже того, что уже принят в индустрии, а предполагалось, что должен работать лучше, прочитал им цитату рэпера Славы Машнова: «Бросил старый образ жизни в корзину, но мимо».

Оссин посмеялся и показал мне большой палец вверх. Все остальные, казалось, боялись сказать что-то не то. Я видел в этом свою небольшую победу.

Комиссия осталась в аудитории для совещания. Я вышел в коридор и направился на третий этаж. Там была небольшая кухня, в которой стояла кофе-машина. Я поставил белый бумажный стаканчик на платформу, заменил использованную капсулу на новую, с эрл-греем, и стал ждать, пока он заварится.

И тут я опять понял страшное. Это же мой последний эрл-грей из этой кофемашины. Последний из сотен. На протяжении трех лет я пару раз в день исправно приходил сюда и заваривал чай. Проекты, домашние работы, встречи — все это сопровождалось белым стаканчиком с черным чаем. С ним все казалось как-то проще. А теперь настало время, которого я так боялся.

Время замечать, что вокруг что-то случается в последний раз.

В последний раз я пошел забирать посылку с почты. Все атрибуты жизни в Америке я получил в этом самом отделении, которым заведовали сами студенты. Сюда пришла первая банковская карточка из банка Chase. А после этого — штук десять кредиток, которые я оформлял, чтобы получить пару сотен долларов бонуса. Сюда мне прислали первое водительское удостоверение, которое я получил на первом курсе. И второе тоже — уже с разрешением на управление мотоциклом. Чеки с зарплатой. Их было много. Как-то раз прислали даже повестку в суд — по ошибке, но тем не менее. А в этот раз я забирал подарок маме на день рождения. Тоже неплохо.

На территории пяти колледжей, которые у нас граничат друг с другом (в подражание Оксфорду), есть шесть столовых. Это очень много! И по каждой из них я буду скучать. Не из-за еды. Хотя нет, пожалуй, по ней тоже, нас все-таки баловали. Креветки, суши, поке, даже стейки — все это время от времени могло появиться на металлических лотках, подогреваемых кипящей водой. Обычно такое давали во время приезда родителей или комиссий. Но еда — это не то, чем запомнятся столовые. Они запомнятся теми, с кем я эту еду делил. После короткого сообщения «ланч?» или «ужин?» всегда можно было встретиться с теми, с кем хотелось встретиться. С теми, кто теперь будет разбросан по всей Америке: Нью-Йорку, Сан-Франциско, Сиэтлу, Лос-Анджелесу, Вашингтону, Бостону, Чикаго… То есть никогда мы уже не будем все в одном месте. И я, например, потеряю привычку к тому, чтобы оглядываться по сторонам перед тем, как начать сплетничать о каком-нибудь нашем общем знакомом…

А последний ужин в столовой получился каким-то смазанным. Было буквально полчаса между занятиями со студентами, и пришлось идти одному. С другой стороны, ситуация типичная: времени на поесть хватало редко, так что, может, именно так этот ужин и должен был пройти.

Потом была последняя смена в репетиторском центре, где я проработал три с половиной года. Как-то раз я попросил нашего директора посмотреть, сколько занятий со студентами я успел провести за это время, и он сказал, что число давно перевалило за тысячу. Линейная алгебра, математический анализ, статистика, теория вероятностей, эконометрика — все это до сих пор свежо у меня в голове только потому, что каждый вечер, с воскресенья по пятницу, я преподавал эти предметы студентам. И чего я только не насмотрелся за это время… От целеустремленных и усердных детей нелегальных эмигрантов, помешанных на том, чтоб родители могли ими гордиться, до потерянных в предмете и по жизни болванчиков, которые не знали таблицу умножения. На практике, к сожалению, вторых было больше.

Зато теперь мои нервы, кажется, уже ничто не может расшатать. А еще такая закалка сближает тебя с другими репетиторами самым естественным и крепким образом. С подругой из Германии, к примеру, мы наперегонки втихую отправляли друг другу сообщения, когда очередной студент интересовался, можем ли мы проверить всю базу его кода для дипломной работы. И ее, и других друзей я встретил именно здесь.

Пока все это случалось со мной в последний раз, наступил выпускной. Всех студентов собрали в большом зале для вручения наград — я пришел не к самому началу мероприятия, поэтому мне места не хватило. Меня и еще тридцать человек посадили в прилегающей к нему комнате. Закатили телевизор, на котором шла прямая трансляция. После приветственной речи президента колледжа на сцену поднялась ректор и стала наказывать тем, кто добился какого-то знака отличия:

— Убедительно просим вас подниматься на сцену по ступенькам с левой стороны… То есть с правой... Для вас она правая…

И потом, немного подумав, пояснила:

— А для меня она левая... Нет... Да!.. И пожалуйста, давайте без речей!

В нашу комнату зашла моя знакомая с третьего курса, которая в этот вечер работала официанткой. У нее в руках были две открытые бутылки вина.

— Это вам, — протянула она их мне. — Там футболисты напились и стали на меня кричать. И мы им больше не наливаем.

— Отлично. Ставь на стол! Сейчас допьем и пойдем с ними разбираться, — рассудил кто-то.

Я пить на собирался, а с кем-то разбираться — тем более. Оглядываясь, как говорится, назад, я немного об этом сожалею. Но тогда по телевизору уже начинали вручать награды. Каждая кафедра вручала два диплома: лучшему студенту и за лучшую дипломную работу. Наша комната застыла в ожидании. Здесь было полно людей, которые заслуживали подняться на сцену.

«За выдающиеся достижения в области экономики награждается Джесси Симпсон! — донеслось до нас из динамиков, а из главного зала уже полились аплодисменты. — За выдающуюся дипломную работу в области экономики награждается Брок Новэй!»
 

Все номинанты поднимались так, как им было велено. Они жали руку декану, фотографировались и спускались обратно. Речей не было, но с приближенного ракурса по телевизору можно было различить, что некоторые бормотали что-то растерянное. Раздались очередные аплодисменты, а нам с задержкой сообщили по телевизору: «За выдающуюся дипломную работу в области финансов награждается Иван Соколовский!»


 

Обычно люди говорят, что после этого у них все было будто бы в дымке. Но нет, я все помню в мельчайших деталях. «Ну слава Богу!..» — пронеслось у меня в голове, и я направился к большой металлической двери. Мой знакомый одной рукой помог ее открыть, а другой похлопал по плечу.

Дальше — через коридор в главный зал, при входе в который я почувствовал всю мощь этого выпуска: пока я кое-как пробирался сквозь круглые столы к сцене, мой взгляд долго падал на широко улыбающихся знакомых и друзей. Я запрыгнул на сцену с левой стороны и, заметив слегка раздраженное лицо декана, тоже что-то пробормотал с досады, но в зале никто, к счастью, не читал по губам на русском.

Я спустился со сцены. Распахнулись двери в нашу боковую комнату, и все присутствующие окатили меня новой волной аплодисментов. Кто-то протянул бокал вина. Попросили посмотреть грамоту. Мы сели и стали слушать дальше.

На сцене побывали мои друзья. А друзей у меня не так много. Я гордился ими с новой силой. Дошла очередь до департамента математики. Я вообще-то получил два высших образования, по экономике и как раз по математике, и сердце опять заколотилось.

«За выдающиеся достижения в области математических наук награждается Иван Соколовский!»

Опять!

«Правая от меня, левая от нее», — повторял я про себя, пока протискивался между столами.

По окончании церемонии всех профессоров и администраторов колледжа попросили удалиться из зала. Начали вручать награды за действительно важные вещи: «Больше всего выкуренных сигарет», «Самые высокие шансы попасть в тюрьму за финансовые преступления», «Будущий волк с Уолл-стрит», «Проведет выпускной в похмелье»… Люди радовались и праздновали. Студенческие годы подходили к концу.

Утром следующего дня нас собрали на спортивной арене и рассадили в алфавитном порядке для вручения дипломов. Координатор сообщила со сцены, что на четыреста выпускников приехали посмотреть три тысячи родителей и друзей. Моя семья поддерживала меня удаленно, и я старался снимать для них все, что происходило, потому что происходило именно то, что я видел в фильмах.

Все выпускники сидели в черных мантиях и квадратных академических шапочках с кисточками, которые нам сказали во что бы то ни стало держать на правом боку, пока не поступят указания перенести их на левый.

Меня это не касалось. Я свою кисточку потерял.

От сидевшей справа от меня девушки веяло остатками праздника каждый раз, когда она поворачивалась в мою сторону и что-то говорила. Но ее нельзя было винить, потому что таких тут была половина зала. Кто-то попросил в групповом чате аспирин. В течение минуты восемь человек отправили плюсики в солидарность.

В этом же чате прошлой ночью моя бывшая начальница из бассейна, где я работал спасателем, приглашала всех в этот самый бассейн окунуться, поскольку она отключила сигнализацию, которая включается всегда. И так далее.

С арены мы не очень ровным строем отправились на футбольное поле, где под гигантским шатром сидели гости. Мы шли по дорожке, вдоль которой стояли аплодирующие нам профессора в своих мантиях, которые явно были тяжелее и весомее наших. Сложно было различать лица под одинаковыми шапочками, но одно я распознал моментально, потому что оно вырвалось из строя и быстро приблизилось ко мне.
 

— Поздравляю, Ваня! Зе бест!

Это был мой хороший друг, русский профессор по математике, которому я обязан и своей наградой, и вообще много чем. Он пришел на выпускной в третий раз за двадцать лет в колледже.

Родных и близких огородили небольшим заборчиком, чтобы избежать слишком эмоциональных моментов. Меня то и дело окликали друзья с младших курсов, а также семьи выпускников, с которыми я успел познакомиться: «Айван! Ваня»!..

На сцену вскоре поднялись президент колледжа и еще несколько человек из администрации. Началась череда речей. Половина вряд ли прошла бы проверку на детекторе ИИ: «Нам радостно и грустно...», «Начинается новая глава ваших жизней...», «Вы проделали большой путь, чтобы оказаться здесь…»

Потом начали вручать дипломы. Выпускники ряд за рядом вставали со своих раскладных стульев и поднимались на сцену. Логистика была на уровне. Кому-то хлопали больше, кому-то меньше. Но хлопали всем. Когда очередь дошла до меня, организатор поинтересовалась, где моя кисточка. Я сделал вид, что потерял ее только что, а не заблаговременно. Она понимающе пожала плечами и сказала все-таки великодушно, что я не один. Я на всякий случай окинул взглядом зал и ответил, что знаю. Рукопожатие, фото, диплом, еще одно фото. Я сел обратно на место. Позади было еще восемь рядов.

И мы кидали шапочки по команде. Я кинул свою не очень высоко. Ее же все-таки нужно было поймать, чтобы отвезти домой. Там много кто хочет на нее посмотреть. Примерить, может.

Потом я долго петлял между стойками, за которыми расположились выпускники и их гости, потому что хотел найти людей, с которыми нужно было сфотографироваться. Их было не так много. Человек восемь, может. Восемь человек, с которыми можно пересматривать общие фотографии. В Нью-Йорке, Сан-Франциско, Сиэтле, Лос-Анджелесе, Вашингтоне, Бостоне, Чикаго…

Вечером все паковали свои вещи и ужинали с семьями в забитых ресторанчиках неподалеку от кампуса. Я сложил вещи в машину, чтобы перевезти их в новую квартиру в паре часов езды от колледжа. Всего в два захода я перевез большое раскладное кресло, велосипед, телевизор, тумбу, рабочее кресло, четыре картины, три чемодана, кухонную утварь, лампу и еще черт знает что.

Я пытался разобраться, как в этой квартире работает плита. Мой первый ужин в городе Тысячи Дубов. И в какой из пакетов я положил соль?    


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №127. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".