Классный журнал

 

След протащившейся от берега к опушке мангровых зарослей гигантской черепахи заканчивался наполовину утопленной в песок кладкой. Я огляделся — самой черепахи видно не было. При мысли о яичнице, которую поджарят на камнях девочки, у меня закружилась голова и заныл живот: жрать хотелось постоянно, нам всем, а насытиться удавалось нечасто.

 

Солнце едва взошло. Восточный горизонт засветился, заиграл красочным переливом, но полную луну еще не смело с неба, и здесь, у подножия отделяющей сушу от океана отвесной скалы, было сумрачно и стыло.

 

Я раскрыл плетенную из водорослей сетку, потянулся к круглым, белесым в песчаных крапинах яйцам, но в этот момент с юга раздался крик, пронзительный и истошный. Мне разом стало не до разорения черепашьего гнезда, я ломанулся вдоль береговой кромки на голос. Добежав до нагромождения валунов, свернул на восток, в расщелину. Продрался сквозь приземистый колючий кустарник, вымахнул на поляну у речной излучины и остолбенел.

 

Воздев руки к небу, орала рыхлая плосколицая Кристина. Вернее, уже не орала — выла. Хрипло, раскатисто, на одной ноте, словно прохудившийся динамик. Остальные, видимо, тоже прибежали на крик и теперь застыли будто стреноженные. Саймон и Юрген в десяти шагах от меня к югу, а Какер с Бертой — на таком же расстоянии, только с севера.

 

У ног Кристины, наполовину утопленный в речной воде, лежал Робер, а вернее — то, что от него осталось. Обрубок: верхняя часть поджарого, мускулистого тела. Голова на сломанной, свернутой на сторону шее, казалось, глядела на нас с укоризной. Руки были раскинуты, пятерни распялены, будто Робер собирался обнять напоследок землю. Выпростанные из распоротого живота внутренности алым марали речную воду.

— Кто? — выдавил из себя Юрген. — Кто его?

 

Ему не ответили, лишь Кристина сбавила тон, и сплошной хриплый вой стал прерывистым, перемежаемым всхлипами и икотой. Задохнувшись, блеванул себе под ноги Какер. Рослая, ладная и смуглая Берта шарахнулась от него, затем медленно, осторожно приблизилась к Кристине и обняла ту  за плечи. Подвывание переродилось в плач. Рыхлые веснушчатые руки Кристины заходили ходуном. Плоское, рябое и некрасивое лицо ткнулось Берте в грудь.

 

— И все же, — обвел остальных взглядом Юрген. — Кто это сделал?

 

— Кто‑кто, — буркнул Саймон. — Не мы же. Какой‑то зверь, хищник.

 

— Здесь нет хищных зверей.

 

— Выходит, есть.

 

На Острове мы прозябали вот уже третий год. Мы так и называли его — Остров, попытки наградить затерянный в океане крошечный клочок суши именем собственным почему‑то не прижились. До сегодняшнего дня нас было семеро. Семь подростков, чудом уцелевших после полуторамесячного скитания в спасательной шлюпке. Остальные погибли. Кто — наглотавшись соленой воды. Кто — утонув. Кто — от лихорадки. Ференц, последний из трех шлюпочных матросов, бросился за борт сам. За сутки до того, как траченную волнами, потерявшую оснастку посудину приливной волной вышвырнуло на островной берег.

 

— А ты как думаешь, Пауль? — обернулся Юрген ко мне.

 

Я никак не думал. В голове было пусто, если не считать навязчиво бьющей в виски единственной мысли: «Теперь нам конец».

 

— Хищников здесь нет, иначе мы бы знали. — Какер прекратил наконец блевать, продышался и загнусавил своим ноющим, канючащим голоском типичного недотепы и маменькиного сынка. — Но сезонные миграции могут иметь место. Морские гады могут заходить в реку, скажем, раз в год. Например, для спаривания. Или для выведения потомства.

 

Все‑то он знал, этот шестнадцатилетний кучерявый и прыщавый коротышка, неуклюжий, неприспособленный, не умеющий ни охотиться, ни рыбачить, ни лазить по деревьям. Не способный даже сплести себе набедренную повязку. Уцелеть он умудрился разве что чудом. А еще, единственный из нас, умудрился сохранить часы — шикарный Rolex, подаренный родней на тринадцатый день рождения, который израильские евреи почему‑то считают главным из всех.

 

Rolex показывал не только время, но еще дату и стороны света. На третий день после высадки Робер снял с него защитное стекло и, промучившись с неделю, сумел‑таки развести огонь. Когда от пробившихся сквозь стекло солнечных лучей занялись сухие стебли и щепки, за ними — палые сучья и наконец дрова, мы, изможденные, измученные, едва переставляющие ноги, впервые поверили, что спасемся и выживем.

 

Тщательно поддерживаемый костер горел на берегу целых два месяца, но ни кораблей, ни самолетов он не привлек. Надежда спастись в нас истаяла, сошла на нет и умерла. Надежда выжить — осталась.

 

Мы не выбирали Робера главарем, вождем или старостой, он занял эти должности по умолчанию. Он был самым ловким из нас, самым умелым и отважным. Вожаком, авторитет которого безоговорочно признавали все, кроме Какера, на авторитеты плевавшего. Его, как и все мы, Робер недолюбливал, но об остальных заботился, поддерживал, ободрял, утешал и не давал скатиться в депрессию. Теперь Робера не стало. Нам предстояло выживать без него.

 

— Так что, Пауль? — напомнил о себе Юрген. — Что думаешь?

 

— Что теперь нам крышка.

 

— Сопляк, — презрительно бросил Саймон и сплюнул в мою сторону. — Нашел кого спрашивать — сопляка. Мы еще поживем. Ясно? Всем ясно?

 

Я был самым младшим из всех, минувшей весной мне сравнялось четырнадцать, силой и сноровкой семнадцатилетним Саймону и Юргену я уступал. Но мне было наплевать: обида и злость шарахнули по мозгам — оттолкнувшись от земли, я бросился на Саймона, в прыжке заехал ему головой в живот, повалил, и мы, сцепившись, покатились по песку вдоль речного берега. Не помню, как нас разняли, помню лишь ставшее вдруг будто каменным плоское лицо Кристины и ее слова, ошеломительно грубые, потому что до сих пор Кристина не бранилась ни разу.

 

— Вы, ублюдки, кретины, зазубрите в своих в тупых башках: еще одна такая выходка, обоим придатки поотрываю.

 

Саймон оторопело заморгал, затем тряхнул головой и протянул мне руку.

 

— Извини, Пауэлл, был неправ, — бросил он, обернулся к Кристине и проговорил ернически: — Чего сразу придатки‑то? Как без них Пауэлл тебя трахать будет?

 

Кристина вспыхнула и не ответила. Я смутился не меньше нее. До сих пор всякую ерунду, относящуюся к половым отношениям, я если от кого и слышал, то пропускал мимо ушей. Попросту потому, что сам ничем подобным не интересовался. Мне, как и прочим, не раз приходилось видеть обеих девушек обнаженными, но никаких особых чувств это не вызывало.

 

— Придурок, — пришла в себя наконец Кристина. — Недоумок озабоченный. Павлик, не обращай внимания, пожалуйста.

 

— Я и не обращаю, — механически пробормотал я.

 

Думаю, что я превратился из мальчика в юношу в этот самый миг. Я явственно представил себе, как это произошло бы у нас с Кристиной, затем с Бертой, и у меня вдруг сладко заныло внизу живота.

 

— Прекратите все! — выпалила Берта. — Мы друга потеряли, или уже забыли? Нашли время для ругани и пошлости. Робера надо похоронить. И думать, как теперь жить дальше.

 

Мы зарыли Робера в податливый песок на речной излучине: там, где его нашла смерть. Затем гуськом, в затылок друг другу, поплелись домой, в узкий, похожий на школьный пенал естественный грот с овальным входом на высоте в три человеческих роста. В грот приходилось забираться по свитым в канаты лиановым стеблям. Дело плевое — даже Какер, нажив десяток‑другой синяков на подъемах и спусках, выучился наконец перебирать руками, не шлепаясь при этом задницей о скалу. В западной нише грота тлел костер. Поддерживать его было обязанностью Какера, поскольку ни на что другое он не годился.

 

— Не пойму, — ни к кому не обращаясь, прогнусавил Какер, когда мы расселись вокруг костра, — зачем он вышел наружу ночью?

 

Запрет на ночные вылазки наложил сам Робер. Случилось это после того, как Берта сломала ногу, оступившись на камне, когда луна спряталась за тучами.

 

— Какая разница, — со злостью бросил Саймон. — Неважно это. Важно, кто его убил.

 

Крепкий, скуластый, сероглазый и русоволосый Саймон был из Шотландии. Вместо набедренной повязки он носил плетенную из пальмовых листьев юбку до колен, которую называл килтом. Покойный Робер то и дело незлобиво над юбкой‑килтом подшучивал. Берта всякий раз прыскала в кулачок, а вечно серьезная, неулыбчивая Кристина предлагала Роберу примерить килт на себя. Обе девушки были полячками из Гданьска и дружили с детства. Берта в этой дружбе явственно верховодила.

 

— Не скажи, — покрутил кудлатой башкой Какер и выдавил созревший на шее гнойный прыщ. — Похоже на то, что сначала его позвали.

 

Саймон поперхнулся воздухом.

 

— Позвали? — переспросил он. — Хочешь сказать, убил один из нас? Или одна?

 

— Да нет, — вновь помотал головой Какер и переключился на вспухший под носом волдырь. — Человеку такое не под силу. С нашими первобытными топорами в особенности. Убивал не человек. Но позвать мог.

 

— Мне страшно, — подала голос Кристина. — Очень. Даже в шлюпке было не так страшно.
 

Ей не ответили. Саймон угрюмо тупил взгляд в каменный пол. Остролицый и остроносый берлинец Юрген задумчиво теребил подбородок. Какер кривым суком ворошил прутья и щепки к костре, по сторонам разлетались искры. А я… Я неотрывно смотрел на застывшую, будто окаменевшую, Берту. Слезинки зарождались в уголках ее карих глаз и чертили замысловатые кривые по щекам. До сегодняшнего дня Берта не плакала ни разу, даже когда помогала переваливать через шлюпочный борт сгоревшую от лихорадки Терезу, их общую с Кристиной подругу.

 

— Тебе тоже страшно? — стараясь звучать спокойно, спросил я.

 

— Мне?.. — Берта встрепенулась. — Да, конечно, Павлик. А тебе?

 

— Наверное, и мне, — признался я. — Хотя… Не знаю. За два года я бояться как‑то отвык.

 

До сих пор Остров считался местом безопасным и довольно уютным. В разрезе он походил бы на островерхую шляпу с высокой тульей. С востока, юга и севера Остров был обнесен скалами, со стороны океана отвесными, со стороны суши — пологими. По центру конусом уходил ввысь холм, самый высокий и самый плодородный из всех. В западный берег врезалась мелководная спокойная бухта. Грот был в скале по левую руку от нее, если стоять лицом к океану. Он надежно укрывал и от нещадно палящего солнца, и от штормов, и от тропических ливней. Берущие начало из подземных источников ручьи причудливо петляли, сбегая по склонам холма, и у подножия сливались воедино в полноводную, спокойную, с чистой студеной водой реку. Она лениво текла к прибрежным валунам и заканчивалась небольшим водопадом. Рыбы, правда, в реке не водилось, зато в крошечной бухте нам зачастую удавалось поймать на примитивную удочку или приколоть острогой морского окуня, сомика, небольшого тунца или макрель.

 

Еще в прибрежных водах водились черепахи, рачки и крабы, а нырнув к подножию косо уходящего в океан подводного рифа, можно было поживиться устрицами и мидиями.

 

На суше живности практически не было. Наш Остров, который можно было обойти кругом неспешным шагом часа за полтора, давал приют лишь немногочисленным грызунам, насекомым, улиткам да мангровым крабам. В первое время крабовым мясом мы попросту объедались, но, когда популяция резко пошла на убыль, Робер добычу ракообразных велел ограничить, а затем и вовсе запретил.

 

Съедобной растительностью Остров также не шибко баловал. В низине у западного берега росло два десятка кокосовых пальм. К склону восточной прибрежной скалы лепилась крошечная плантация хлебного дерева. На юге жался к скальному подножию орешник. Северная гряда изобиловала жасмином и гибискусом. На каменистой поляне у вершины центрального холма то и дело высыпали стайки мясистых годных в пищу грибов. По берегам змеящихся по склонам ручьев лезли из земли колючие кусты, плодоносящие красной кисло‑сладкой ягодой. Прочая флора оказалась несъедобной, а черные наливные ягоды с розовой мякотью так попросту ядовитыми — отведавший их однажды вечно голодный Юрген с месяц промаялся диареей.

 

За два с лишним года мы обследовали на острове каждый дюйм, кроме берущей начало на пике центрального холма и уходящей отвесно вниз карстовой пещеры. Юрген, Саймон и Робер на самодельных канатах спускались в нее по очереди, но дна достигнуть никому из них не удалось — нарастающая со спуском стужа гнала самозванных спелеологов назад.

 

— Я вот что думаю, — пробормотал Какер. — Сезонные миграции здесь ни при чем. Если бы к нам заплыл океанский зверь, мы нашли бы следы там, где он протопал. И экскременты нашли бы. Тварь, что убила Робера, — местная. И живет она явно там, — Какер ткнул заскорузлым пальцем себе под ноги, — в глубине пещеры, докуда вы не добрались. Тут возможны варианты.

 

— Варианты, шмарианты, — передразнил Какера Юрген. — Теоретик хренов. Может, знаешь, что нам теперь делать?

 

Какер почесал нечистыми ногтями кудлатые патлы.

 

— Вариант первый, — проигнорировав вопрос, загнусавил он. — Тварь или твари, что там живут, ночью спускаются по реке в океан. Охотятся, жрут и возвращаются восвояси. Прошлой ночью они наткнулись на Робера. В результате от него осталась половина тушки.

— Идиот, — вызверилась на Какера Берта. — Сам ты тушка. Слова подбирай!

 

Какер невозмутимо пожал плечами. Подбирать слова ему было нелегко. За два года мы выучились понимать друг друга и сносно изъясняться на русском, польском, английском, французском или немецком — в зависимости от того, на каком из них завязался разговор. Впрочем, на каком бы языке ни говорили, Саймон неизменно называл меня Пауэллом, Юрген — Паулем, девушки — Павликом, а Какер — как придется.

 

Невнятную какофонию, что производил на своих языках Какер, ни один из нас, однако, так и не усвоил. Из иврита и идиша, вместе взятых, мы заучили лишь одно слово — прозвище их носителя. Кто именно наградил его этим прозвищем, было неведомо, но, по мнению остальных, подходило оно идеально, поскольку означало «засранец» или «говнюк». В результате изъяснялся Какер на жуткой смеси пяти языков, поначалу это изрядно всех раздражало, потом мы привыкли.

 

— И какое слово тут уместно? — поинтересовался Какер. — Труп? Дэд боди? Корпер? Кадавр?

 

— Ладно, прости, — Берта потупилась. — Давай дальше.

 

— Вариант второй. Там, в пещере, живут не только эти твари, но и их пища. Которая, в свою очередь, чем‑то питается. В общем, есть какая‑никакая пищевая цепочка. Замкнутая и самодостаточная — вылезать наружу для кормления никому из тамошних обитателей не надо. Но вот один или несколько хищников все же вылезли и нашли Робера. Остальное как по варианту номер один. Что отсюда следует?

 

— Ничего не следует, — огрызнулся Юрген. — Обычное словоблудие, умник хренов.

 

— Напрасно ты так думаешь, — Какер вновь почесал патлы. — Эти твари, какие бы они ни были, наверняка кокнут нас. Если тушка Робера… хорошо, пусть будет его труп или там кадавр. В общем, если кадавр пришелся им по вкусу, твари появятся вновь, станут нас искать и не успокоятся, пока не сожрут. Это по обоим вариантам.

 

Наступила тишина. Меня заколотило от страха, остальные явно чувствовали себя не лучше, лишь Какер невозмутимо ворошил сучья и поленья в костре, почесывался, позевывал и давил на себе прыщи.

 

— Ну и что теперь? — нарушил тишину Саймон. — Может, жертву им принесем? Забьем одного из нас, расчленим, зажарим и пускай жрут. Никто не хочет пострадать за общество? Например, ты, Какер. Можно разделать тебя и скармливать этой дряни по частям. Авось смилостивятся.

 

Какер невозмутимо пожал плечами.

 

— Глупая шутка, — сообщил он. — Надо вязать плот. И убираться отсюда. И срочно.

 

Эту идею мы обсуждали не раз. И неизменно от нее отказывались. Даже сумей мы смастерить примитивную морскую посудину, прибой неминуемо расшибет ее о рифы. Но, даже если полосу прибоя каким‑то чудом удастся преодолеть, шансы добраться до цивилизации или повстречать в океане корабль будут эфемерными.

 

— Это верная смерть, ты сам знаешь, — вздохнула Берта.

 

— Верная смерть — оставаться здесь, — парировал Какер.

 

— Ладно, допустим, — согласился Саймон. — И кто будет вязать плот?

 

— Да вы все, — Какер икнул и выдавил прыщ на подбородке. — Я на такие дела не гожусь, у меня руки растут из задницы. Но командовать вами смогу.

 

Юрген презрительно сплюнул Какеру под ноги:

— Нашел холопов, командир хренов. Руки у него из задницы, видите ли. Будешь ишачить как все, иначе я их оттуда выдерну. Вместе с ногами.

 

На Острове, до сих пор безопасном и уютном, поселился страх. Выбираясь из грота поутру, каждый из нас теперь передвигался осторожно, опасливо, то и дело озираясь по сторонам и готовясь в любой момент пуститься наутек. Мы шарахались от скрипа деревьев на ветру. От пляшущих теней, отбрасываемых ветвями, когда солнце было не в зените. От лениво тянущихся вдоль мелководья песчаных акул, существ, для человека безвредных.

 

Мы перегородили реку плетенной из сушеных водорослей сетью и каждое утро проверяли ее. Сеть оставалась нетронутой. Мы установили ночное дежурство и по очереди просиживали у входа в грот, вслушиваясь в ночные шумы и шорохи. Заваливать вход камнями или застилать бревнами смысла не было — если неведомые твари до нас доберутся, никакая преграда их не удержит.

 

Мы изменились. Былые доверие, доброжелательность и приветливость сменились настороженностью, угрюмостью и нервными срывами. Размолвки и ссоры то и дело вспыхивали, разгорались, затем пылали и гасились с немалым трудом. Бранные слова на пяти языках стали повседневными, первенство захватил хлесткий и выразительный русский мат.

 

— Ты хоть понимаешь, что сейчас сказала? — однажды укорил я Кристину, набросившуюся с бранью на Какера.

 

— Не очень.

 

— Ты пообещала вступить в интимные отношения с его покойной мамой и с ним самим. Себя при этом ты назвала… как бы это сказать. В общем, курвой.

 

Кристина зарделась.

 

— Извини, Павлик, — пролепетала она. — Я не задумывалась даже. Пока Робер был жив, мы все сдерживались. Если кто выражался или бранился, то беззлобно. Особенно если не на родном языке. А теперь… Если так пойдет и дальше, то… — Кристина осеклась и смолкла.

 

Я на секунду задумался. Кристина была права: русские матерные слова казались мне пошлыми и грубыми. Но те же слова, произнесенные на другом языке, разве что забавными.

 

— Продолжай, пожалуйста, — попросил я. — Что будет, если так пойдет и дальше?

 

— А ты ничего не заметил? Ничего особенного?

 

— Нет, — признался я. — Не заметил.

 

— Понимаешь, — слова давались Кристине с трудом. — Берта моя подруга, мне нелегко говорить о ней дурно. Но она, она… В общем, она кокетничает и с Саймоном, и с Юргеном. Флиртует с обоими. Парни глядят друг на друга по‑волчьи. До добра это не доведет.

 

Я осмыслил сказанное. В последние дни Берта и мне снилась по ночам, обнаженная, в откровенных позах. Дважды сны заканчивались поллюциями, и я, первым выскочив из грота с рассветом, бежал мыться к реке.

 

— А ты? — вскинул я на девушку взгляд. — Ты тоже кокетничаешь и флиртуешь?

 

Кристина невесело усмехнулась:

— Кому я нужна, страхолюдина.

 

Мне стало жалко ее. Мужиковатую, некрасивую, с рябым плоским лицом. Я уже собрался было пробормотать что‑то утешительное, но жалость неожиданно сменилась желанием.

 

— Мне, — не отводя взгляда, твердо сказал я. — Ты мне нужна. Хочешь, буду твоим парнем?

 

Кристина сморгнула. Слезинки набухли в уголках невыразительных блеклых глаз.

 

— Ты что, всерьез?

 

— На полном серьезе. Мне скоро пятнадцать. У меня стоит, едва лишь подумаю о… о тебе, — соврал я. — Хочешь, покажу?

 

Кристина утерла слезы.

 

— Не надо, Павлик, — попросила она. — Не надо ничего мне показывать. Во‑первых, ты еще мал. А во‑вторых… Допустим, я соглашусь. Ты заделаешь мне ребенка, и что потом? Нас сожрут вместе с ним.

 

Вязать плот мы так и не собрались. Юрген сказал, это все равно что копать самим себе братскую могилу, остальные смолчали. Я тряхнул головой и пришел в себя. Желание переродилось в слабость, та — в стыд.

 

— Извини, — пробормотал я. — Не хотел тебя обидеть, и вообще. Забудь.

 

Настал сезон дождей, тропические ливни хлестали Остров водяными струями будто плетьми. Мы почти не вылезали из грота, скудно питаясь запасенными впрок плодами хлебного дерева и вяленой рыбой. Страх мало‑помалу начал нас отпускать. Гибель Робера отошла в прошлое, вспоминали мы о ней все реже и реже. Об убившей его неведомой твари тоже.

 

Отношения между Саймоном и Юргеном окончательно испортились. Оба старались держаться друг от друга подальше и с трудом удерживались от драки. На всякий случай Кристина обязала обоих при появлении в гроте оставлять каменные ножи, топоры и остроги у входа.

 

Вынужденное безделье изматывало нас, вгоняло в тоску и пробуждало воспоминания. Те, которые каждый старался глушить в себе, отгонять от себя, не думать о том, что произошло два с половиной года назад в океане.

 

Тогда, в две тысячи тридцатом, терзавшие человечество эпидемии, то вспыхивающие, то слабеющие, то нарастающие вновь, окончательно отступили. Отгремела война, открылись границы, и люди лихорадочно бросились наверстывать то, чего были лишены долгие годы.
 

О морском путешествии я, насмотревшийся приключенческих фильмов и начитавшийся беллетристики, мечтал с детства. Родители из года в год обещали отправиться со мной в круиз и всякий раз откладывали. Когда наконец отец принес домой путевки, я, двенадцатилетний оболтус, едва не скакал от радости.

 

Огромный величественный лайнер класса «Селебрити» с семью тысячами пассажиров на борту отвалил от стамбульских причалов и взял курс на Мельбурн. Первые несколько дней походили на сплошной праздник, ослепительный нескончаемый карнавал. Он закончился в тот момент, когда капитан зачитал по громкой связи текст штормового предупреждения и объявил об изменении курса.

 

— Немного поболтает, не больше, — улыбаясь, объясняли пассажирам матросы, стюарды и уборщики. — Не волнуйтесь, заурядная неприятность в пути.

 

Никто из нас не знал, что именно произошло ночью, когда пассажиров вырвал из сна надсадный зуммер общей тревоги. Было ли то землетрясение, цунами или дрейфующая мина, для нас осталось неведомым.

 

— Дети, в первую очередь дети! — надсаживаясь, орал в мегафон брылястый морской офицер, пока выстроившиеся в цепь матросы сдерживали толпу. — Повторяю: только дети до шестнадцати лет. Отставить панику, спасательные суда уже на подходе. Шлюпок хватит на всех, но первыми в них сядут дети!

 

В шлюпку нас набилось четыре десятка. Два палубных матроса, мичман, полторы дюжины подростков, остальные малышня от трех до десяти. Остаток ночи превратился в сплошной кошмар. Гигантские валы раз за разом обрушивались на нас, вздымали шлюпку на гребень, швыряли вниз и вздымали вновь. Мы видели, как на горизонте встал на попа и, охваченный огнем, затонул лайнер. Видели, как одну за другой океан опрокидывает и утягивает на дно шлюпки. Слышали доносившиеся с них предсмертные крики и вопли, мольбы и проклятия. Смерть ярилась, хватая новые и новые жертвы. На моих глазах сошла от страха с ума и бросилась за борт стройная чернокожая девушка, за ней — двое взявшихся за руки неотличимых друг от друга мальчишек‑близнецов.

 

К утру шторм пошел на убыль. С восходом мы еще улавливали раздающиеся где‑то вдали человеческие голоса, потом они смолкли. Нашу посудину, потерявшую управление, оснастку и оборудование, несло невесть куда в окутавшем океан непроглядном туманном мареве.

 

Первые дни мы были уверены, что нас непременно спасут. Несколько раз мы видели корабли на горизонте, но ни с одного из них не заметили наше крошечное суденышко. Уверенность ослабла, переродилась в надежду, затем пошла на убыль и та. Мы не знали, как далеко и куда нас отнесло от места гибели лайнера. Не знали, куда гонят шлюпку морские ветры. Анкерки с пресной водой пустели один за другим. Истощался ящик с консервами. Мичман урезал нормы, затем урезал вновь, через три недели после катастрофы суточная доля снизилась до трех глотков воды, сухаря и двух ложек тушенки. Малые дети один за другим начали умирать. Обрушившийся на нас тропический ливень отдалил всеобщую гибель, анкерки наполнились пресной водой, но каждый понимал, что смерть — лишь вопрос времени.

 

Пять недель спустя в живых все еще оставалось четырнадцать истощенных, мечущихся в лихорадке подростков и двое взрослых. Еще через неделю число шлюпочных пассажиров сократилось вдвое. Потом выбросился за борт Ференц. А потом…

 

— Земля, — простонал вцепившийся в борт Робер, единственный из нас способный еще передвигаться. — Парни, девочки, земля, будь я проклят!

 

Не помню, как выбирался из искореженной шлюпки и как полз к реке. Сутки я провел в беспамятстве и очнулся, лишь когда Робер насильно влил мне в рот кокосовое молоко из расколотого ореха. Я с трудом сел.

 

— Где мы? — выдавил я.

 

Робер не ответил. По‑русски он тогда еще не понимал.

 

Я огляделся по сторонам. Берта с Кристиной, прижавшись друг к дружке, спали на песке шагах в десяти. Саймон с Юргеном на неверных ногах брели вдоль речного берега к океану. Шлюпки на берегу не было, ее, по‑видимому, унес отлив…

 

Ливни ослабли, сменились дождями, те — мелкой моросью. Солнце то и дело пробивалось сквозь затянувшую небосвод сизую мешковину туч, затем тучи и облака смело ветром. Вырвавшись на свободу, солнце запалило как прежде.

 

В первое же ясное утро мы высыпали из грота впятером и бросились в бухту купаться.

 

Какер, который купаниями, омовениями и прочей гигиеной пренебрегал, остался дремать у костра. Остальные резвились в ласковой, теплой, спокойной воде, смеялись, окатывали друг друга брызгами, совершенно позабыв о таившейся где‑то неподалеку опасности. Затем мы собрали сбитые с пальм ветрами кокосы, наловили прибрежных крабов, Саймон острогой приколол молодую мурену и вместе с девушками отправился варить суп — морепродукты в кокосовом молоке, настоящий деликатес.

 

Мы с Юргеном обошли остров по периметру, подобрали с полдюжины выброшенных океаном на берег раковин с живыми еще моллюсками. Убедились, что хлебные деревья вот‑вот начнут плодоносить, нарвали орехов, ягод и за два часа до заката засобирались домой.

 

— Знаешь что, — остановился на полпути Юрген, — ты, Пауль, ступай, а я слазаю наберу грибов. Приду часом позже.

 

Часом позже он не пришел. Не пришел и когда закатилось солнце. Запалив факелы, мы высыпали из грота наружу. На оклики Юрген не ответил. Но вместо него ответило нечто иное.

 

— О боже, — ахнула Берта, когда от центрального холма на нас накатил жуткий раскатистый рев, перемежаемый воем, скрежетом, скрипом и лаем, будто с полдюжины хищников разных пород решили объединиться в хор.

 

Лихорадочно цепляясь за лиановые стебли, мы вскарабкались обратно в грот. Ночью никто не сомкнул глаз.

 

К утру мы один за другим наконец провалились в сон, а пробудившись к полудню, покинуть грот отказались. Все, кроме Какера.

 

— Что, так и будете здесь сидеть, пока не съедят? — насмешливо спросил он. — Ладно, оставайтесь, пойду один.

 

Я с изумлением уставился на него. До сих пор ни малейших признаков храбрости и отваги Какер не проявлял.

 

— Тебе что, не страшно? — выдохнул я.

 

— Еще как страшно. Но покорно ждать, когда за тобой придут, еще страшней.

 

Я поднялся на ноги:

 

— Пойдем. Я с тобой.

 

На этот раз следов было вдоволь. Гигантские, разлапистые, в запекшейся крови, они тянулись от вершины холма к подножию, а от него — к океанскому берегу. Там, втиснутая между прибрежными валунами, щерилась разорванным ртом и глядела пустыми глазницами в небо отсеченная от тела голова Юргена. Самого тела мы не нашли.

 

— Плотоядные ящеры, — подвел итог Какер, когда мы притащились обратно в грот. — По крайней мере, двое. Судя по следам, самец и самка. Видимо, из считавшегося вымершим семейства.

 

— Ящеры… — эхом отозвалась Кристина и всхлипнула. — Откуда ты это знаешь?

 

— Увлекался палеонтологией в школе. Ну и в зоопарках не раз бывал. Думаю, мы имеем дело с предками нынешних комодских варанов. С чем‑то средним между вараном и крокодилом, только гораздо крупнее обоих. Полагаю, от всего семейства остались считаные экземпляры. Большее количество здесь попросту не прокормится. Правда, они теперь получили весьма питательную добавку к скудному рациону. Наши тушки вполне могут поспособствовать увеличению популяции. Если, конечно, мы не возьмемся хотя бы теперь за ум и не свяжем плот.

 

Мы приступили к строительству плота на следующий же день. Первое время от постоянного страха быть атакованными и пожранными все валилось из рук, недели через две мы привыкли. Хвойные деревья с толстыми прямыми стволами росли на склоне северной гряды. Рубить их каменными топорами и оттаскивать к бухте было мучительно. К закату мы с Саймоном от усталости едва переставляли ноги. Девушки, стесывающие кору и связывающие бревна стеблями вьюнов, лиан, гибкими ветвями кустарника и сушеными водорослями, выматывались не меньше нас. Даже Какер, который вынужден был взять на себя обязанности кашевара и собирателя хвороста, болтал меньше обычного, а прыщи и угри на себе давил не так самозабвенно, как прежде.

 

Через два месяца корявый, уродливый плот был готов. Оставалось запастись водой и пищей, поставить шалаш для жилья и смастерить весла.

 

— На все про все кладем еще месяца полтора, максимум два, — прогнусавил Какер. — И надо сваливать, пока еще живы. В смысле, если еще будем живы.

 

Берта поднялась, с трудом обогнула костер, неуклюже прилегла на травяную циновку.

 

— На меня больше не рассчитывайте, — тихо, едва слышно проговорила она.

 

Берта явственно уставала за день больше остальных, она осунулась, располнела, поблекла, но до сих пор не жаловалась.

 

— Что случилось? — вскинул на нее взгляд Саймон. — В каком смысле не рассчитывать?

 

— В любом. Я не стану больше работать: сил нет. И с вами не поплыву.

 

С полминуты мы ошеломленно молчали. Затем Какер выдавил из себя:

— Что с тобой? Почему?

 

Берта устало смежила веки.

 

— Помните ту ночь, когда убили Робера?

 

— Да, — за всех кивнул Какер. — Конечно.

 

— Он ждал меня. Мы назначили свидание на речном берегу. Я собиралась пойти, ускользнуть по‑тихому, но проснулась Кристина, и я не рискнула.

 

— Зачем? — не понял я. — Зачем собиралась?

 

— За тем самым. Мы с Робером были… — Берта закусила губу. — Ну вы понимаете. Мы встречались в основном по ночам — днем было попросту негде, любой мог увидеть.

 

— И что? — выдохнул Саймон. — Что из этого?

 

— Получается, Робер погиб из‑за меня. Я извелась, думая об этом. Я пыталась держаться как обычно, кокетничала с парнями. Получалось плохо, только обоих рассорила. Но это теперь неважно. Я беременна. Пять циклов не было месячных, значит, я уже на шестом. Мне по‑любому конец.

 

Какер закаменел лицом. Ахнула и заревела навзрыд Кристина. Мешая английскую, русскую и польскую брань, заматерился Саймон. А я почувствовал себя так, будто передо мной на циновке лежала не рослая ладная красавица, а посланница смерти. Предупредившая, что скоро та пожалует сама.

 

— Нам всем конец, — сказал я. — Что бы мы ни сделали. Я готов. Нет смысла ждать.

 

Какер дернулся, потянулся ко мне, ухватил за предплечье.

 

— Сопляк, — выпалил он, как Саймон тогда, после смерти Робера. — Не для того мы уродовались здесь все это время, чтобы за просто так сдохнуть. Будешь рожать! — рявкнул он, обернувшись к Берте. — Ясно тебе?

 

— Да? — Берта скривила губы. — И кто примет роды?

Кристина отшатнулась:

— Я не смогу. Я крови боюсь.

 

Какер покивал:

— Понимаю. Значит, приму я. Читал в какой‑то книжке, как это делается.

 

Берта больше не покидала грота: спускаться и взбираться вверх по лианам ей стало невмоготу. Кристина дважды в сутки выносила выдолбленный Саймоном из кокосового ореха ночной горшок.

 

Мы лихорадочно заканчивали плот. Какер, видимо позабыв, откуда у него растут руки, вкалывал наравне с остальными. К прыщам и волдырям добавились гематомы и порезы с мозолями.

 

Мы урезали дневную норму и запасли вдоволь вяленой рыбы, плодов и ягод. Смастерили три пары весел, неуклюжих, громоздких, с занозистыми лопастями. Кое‑как приладили две пары в уродливые уключины, третью привязали к плоту про запас. Мы уже заканчивали строить шалаш, когда появились подземные твари.

 

— Бежим! — истошно заорала Кристина и метнулась от берега к гроту.

 

Мы втроем бросились за ней вслед. Я обернулся на бегу, оступился, чудом удержал равновесие и помчался дальше. Тварей было две, и они догоняли нас. Исполинский угольно‑черный самец и аспидно‑серая самка. Я успел заметить закованные в хитиновую броню туловища, страшенные чешуйчатые конечности, оскаленные крокодильи морды с извивающимися языками, похожими на змеиные жала. Больше я не углядел ничего. До свисающих из грота лиан оставалось несколько метров, я в три прыжка достиг ближайшей и устремился вверх. Не знаю как, но Какер умудрился опередить меня, в грот он ввалился сразу вслед за Кристиной. Я рванулся, нырнул головой вперед во входной проем, и в этот миг за спиной раздался крик. Короткий, отчаянный и враз оборвавшийся. Я шлепнулся на гранитный пол плашмя, рывком вскочил, отпихнул Какера и высунул голову наружу.
 

Твари тащили то, что осталось от Саймона, прочь. Исполинский самец, прокусив ему голову, уносил верхнюю половину тела. Самка за ногу волокла за собой нижнюю. Плетенный из пальмовых листьев алый от крови килт задрался. Самка на мгновение остановилась, когтистой лапой снесла половые органы, сунула себе в пасть. Взревела, заскрежетала, тявкнула пару раз подобно псу и потащила останки Саймона дальше. Минуту спустя твари скрылись из виду.

 

Следующим утром, на месяц раньше срока, у Берты начались схватки.

 

— Вы двое, согрейте воду и вон отсюда! — рявкнул на нас Какер. — Надо будет, позову.

 

Мы с Кристиной, марая ступни в запекшейся крови Саймона, поплелись к плоту. С полчаса, бессильно уронив руки, слушали доносящиеся из грота крики и стоны. Затем Кристина сказала:

— Нам осталось всего ничего. Сегодня или завтра мы все умрем. Шансов нет, ни единого.

 

Я согласно кивнул.

 

— Помнишь наш разговор? Я хотела бы напоследок узнать, каково это. Я девственница. Как это по‑русски? Целка. Поможешь мне?

 

Я растерялся:

— Попробую. Но боюсь, у меня ничего не выйдет.

 

— Не уверена, что выйдет у меня. Но попытаться мы можем.

 

На плоту, под ветхой крышей сложенного из сучьев убогого шалаша, ничего у нас с ней не вышло. Кристина не догадалась направить меня, и после десятка поспешных, судорожных движений я, так и не войдя в нее, кончил. С полчаса мы лежали рядом, молчали. Доносящиеся из грота крики и стоны стихли, затем смолки. Я сказал с тоской:

— Бездарно жили, бездарно любили, бездарно умрем. Пойдем посмотрим, что с Бертой.

 

— Постой. Давай попробуем опять. Я где‑то читала, что в первый раз всегда так.

 

— Хорошо. Сейчас.

 

Я попытался настроиться, но не успел.

 

— Эй вы двое! — донесся до нас гнусавый голос Какера. — Идите сюда.

 

Мы поплелись к гроту, кое‑как забрались наверх. Какер встречал нас у входа с покрытым кровью и слизью слабо попискивающим младенцем на руках.

 

— Берты больше нет, — тихо сказал он. — Истекла кровью. Я ничего не сумел сделать, безрукий болван. Мальчик жив. Но протянет недолго, нам нечем его кормить.

 

Обнаженная Берта лежала навзничь в кровавой луже, уже запекшейся по краям. Кристина опустилась на колени, закрыла Берте глаза.

 

— Вот и все, — сказал Какер. — Пойдемте. Спустим на воду плот.

 

— Зачем? — обреченно спросила Кристина. — Лучше умереть здесь.

 

— Не лучше. Пока есть шанс, нужно бороться.

 

— У меня нет на это сил.

 

— У меня тоже, — признался Какер. — Но их надо найти. Пойдем.

 

— А новорожденный?

 

— Мы с Павлом разберемся с плотом. Вымой младенца в реке и приходи.

 

Мы спустились к лежащему на подведенных под днище бревнах плоту. Отцепили пару весел, подвели их под задний борт.

 

— По счету три, — пробормотал Какер. — Раз…

 

В этот момент я увидел бегущую к нам и кричащую что‑то невнятное Кристину с младенцем на руках. Я расправил плечи и оцепенел. Солнце садилось на западе. В его лучах на горизонте отчетливо был виден парус.

 

— Корабль, — выдохнул Какер. — Это корабль. Костер. Нужно разжечь костер! Быстро, ну!

 

— Мы не успеем. Уже темнеет, нам не хватит хвороста.

 

— К черту хворост! Подожжем плот.

 

Я бросился к гроту. Обжигая пальцы, запалил факелы и метнулся обратно. Четверть часа спустя плот занялся, языки пламени метнулись в небо. С каждой минутой сгущались вечерние сумерки, паруса было уже не видно. Плот пылал. Мы не знали, заметили нас с корабля или нет.

 

Мы палили костер всю ночь. Иногда нам казалось, что видим в ночной тьме приближающиеся к бухте огни. Иногда — что это лишь лунные отблески на гребнях волн. Когда начало светать, мы были на грани нервного и физического истощения. До рези в глазах я вглядывался в слабеющую тьму. До тех пор, пока не увидел яхту.

 

Лавируя, она преодолела полосу прибоя и встала на якорь. С борта на талях спустили катер. Человек шесть попрыгали в него, оттолкнули от яхтенного борта. Взревел мотор. Катер, наращивая скорость, понесся к берегу.

 

— Матка Боска, — истово молила стоящая на коленях и баюкающая младенца Кристина. — Муттер Готес, Матерь Божья, Святая Дева, Санта Мадонна! Спаси нас, сохрани и помилуй…

 

Катер стремительно приближался. Он был уже в сотне метров, когда от реки грянул перемежаемый скрежетом и лаем рев.

 

Твари неслись на нас. Настигали готовую ускользнуть добычу.

 

— В море! — надрываясь закричал Какер. — Уходите в море, вы оба!

 

Он поднялся в рост и бросился тварям навстречу.

 

Кристина вскочила на ноги. Не выпуская из рук младенца, попятилась спиной вперед, зашлепала по воде. Я подскочил, ухватил ее за предплечье, потащил за собой. Обернулся. На берегу самка настигла Какера. Ударом чудовищной лапы сломала, другим расколола череп и швырнула тело набегающему самцу.

 

— Быстрее, — хрипел я, из последних сил таща Кристину с младенцем на глубину. — Быстрее, битч, пся крев!

 

Самец не стал останавливаться. Он ступил в воду и, косолапо раскачиваясь, затопал по мелководью к нам.

 

— Уходи! — Я, как минуту назад сделал Какер, выпрямился и встал между ящерами и женщиной с ребенком на руках. — Уходи, я сказал! Быстро, ну!

 

Самец вздыбился, задрал страшенную крокодилью башку, взревел, и в этот момент с борта катера дали залп, а пару секунд спустя — еще один.

 

Развернувшись, самец потрусил к берегу, подхватил тело Какера и потащил к речной излучине. Самка обогнала его и под воду нырнула первой.

 

Приписанный к порту Мельбурна научно‑исследовательский теплоход преодолел прибой. С бортов в воду бросили якоря.

 

Почетные пассажиры — полдюжины палеонтологов, спелеологов и зоологов — толпились у носовой надстройки. Еще три почетных пассажира — я, моя жена и сын — готовились к спуску в шлюпку.

 

Он был перед нами, Остров уцелевших, названный так в честь семерых пассажиров спасательной шлюпки. За полтора десятка лет остров ничуть не изменился. Вот он, пик Робера по центру. Стягивающая сушу с востока гряда Саймона, с севера — Юргена и с юга — Кристины. Прорезавший западную скалу грот Берты. И бухта Ицхака, которую мы сейчас пересечем. Так, оказывается, на самом деле звали Какера.

 

Реку назвали в мою честь. На англоязычной карте она значится как река Пауэлла, на немецкой — Пауля, а на польской и русской — Павлика.

 

Ученые отловили подземных тварей и переместили в Мельбурнский зоопарк. Оттуда, после рождения пары детенышей, — на охраняемый пограничным конвоем пещеристый необитаемый островок у побережья Новой Зеландии. Ящеры оказались считавшимися вымершими мегаланиями, ближайшей родней нынешних комодских варанов.

 

С деньгами нам с женой, считай, повезло: страховки, выплаченной немногочисленным выжившим и осиротевшим в семнадцатилетней давности катастрофе, хватит на долгую и безбедную жизнь. А вот с детьми не повезло: Кристина оказалась бесплодной. Сын, однако, у нас есть. Он рослый, ладный, спортивный и говорит на пяти языках. А что приемыш, мы с Кристиной пока держим в тайне.

 

— Покажи, где я родился, отец, — просит пятнадцатилетний Робер.

 

— Конечно, сынок. Смотри: вон в той пещере у реки тебя произвела на свет мама.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №127. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".