Классный журнал

Иван
Соколовский

Егор, Денис и Шымбулак

У меня есть два друга, Денис и Егор. Мы дружим с седьмого класса. Если есть шкала, где метка слева — крайняя осторожность, а справа — полное безрассудство, то я — в ее начале, Денис — где‑то посередине, а Егор давно, кажется, загреб за правый край. Хотя они, наверное, вам бы сказали, что все совсем не так, а может, и наоборот.

Но одно качество у нас точно общее — мы очень легки на -подъем, поэтому я даже не удивился, когда на несерьезное приглашение поехать со мной на несколько дней в Казахстан они мгновенно ответили согласием. Мне нужно было обновить студенческую визу в Штаты, которую россиянам сейчас выдают только на год, и самое лояльное посольство находится в Астане. Оттуда мы решили поехать в Алматы, чтобы покататься на лыжах, так как Денис и Егор хорошо на них стоят, а я всегда хотел научиться. С потрясающей легкостью мы забронировали билеты и жилье, и поездка быстро переросла из шутки в реальность.

Я много думал о предстоящем путешествии во время подготовки к сессии. К счастью, она в этом семестре была короткой, и я одним из первых отправился из кампуса домой. Из Лос‑Анджелеса, тогда еще не пылавшего, я долетел до Стамбула и после получасовой пересадки уже сидел в самолете до Внуково. Прилетев в Москву около шести часов вечера, я долго ждал, пока на ленте выдачи багажа появятся два моих фиолетовых чемодана. У меня до последнего оставалась надежда на то, что их за полчаса успели перевезти из одного самолета в другой, но в конце концов я смирился и направился к стойке утерянного багажа. За ней сидела улыбчивая женщина (хотя мне до сих пор не без оснований казалось, что у сотрудников аэропортов улыбаться не принято), которая спросила мою фамилию и, пробежавшись по какому‑то списку, непринужденно зачастила:

— Так‑так‑так, Соколовский… Да‑да‑да, два чемодана, лежат в Стамбуле, ждут следующего рейса в Москву… Прилетят в два часа ночи… Сможете забрать?

— Нет, не смогу, — ответил я.

— Странно. Почему?

Вопрос меня немного сбил с толку, да и заснуть по дороге в Москву (а это двадцать часов) мне не удалось.

— Потому что я в это время уже буду лететь в Астану, — собрался я.

— Ну‑ну‑ну… — она продолжала стрелять очередями междометий. — Тогда нужно оформить доставочку. Вот бланк, в этом поле пишите: «Негабаритный багаж… Негабаритный багаж… Негабаритный багаж…» Написали? Хорошо, пишите дальше: «Бывшие в употреблении… Бывшие в употреблении… Бывшие в употреблении…» Написали? Так‑так‑так, дальше: «Личные вещи… Личные вещи… Личные вещи…»

А мне даже в школе только два раза повторяли текст, когда я под диктовку писал. Но я ее не торопил. Мне нравилось.

Было обидно, что в одном из чемоданов помимо всего прочего лежал полностью собранный рюкзак, с которым я собирался лететь кататься на лыжах. Добравшись до дома, я стал искать, чем его заменить. В шкафу, впрочем, лежала только моя детская одежда, имевшая исключительно сентиментальную ценность, так что пришлось заимствовать экипировку у сестры и мамы. Удивительное дело: они мне еле‑еле достают до плеча, но мне пришлись впору их красные болоньевые штаны и длинная синяя куртка. Нашлись и джинсы, которые я когда‑то давно посчитал великоватыми, а в закромах шкафа лежали футболки, которые я забыл забрать с собой в Лос‑Анджелес в прошлый приезд. Таким образом, во Внуково я победоносно вернулся с вполне подходящей для каникул в степи и горах экипировкой.

Когда мы вылетели, была уже поздняя ночь, и все вокруг спали. Мы тихо бормотали между собой о чем‑то своем весь полет и даже не заметили, что приземлились на три часа позже запланированного времени, уж не знаю почему. Из‑за этого нам пришлось ехать из аэропорта прямиком к американскому посольству. Я успел аккурат к назначенному времени собеседования и, отдав Егору с Денисом полный вещей рюкзак (не хотелось объяснять содержимое на досмотре), уверенно направился внутрь. К трем окошкам, где сидели американцы, проводившие визовые интервью, стояла очередь из двадцати восьми человек. Я посчитал их от скуки, так как телефон отобрали на входе. На каждом третьем была куртка «Монклер», а у половины на ногах были модные кроссовки (это в минус пятнадцать‑то градусов). Все они выглядели отдохнувшими, свежими и очень нервными, так что я в своей ушанке и с полными уверенности усталыми глазами был совсем не к месту. Зато мне без особых расспросов дали визу, а им (это про казахстанскую лояльность) отказывали через одного.

На следующий день я забрал паспорт, и мы поехали на вокзал, чтобы сесть на ночной поезд в Алматы. В поезде все нас, кажется, видели и слышали и спрашивали, откуда мы, и надолго ли приехали, и собираемся ли устраиваться на работу и трудиться на благо Казахстана и подавать на гражданство. Мы учтиво отвечали, что приехали покататься на лыжах и после этого обязательно уедем обратно. Они ни секунды нам не верили и хмуро заверяли, что на самом‑то деле все тут нам всегда рады.

Когда поезд дошел до Алматы, мы уже горели от нетерпения. Чуть ли не вприпрыжку мы добежали до арендованной квартиры, находившейся неподалеку от  вокзала, оставили в ней вещи и отправились на Шымбулак, главный горнолыжный курорт в окрестностях. У подножия горы стояла станция канатной дороги, окруженная всем, что, в моем представлении, и должно было ее окружать: кассами, пунктом проката оборудования и парой кафе. Все выглядело аккуратно и уютно. Мы подошли к кассе, и я услышал привычно недоуменное «ско‑олько?!» от Егора, конечно. Но тут оказалось с точностью до наоборот.

— Да у нас в Сорочанах в два раза дороже все… — недоумевающе и как будто даже с гордостью за Сорочаны говорил он, но поправлялся: — А там просто холм! Ну просто холм, ты понимаешь? Так не может быть! Нас точно обманут! Тут что‑то кроется! А если не обманут, ну тогда все... Тогда я релоцируюсь.

И нас не обманули. Мы купили билеты, я доверил ребятам подбор оборудования. Они надели на меня большие лыжные ботинки, объяснили, как вдевать их в лыжи, дали по палке в каждую руку и стали язвительно причитать: «Ну хорош, ну жених!» Наш билет на вечернюю сессию катания позволял находиться на склоне до самой ночи, поэтому мы никуда не торопились. Для начала нужно было сесть на фуникулер до базы, откуда подъемники уходили уже непосредственно на склоны. Подъем занимал около двадцати минут, и два местных парня, сидевшие с нами в кабинке, решили завести разговор.

— А вы что, без шлемов катаетесь? — спросил первый.

— Мы — да, — уверенно ответил Егор. — Мы же не сноубордисты!

— Но сноубордисты все равно же по склону ездят, — объяснял второй местный парень. — Один раз въедет какой‑нибудь сноубордист в кого‑нибудь из  вас — и все…

— Ну пусть попробуют, — выступал Денис, а я понял, что придется идти добирать снаряжение в прокате (я же с левой стороны шкалы), но на всякий случай покивал головой в согласии с другом, что.

— А вы откуда вообще? — последовал все тот же вопрос.

— Из Москвы, я вот на Щукинской живу, — поделился добродушный и доверчивый Егор. — А вы местные, наверное?

— Живем тут, да. Вы где остановились? Надолго? Сколько отдали?

Тут я почувствовал, что разговор подозрительно резко ушел от катания на лыжах и что следующий вопрос будет про то, сколько мы взяли с собой денег и куда их положили, и решил взять его в свои руки.

— Квартиру сняли, удобно получилось, — рассказал я коротко. — А раз вы местные, то катались уже в этом сезоне, наверное? Как снег?

— Катались, да, — неохотно отвечал местный, теряя, мне казалось, к нам интерес. — Снега не было давно, но там пушки стоят, так что все неплохо.

— А мы восемьдесят тысяч тенге за квартиру отдали, нормально? — вмешался Егор, не прочитав моего настроя.

— О‑о‑о, это много, конечно… Я просто сам занимаюсь краткосрочной сдачей жилья! И сколько… — обрадовался было местный, но я его перебил.

— Да нет, там не восемьдесят, а пятьдесят, — пришлось приврать, чтобы обезопасить себя в чужой стране, — у каждого своя комната, местоположение удобное, ремонт хороший. Не жалуемся, короче, но можно было и подешевле найти, наверное, согласен.

— А разогнаться до скольки со склона можно? — мастерски подхватил Денис, пот   ому что Егор явно уже хотел переехать.

— До девяноста можно, — прикинул первый. — Но я прошлой зимой до ста семи разогнался.

— А я — до ста семнадцати, — ответил второй, и, получив в ответ неловкую недоверчивую тишину, добавил: — У меня где‑то показания спидометра даже были записаны…

А мы тем временем добрались до базы. Глаза разбегались от разнообразия сноубордисток и лыжниц в ярких костюмах, задорно курсировавших между будками с глинтвейном и подъемником. Яркие лампы, покрывавшие весь склон, освещали элегантно спускавшихся спортсменов. Обещанные пушки вращались из стороны в сторону, создавая стены из снежинок. Мне не к чему было придраться. Все было так, как я себе представлял, пока готовился к сессии.

Игнорируя призывы Дениса с Егором отправиться прямиком на склон, я поковылял в своих тяжелых лыжных ботинках к пункту проката, чтобы все‑таки взять шлем. Для этого нужно было спуститься по лестнице, балансируя в правой руке лыжами и палками. Мимо меня пролетали лыжники в своей легкой экипировке. А ведь мы еще даже не вышли на трассу.


 

И вот мы наконец‑то — к подъемнику. Мы с Егором все‑таки надели шлемы (он решился в последний момент, так как «нужно уважать склон»). Я еще не понимал сложности спуска и лишь полагался на своих друзей, которые заверяли, что для первого раза это самое то и, вообще, они учились кататься чуть ли не на таком же. Мы поднимались около семи минут, и я видел, что половина находящихся под нами людей стоит на месте. Особого внимания заслуживали сноубордисты, сидевшие на трассе с поставленными перпендикулярно спуску досками. Они сидели небольшими группками и либо о чем‑то болтали, либо просто бездуховно смотрели вниз.

Мы спрыгнули с подъемника, и я покатился вперед по пологому куску трассы. Ехал я легко, подталкивая себя палками, и это внушало мне уверенность. А разговоров‑то было… Слева был еще один участок канатной дороги, уходивший выше в горы и удваивавший длину трассы. Ребята как будто даже стали к нему прицениваться, но быстро решили, что для первого раза мне хватит той части склона, до которой мы уже добрались. Я подъехал к краю ровной части спуска и слегка вздрогнул. К основной ветке трассы вела более крутая «тропинка» шириной метров пять. Справа был обрыв, огороженный хлипкой оранжевой сеточкой.

— Так, а теперь ставь ноги елочкой и поезжай вниз, вот так, — наказал Егор и, проехав по склону метров десять, стал смотреть на меня.

— Да, давай, — согласился Денис.

Я сделал как сказали и направился прямиком к обрыву, не имея возможности остановиться.

— Шире ноги! Угол больше! — кричали наперебой мои учителя.

Я каким‑то образом сохранял спокойствие и сделал то, что пришло бы в голову любому вменяемому человеку, — упал назад (по правде говоря, на зад). Проскользив вниз еще пару метров, я выкатился на основную часть трассы и остановился.

— Не, ты не так делаешь, — сообщил мне Егор и тут же вернулся к отработанной технике преподавания, — надо вот так.

Он опять свел вместе носки лыж и спокойно поехал по склону.

— Нет, так не работает, — я все еще держал себя в руках. — Твоя елочка тормозит. Моя продолжает ехать.

— Ну так и съезжай, в чем проблема? — недоумевал он.

— Вань, надо «перекладываться» с одной стороны на другую, а то так ты быстро не поедешь, — проинформировал Денис.

— Это замечательно. Давайте начнем с того, как мне встать, — в конце концов, всю эту беседу я вел, лежа на боку и уткнув в снег палку, чтобы не скатываться дальше.

— О, это нормальная тема, это правильно, — осенило Егора, когда он увидел мою палку, и я уже приготовился к тому, что он уляжется рядом со мной, поставит ноги елочкой и скажет, что встать нужно «вот так».

Но я ошибался.

— Ставь лыжи перпендикулярно спуску и отталкивайся от земли рукой. Палки тебе вообще не нужны.

— А зачем вы мне их выдали?

— Для баланса. Я вот вообще без палок могу, — заверил Денис и, глядя на то, как я перекидываю лыжи под себя, добавил: — А вот ты сейчас покатишься вперед спиной.

Но было слишком поздно. Я уже оттолкнулся рукой от насыпанного пушкой снега и поехал вниз. Егор объехал меня со стороны и слегка толкнул в бок. Лыжи встали прямо, но я все равно упал. После пары попыток мне все‑таки удалось встать на ноги, никуда не скатываясь, и тут я увидел, что перед нами была секция раза в два круче той, где я учился вставать.

— Вот, а теперь ставь ноги елочкой и перекладывайся,  — не успокаивался Денис.

Я собрал оставшиеся нервы в кулак, которым хотелось двинуть Денису, и стал объяснять:

— Я не могу учиться перекладываться, пока не научусь тормозить. Задача номер один сейчас — это чтобы я мог останавливаться!

— Ну этому я научить не смогу, — пожал плечами Денис, — у тебя носки лыж как‑то не сходятся… А вы не против, если я пока покатаюсь?

И я остался наедине с Егором. Все попытки поставить ноги елочкой заканчивались моим неконтролируемым падением, и я понял, что приоритет теперь — это добраться до подножия склона без серьезных травм и увечий. Я прижался поближе к левой стороне трассы, упиравшейся в покрытую снегом четырехметровую скалу, куда не страшно было в случае чего въехать. Наловчившись вставать так, чтобы не скатываться вниз, я стал потихоньку двигать носки лыж то влево, то вправо, давая себе возможность ехать то лицом вперед, то спиной. Я отпустил Егора, так как он ничем больше моему горю помочь не мог, и стал таким странным образом медленно спускаться вниз. Радовало только то, что вокруг меня было, оказывается, много таких же бедолаг, безнадежно застрявших на непокоренной нами горе. Пару раз мимо меня проезжали мои друзья и на секунду притормаживали с советами. В какой‑то момент я не выдержал и вслух поклялся Денису, что если еще раз услышу от него слово «перекладывайся» до того, как попаду на трассу для новичков, то я буду его бить, и он потерял ко мне интерес.

Через один час и двадцать минут с момента подъема на трассу я все‑таки добрался до ее конца. По сообщениям Дениса и Егора, у них спуск в «расслабленном темпе» занимал восемь—десять минут.

Я все же нашел трассу для начинающих, даже две. Там я силой заставил Дениса учить меня тормозить.

— Ну ладно, — начал он со вздохом. — Давай объясню так, как учили меня.

Как будто ему было стыдно, что его друг, как и он сам, видимо, когда‑то, не смог просто взять и поехать.

Через два спуска я все‑таки мог тормозить елочкой. Еще через три я стал поворачивать и, к восхищению Дениса, начал перекладываться. Я отпустил его обратно на склон, а сам стал тренироваться. Я все сильнее разгонялся и все быстрее тормозил, припугивая занимающихся детей и их инструкторов.

Когда мы (я — после мучительных раздумий) вернулись на следующий день, я размялся на трассе для новичков и твердо решил, что готов ехать по основному склону. Температура при этом резко упала, и гора покрылась туманом, который настолько сильно сгустился, что в какой‑то момент я видел лишь на пять метров вперед. Опытные лыжники вынуждены были замедлиться и то и дело останавливаться, поэтому мой темп был лишь немногим ниже их.

А главное, в тумане меня стали принимать за своего.

— А куда дальше трасса идет, не знаешь? — спросил у меня один подъехавший спортсмен.

— Вниз, — уверенно ответил я.

— А, ну да, точно! Ладно, спасибо! — И он покатился вниз.

В этот раз я скатился минут за тридцать и тут же почувствовал в себе невероятную уверенность, но старался не увлекаться. Когда я забрался на склон во второй раз и покатился сквозь снег и туман, меня вдруг окликнул голос:

— Брат! Брат!

Слова исходили от лежащего на боку казаха лет сорока, который никак не мог, да и не пытался, встать. — Сколько еще туда ехать?

— Долго, — признался я, поскольку станция подъемника, который довез нас до вершины трассы, находилась всего в ста метрах. — А вы в первый раз катаетесь, что ли?

Он пожал, наверное, плечами, но я этого сквозь туман не увидел, и промолчал.

— А по времени сколько спускаться? — он все‑таки молил хоть о какой‑то поддержке.

— Я вчера час с лишним спускался, — не подумав ответил я, а потом добавил: — Вы лучше лыжи снимите и вверх по склону до подъемников дойдите. Так безопаснее будет.

Он молча уронил голову в снег и так и остался лежать там. А я, пожелав ему всего наилучшего, помчался вниз. Проблема со свежевыпавшим снегом была в том, что он создавал непривычное для меня сопротивление. Когда я ехал по примятому лыжами склону, я скользил одинаково плавно. А тут для лыж создавалось дополнительное сопротивление (которое, впрочем, обычно нравится лыжникам), и я стал падать, причем на один и тот же бок. И, когда казалось уже, что все, что в этот раз я точно что‑то сломал и вряд ли уже встану, я начинал и дальше медленно скатываться вниз и в азарте забывал, что у меня что‑то болит, разгонялся, и снова падал, и опять вставал…

В последний день катания я еле‑еле встал с кровати и с трудом двигал бедром, которое так старательно отбивал. К моему удивлению, у меня даже не было мыслей о том, чтобы не поехать кататься. Я, кажется, начал понимать это помешательство лыжников и сноубордистов, которые тратят последние деньги и жертвуют здоровьем, лишь бы добраться до гор и спуститься с них. Такой подход стал казаться вполне оправданным. Егор, который вообще‑то приехал с полупустым рюкзаком, достал оттуда то, чего я никогда не ожидал увидеть в его руках, — аптечку. Там нашлось обезболивающее.

Мы оделись, разогрели лежавшие в холодильнике манты, съели их, я немного пожаловался друзьям на свое самочувствие, они рассказали про свое… И мне стало, честно говоря, хорошо.

Обезболивающее, видимо, подействовало.


Колонка опубликована в журнале  "Русский пионер" №125. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".