Классный журнал

Наталья
Львова

Школа Окуджавы

«Вот и Высокиничи. — Маршрутка останавливается, водитель показывает рукой куда-то вбок и выше: — Вам туда».

До школы, где преподавал русский язык и литературу Булат Окуджава, мне надо пройти пешком вверх всего-то чуть-чуть. Но сыплет дождь, и я все время скольжу, съезжаю вниз — дорога предательски покрыта льдом.

Из какого-то двора мне наперерез выскакивает… нет, выезжает, дрифтуя и цепляясь когтями за лед, видавший виды немолодой терьер. Он пытается преградить путь, остановить меня, но не может остановиться сам. Его короткие лапы разъезжаются, и я, сконцентрировав остатки сноровки, ухитряюсь проскочить мимо терьера. И замечаю, что со стороны школы кто-то идет мне навстречу и машет рукой.

«Мир не без добрых людей», — облегченно выдыхаю я, хотя в данном случае никаких чудес нет. Об этой встрече мы договаривались. И все равно. «Вы мой спаситель!» — говорю я Оксане Васильевне Томаш. Она руководитель двух школьных музеев (один из них — музей Окуджавы, другой — музей Победы), а еще заместитель главы сельского поселения села Высокиничи и депутат второго созыва сельской думы.

Но прежде, чем пройти в здание школы, в тепло, где — надеюсь — нет льда и сторожевых псов, мы задерживаемся во дворе. Здесь устроен небольшой мемориал памяти барда: бюст, нотный стан, полукруглые скамеечки. На нотном стане из стального прута выгнут скрипичный ключ, к которому прикреплены ноты.

Бюст покрыт ледяной коркой, гитара в руках барда блестит, как свежелакированная. Памятник сделан из бетона и тонирован под бронзу — его автор скульптор Сергей Лопухов позже объяснит мне, что бетон специальный, в нем меньше песка, чем в строительном, и, спекаясь в форме, он становится монолитом.

Оксана Васильевна сообщает, что старое здание школы, в котором работал Булат Шалвович, не сохранилось. Сгорело в девяностые.

Наконец входим в Основную общеобразовательную школу (так на вывеске). И попадаем в перемену. Хаотичное движение стилистически вполне соответствует тому дрифту, который инспирирован природой снаружи. Как опытный слаломист Оксана Васильевна огибает переменную суматоху, и мы оказываемся в музее.

Окуджава пробыл в Высокиничах с августа пятьдесят первого года по февраль пятьдесят второго. Это была его вторая сельская школа в Калужской области после Шамордино. Об учительских годах написаны рассказ «Искусство кройки и житья», повесть «Новенький, как с иголочки», «Частная жизнь Александра Пушкина, или Именительный падеж в творчестве Лермонтова».

На стене, среди прочих взятых в рамочки строк Окуджавы, вдруг попадается куплет:

«В любое время дня и даже ночи

Когда по Высокиничам идешь,

Снимают дамы шляпы, чуть заслыша:

“Ой, Жора, подержи мой макинтош”».

Откуда этот приблатненный мотив?

У Оксаны Васильевны есть объяснение. Но, чтобы его понять, надо вспомнить некоторые вехи биографии учителя русского языка и литературы с грузинской фамилией. Директор музея мне эти вехи напомнит. А я — вам.

В повести «Искусство кройки и житья» есть такой диалог главного героя с одним из персонажей: «“…вам, городским, сначала трудно, а потом обживешься, коровку заведешь...” “Ну да, коровку! — лукавил я. Вот это да!..” — хотя, признаться по чести, в деревне задерживаться не собирался. Но мне нравилось ему подыгрывать, вот я и лукавил…

“...А иначе как же?.. А откуда молочко, сметанка?.. А сливки?” “Ну разве что сливки, — говорил я, — сливки эти да… Меня маленького заставляли пить сливки с миндальным пирожным…”

Это его почему-то сердило.

“С пирожным, с пирожным”, — говорил он обиженно…»

Пирожные со сливками были в детстве Окуджавы. Но недолго.

Его отца, Шалву Степановича, расстреляли в Свердловске четырнадцатого декабря тридцать восьмого года — на тот момент он был первым секретарем горкома партии в Нижнем Тагиле. Совершив головокружительную партийную карьеру в Тбилиси, Шалва нажил себе серьезного врага — Лаврентия Берию, который тогда был первым секретарем ЦК Грузии. Пришлось спешно перебираться в Свердловск, по личной просьбе Серго Орджоникидзе, с которым Шалва Степанович дружил. Но и там он стал слишком заметен. Был арестован, обвинен в троцкизме и вредительстве, а заодно в подготовке покушения на Серго Орджоникидзе.

Жена Шалвы Ашхен, мама Булата, кинулась в Москву искать справедливости, хотя ей советовали добрые люди бросать все и бежать с детьми куда глаза глядят. Арестовали и ее. Ашхен пробыла в тюрьмах и ссылке до пятьдесят шестого года.

Булат рос сам по себе, шатаясь по московским подворотням, впитывая «блатную музыку», набирая авторитет среди такой же безотцовщины — перекати поле. Бдительная тетя Сильвия, видя, к чему дело идет, увезла его от греха подальше в Тбилиси, под присмотр родственников. Но началась война. Булат где-то раздобыл повестку. И с этим тетя уже ничего поделать не смогла: Булат ушел на фронт, когда ему было всего семнадцать.

После войны он закончил филологический факультет Тбилисского университета: «Пришло в институт требование на определенное количество преподавателей в российские школы. А я сам просил распределить меня в Россию, потому что родился в Москве, родной язык — русский, оставаться в Грузии мне не хотелось, а хотелось быть поближе к Москве, которой я был лишен…»

Во Владимире, куда Окуджава прибыл по распределению, прямо на вокзале произошел какой-то странный и не совсем трезвый инцидент, после чего, просидев в местном отделении милиции всю ночь, молодой учитель спешно уехал в Калугу. Оттуда по настоянию местного начальства был отправлен в сельскую школу в Шамордино, а потом оказался в Высокиничах.

Руководство школы, люди пожившие, опытные, встретили молодого учителя — сына репрессированных — настороженно. В архиве школы сохранились красноречивые распоряжения того времени (знаки препинания сохранены, как в документе):

«По Высокиничской средней школе от 12 января 1952 года. Высокая трудовая дисциплина в учебно-воспитательной работе — залог успеха. Между тем некоторые учителя явно игнорируют трудовую дисциплину и доходят до грубого нарушения советского законодательства о трудовой дисциплине. Так 29 декабря 1951 года, когда в школе еще не закончился трудовой день, учителя Окуджава Б. Ш., Суховицкая М. С., Некрасова О. Н. (еще 4 фамилии) без разрешения директора школы и не доводя до сведения зав Роно, выехали из пределов Высокиничи и находились в самовольной отлучке до 10 января 1952 года совершив таким образом, прогул.

Никаких объяснений в дирекцию школы указанные учителя не предоставили…

…Учитывая, что такое грубое нарушение трудовой дисциплины пагубно влияет на работу школы и унижает авторитет ее в глазах органов народного образования, партийных, советских и общественных организаций, а также среди населения, учитывая и то обстоятельство, что нарушение трудовой дисциплины со стороны таких учителей как Окуджава Б. Ш. делается не в первый раз, о чем последние предупреждались в свое время в устной форме, приказываю:

...в отношении учителя Окуджавы Б. Ш.

Приказ №1

по Высокиничскому Роно от 10 января 1952 года в связи с самовольным оставлением работы с 29 декабря 1951 года по 10 января 1952 г. включительно и допущенный прогул 10 дней учителем Высокиничской средней школы Окуджава Б. Ш., приказываю.

Учителя Окуджава Б. Ш. вплоть до особого распоряжения Калужского Облоно до работы не допускать и до 12.1 передать дело на него в народный суд для привлечения к судебной ответственности.

Зав Роно Свирина».

На самом деле никакого прогула не было. Компания молодых учителей просто уехала на каникулы в Москву. Директор знал об этом и даже просил из Москвы привезти какой-то «гостинец»… Но потом, под давлением каких-то особенно настороженных кадров, резко изменил позицию. Окуджава хорошо знал причину такой перемены: «…выяснят, кто мои родители… Потом усмехнутся понимающе и недобро... Я, конечно, отвечу словами того человека, который везде: в мыслях, в воздухе, в разговорах, в позолоченных рамках — я, конечно, повторю как магическое заклинание сказанное им однажды, что мол, сын за отца не отвечает… да, но ведь и яблоко от яблоньки… и это тоже надо учитывать, ибо это тоже народная мудрость. А народ не ошибается...»

Народный суд приговорил Окуджаву к трем месяцам исправительных работ. Друзья-учителя принялись слать письма во все центральные газеты, приехала комиссия. Наказание Окуджаве отменили, зато сняли директора. По тем временам случай почти невероятный. Но в биографии Окуджавы много такого — невероятного.
 

Я рассматриваю экспонаты музея. Тут есть и личные вещи барда: вдова передала в дар музею две его записные книжки, три ручки, подсвечник, стакан с подстаканником, часы наручные, крестик, тарелку, рюмочку, кашне, часы настольные, фотографии из семейного архива (десять штук), зажигалки (три штуки). И пачку (початую) французских сигарет «Голуаз».

Оксана Васильевна тоже кое-что раздобыла для музея (например, аутентичный советский чемодан пятидесятых годов) и устроила уголок сельского учителя.

Уроки закончились, и мы переходим в кабинет, где Оксана Васильевна преподает физику и рисование. Одна из стен в кабинете яркого небесно-голубого цвета. На стене изображено дерево с сидящей на нем совой, символом мудрости. Школьные стулья тоже небесно-голубые. Могучий фикус упирается в потолок. Оксана Васильевна поясняет, что недавно в школе прошел ремонт по единому дизайнерскому проекту. Но именно здесь, в кабинете физики и рисования, получилось особенно удачно.

Да и сама Оксана Васильевна прекрасно вписывается в интерьер своим платьем с крупным орнаментом, напоминающим витражи Фернана Леже.

В Калужскую область ее привез муж. Привез и сам куда-то испарился. А она осталась. Уже тридцать четыре года здесь живет. Родилась она в Закарпатье, в селе Великий Раковец, названном, по ее словам, в честь графа Ракоци, потомка древнего венгерского рода. Выучилась на учителя математики и физики и работала в Днепропетровской области.

Она всегда мечтала рисовать и стать художником. Отец неплохо рисовал. Так что это у нее наследственное. И вот помимо физики, обэжэ и «трудов» теперь преподает в школе рисование.

«Живописцы, окуните ваши кисти…» — известно отношение Окуджавы к живописи, он и сам пытался рисовать. Оксана Васильевна бывала во многих музеях памяти поэта и однажды увидела выставку портретов Окуджавы, нарисованных разными художниками. И сама решилась нарисовать его портрет. Ей кажется, что вышло не очень: у поэта получились разные глаза. Но она все равно выставила портрет в музее, потому что рисовала от души.

Художественную линию продолжила на уроках. Ученики читают стихи Окуджавы, а потом рисуют образы, которые у них возникают от тех или иных строчек. Даже провела творческий конкурс рисунка «по мотивам Окуджавы» среди районных школ.

Возможно, эти работы наивны и совсем не совершенны технически. Вот виноградная косточка разбухает разноцветной гроздью. Вот шляпка золотая становится самодостаточным дизайнерским проектом и плывет, как корабль, собранный из бархатной бумаги. Есть рисунок с доморощенной англоязычной версией «Молитвы»:

«While the earth is turning

Before the light goes black…»

Такие кустарные, такие самодеятельные школьные рисунки — наверное, нет и быть не может лучших иллюстраций к творчеству того, кто так дорожил живым дилетантизмом, не случайно и свой самый важный роман назвал «Путешествие дилетантов».

…Я получила разрешение директора и на следующий день иду в школу фотографировать старшеклассников на уроке. В видоискателе я вижу те же лица, которые когда-то видел Окуджава: «...лица моих учеников неподвижны, но в их глазах давно горят огоньки здравого смысла, иронии, доброты, непримиримости и надежды…»

Они немного позируют мне. Они внимательно отслеживают, на кого из них я обращаю особое внимание. Две барышни на второй парте переглядываются и закатывают глаза, я слышу их шепот: «Ну ка-анешна-а… Ма-аша-а…»

На первой парте сидит девушка в белой кофточке с кружевным воротником-стоечкой.

Почти те же большие голубые глаза и отстраненное выражение лица, как у героини повести «Заезжий музыкант»: «Снег идет. Темнеет рано. Он уже синий, этот снег. И след по нему черный. И эти слова: “Ваша ученица”… Ученица…

Чему я успел научить ее за несколько месяцев? Читать стихи нараспев?

— Багреева, почему ты в пол смотришь?

— Я не в пол.

— Смотри прямо, перед собой. Читай вот так:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей…

Вот так. Это вдохновенно надо читать.

— Я читаю…

А у нас в программе этого нету, — говорит кто-то.

…И снова:

Но пусть она вас больше не тревожит…

И красные пальцы замирают на груди. Теперь она смотрит в окно.

Дрожат мохнатые ресницы».

…А на следующий день у выпускников экзамен по русскому. Вся школа говорит шепотом, на столе у охранника стоит старый школьный колокольчик с бантом. Электрический звонок обесточен — слишком он пронзительный. Собака-инвалид у сторожа в коробке под столом тоже молчит, как будто ее там нет. Всем необходимо сосредоточиться.

Оксана Васильевна убегает «сидеть» на экзамен. Надо подменить учителя истории, который опаздывает на электричку.

Потом она возвращается с третьего на второй этаж и ведет четвероклассников на экскурсию в музей Окуджавы.

Дети заполняют пространство, копаются в книгах, разглядывают фотографии, обсуждают экспонаты…

В финале экскурсии Оксана Васильевна извлекает из целлофанового пакета початую пачку «Голуаза».

«Последняя пачка сигарет Булата Окуджавы. — Директор музея держит ее двумя пальцами, как какое-то опасное, ядовитое насекомое. — Вредная и крайне опасная привычка. Никогда не прикасайтесь к этому».

Четвероклассники энергично кивают: «Никогда, никогда…»

Вдруг один из мальчиков берет гитару и под ее аккомпанемент запевает вполне уверенным тенором:

«Здесь птицы не поют,

Деревья не растут

И только мы плечом к плечу

Врастаем в землю тут…»

Класс изумлен. Девочки смотрят на него с восторгом. Он извиняется, что забыл, как там дальше… Но обязательно разучит к школьному празднику Девятого мая.

Оксана Васильевна Томаш наблюдает сценку со спокойной улыбкой. Уголок сельского учителя в действии. Окуджава продолжает учить.

«Один из его учеников, Кирей Григорьев, написал поэму про те времена. Почитайте, отправлю вам на почту», — говорит на прощание Оксана Васильевна.

Я еду в электричке из Обнинска в Москву и читаю поэму Кирея Григорьева.

Несовершенную. Но от души.

«Учил нас юный Окуджава;

С женой Галиной молодой:

— На горизонте была слава;

Тогда он — педагог простой.

Он нам с восьмого по десятый

Родной язык преподавал...

И интересом весь объятый

Литературе обучал...

Весь класс невольно оживился:

— Какой учитель молодой!

Учитель встал со стула браво

(А прежде он сидел в тоске):

— Булат Шалво´вич Окуджава;

Он четко вывел на доске.

Потом уж к классу повернулся,

Потуже галстук подвязал,

Едва заметно улыбнулся

И иронически сказал:

“Такое имя не слыхали,

Уверен я, наверняка...

Хочу, чтоб все вы записали,

Его в учебных дневниках”.

Урок он вел своеобразно,

На окуджавский свой манер,

Чтоб не было однообразно,

Читал стихи нам, например.

В начале по программе шпарит;

Расскажет несколько вперед,

Потом историю подарит,

А то закрутит анекдот.

А, что ему до Высокинич!

Так, безизвестное село...

Ведь, кроме каверз и чистилищ,

Ничто ему не принесло...

Но ведь из жизни, как из песни

Не вынешь слова одного!

Жизнь все припомнит, хоть ты тресни!

И не забудет ничего!

Нельзя сказать, что был он строгим;

Давил морально на ребят.

Но нервы щекотал он многим.

И я входил в подобный ряд.

Однажды я из корридора

В класс шапку сильно запустил.

И безо всякого разбора

В чернило, точно, угодил!

Оно расплылось по журналу;

Попало также и на стол.

Булат такого дал мне жару,

Не стерпит ни один глагол!

Назавтра — я в недоуменья…

Булат сказал — “Кироткин встань!”

Я встал покорно в изумленьи

И ждал, что снова будет брань.

Булат же к классу обратился

И начал речь, примерно, так:

“Ребята, я погорячился,

Нарушил этикет и такт.

Конечно, не педагогично

Учителю так поступать...

Но более, чем непрелично

Товарищам своим мешать!”

Потом учитель извинился

Передо мной — я перед ним.

А вскоре инцидент забылся

И вспомнился лишь в эти дни.

Мы с грустью школу покидали…

Одни стремились в институт,

Другие проще путь избрали,

А третьи оставались тут».    



Очерк опубликован в журнале  "Русский пионер" №120. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".