Классный журнал

Иван
Соколовский

Пупсики

Решение поехать учиться в США я принял в середине десятого класса. Оно было неуверенным и спонтанным и даже мне самому казалось отчаянным. Первой о нем узнала моя девушка, и конечно, не случайно. Она, как я только сейчас начинаю понимать, меня к нему и подтолкнула своим решением поехать учиться после московской школы в Германию. Спорить с ней было бы несправедливо, поэтому все, что мне оставалось, — это всплеснуть руками и молча заявить: «Ах так? Ну тогда я тоже…» И кажется, до сих пор конца-края не видно полю упреков в инфантильности и наивности, которые я мог бы предъявлять самому себе, но, что самое удивительное, я ни разу не пожалел об этом решении.

После девушки я рассказал про эту идею отцу. Ему все-таки, хотел он того или нет, предстояло стать вторым после меня по уровню вовлеченности в процесс обучения. Рассказывать об этом отцу было не страшно, в конце концов, именно от него я все детство слышал предложения уехать поучиться летом, например, в Англию. И пользовался этими предложениями несколько раз вместе с сестрой.

А маме я рассказать не решался. Я откладывал до последнего на случай, если ничего не выйдет. Зачем ее тревожить зря? Я как-то так себе это объяснял. Но мне в первую очередь было просто стыдно, что я могу уехать. И с бабушкой то же самое. Когда я им все-таки рассказал, лучше не стало. И я переживал довольно долго, но, уехав, стал как-то спокойнее к этому относиться. И ничего хорошего в этом нет.

Когда я вернулся в Москву на каникулы в декабре две тысячи двадцать первого, все, казалось, шло так, как и должно было идти. Были тогда прямые рейсы между Москвой и Лос-Анджелесом, и у меня это создавало ощущение, что я не совсем и уехал. Одиннадцать часов разницы — это не так много, если подумать. Когда я это осознал, мир наконец-то начал казаться не таким уж и большим и безнадежным. Теперь по-другому. Лечу из Мюнхена, где учится девушка, в Лос-Анджелес и думаю про этот парадокс современности: все в мире для меня сейчас относительно близко. А Россия сейчас отовсюду далеко.

В колледже ни у кого таких проблем нет. Даже у иностранных студентов родители то и дело летают в Штаты — то на родительский день, то на первый день семестра, то просто отдохнуть. Если не летят они к детям, дети летят к  ним. И ни у кого нет даже мыслей, что бывает по-другому. «Когда вылетаешь домой? В пятницу, после теории вероятностей?» — спрашивают во время экзаменационной недели. А когда же еще?

Где-то у трети студентов родители живут поблизости, в Калифорнии. У одного моего знакомого — вообще в двенадцати минутах от кампуса. И его родителей, так вышло, я вижу намного чаще, чем своих собственных. Мы ходили на презентацию его дипломной работы, и его мать на этой презентации просто сияла от восторга, хотя восторгаться, как мне казалось, было нечем. «Использование искусственного интеллекта в изучении иностранных языков» — такая у него тема. Если бы он просто вышел к кафедре и с безумными глазами произнес аббревиатуру ИИИИИЯ, было бы веселее. И не мне одному. После презентации, увидев, как я расслабленно сижу нога на ногу, его отец тоже развалился на своем шатком деревянном стуле и приготовился задавать сыну вопросы. Сдержанно похвалив доклад, он расспросил про коммерческое применение его исследований и помолчал.

— А как вам мои слайды? — спрашивал теперь уже полноценный выпускник.

— Очень хорошие, очень. Стильные такие, — убеждала его мать.

— На троечку, — кивал отец. — Внимания, честно говоря, не привлекают…

— Но я их сделал в «Бимере»! — негодовал мой товарищ, потративший, как потом оказалось, с десяток часов, чтобы написать код для своей презентации. Да, бывают такие презентации, которые генерируются кодом. Смысла в этом было ноль — «Бимер» используют, например, математики, потому что нужно прописывать различные символы, но в его докладе, кроме точек, запятых и двадцати шести букв английского алфавита, не было, увы, ничего.

После презентации родители моего товарища повезли меня и еще нескольких его друзей в ресторан. Тут разница между его родителями тоже засияла. Мать стратегически выбрала место, с которого будет удобнее всего ежесекундно (или сиюминутно) заботиться о сыне и его друзьях, а отец, хлопнув моего товарища по плечу со словами «Ну, ты за главного, заказывай на нас всех!», сел с краю, чтобы, не дай Бог, не заговорить с кем-нибудь лишним. Напротив него сидел я. Он,  как мне показалось, был не против, и мы в подробностях обсуждали близкое нам обоим, то есть свои поездки по немецкому автобану, где нет скоростных ограничений, пока мать беспокоилась сразу обо всех студентах за столом как о своих собственных детях. И, когда ее сын немного смущался, что с его взрослыми друзьями так обращаются, она говорила: «Во-первых, я мать!» А ее муж, рассеянно обративший на нее в этот момент внимание, одобрительно кивал, даже не запнувшись в своем рассказе о гениальности БМВ Х5 М. Потому что она мать, и это во-первых, а он отец — и это во-вторых.

И это стремление окутать своей заботой всех, кто хотя бы возрастом напоминает твоего ребенка, как мне кажется, от матери к матери чаще всего не меняется. Даже в Америке. Если мать хорошая, конечно. Описать, какая мать является хорошей, я не смогу, но если увижу такую, то знать буду наверняка. У моего соседа на первом курсе, скажем, была хорошая мать. Она не сюсюкалась со своим сыном, но по ее взгляду всегда было видно, что важнее сына для нее ничего нет. И ко мне она с первого дня относилась так, как будто я кому-то из ее родственников жизнь спас: «Можешь приезжать к нам, когда захочешь», «Теперь это твой дом вдали от дома», «Звони нам, если вдруг что-то нужно». И я действительно звонил и действительно приезжал. В какой-то момент даже слишком часто. Но по ее горячим объятиям всегда было видно, что говорила она это все искренне.

А еще одна мать как-то раз приехала к моей знакомой, с которой мы работали в исследовательском институте. Причем приехала она не из другого города или штата, а из Китая. По-английски она почти не говорила, поэтому, когда ей захотелось встретиться с любимым профессором ее дочери (который как раз был нашим руководителем в этом институте), тот сразу же написал мне: «Иван, нужна помощь. Что ты делаешь в понедельник вечером?» Кто бы мог подумать, что помощь эта будет заключаться в том, что я должен сидеть за столом с ними, чтобы, как ему казалось, сделать ситуацию менее неловкой, чем она сразу оказалась. Звучит, может, несвязно, но подумайте сами: когда за столом сидит приглашенная официальная переводчица на английский для немца и китаянки, это выглядит как сухие дипломатические переговоры. А когда появляется русский, к тому же способный поддержать беседу на английском, становится как-то легче. Меньше давления на мать, которая теперь может сидеть и смирно любоваться своей дочерью.

Но даже эта обстановка не помешала ей убедиться в том, что все молодые люди за столом чувствуют себя окруженными заботой. После непонятных мне, но при этом ясных препираний на китайском с матерью моя подруга начала: «Мама говорит, чтобы ты обязательно попробовал маринованную капусту. А вот это — пельмени, она их сама лепила». И добавила, не дождавшись инструкций от матери: «Но я ей помогала».

И ужин правда был хороший, даже с имеющимся языковым барьером. А я все сидел и думал: чем я заслужил такое отношение к себе? Чем мы все, в конце концов, заслужили такую доброту матерей? И не важно, чем мы ее не заслуживаем. Важно, что они все равно без раздумий ею безостановочно делятся.

Но до моей мамы им все равно далеко. Даже не потому, что она всех моих друзей, двадцатилетних лбов, называет «твои пупсики».

Нет, не поэтому.

А потому, что они там, где бы они ни были, матери.

А она, я хочу это сказать, мама.    


Колонка опубликована в журнале  "Русский пионер" №119. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".