Классный журнал

Иван
Соколовский

С Кайлом и лопатой

К макроэкономике я всегда относился снисходительно. Следуя всеобщему помешательству на ведении бизнеса и финансах, я считал, что это довольно бесполезная область экономики, и не особо радовался тому факту, что ее придется брать на первом семестре моего второго курса. Я изучил отзывы о профессоре, который мне попался: «Кайл выглядит так, как будто ему не хочется учить», «Он из другого поколения, ему за шестьдесят, поэтому иногда он отпускает странные комментарии о своих азиатских студентках», «Он меня пугает! Я больше не хочу изучать экономику».

На первом же занятии стало заметно, что он не любит смотреть ученикам в глаза. Его взгляд всегда был направлен куда-то неуловимо поверх наших голов.

— И вот вы сидите на лекции по микроэкономике, внимаете и вдруг слышите, что профессор Хеллен говорит, что рынок меняет цены, как только меняется спрос или предложение, — рассказал нам профессор Кайл. — Так как у вас есть как минимум часть среднестатистического мозга и вы, на первый взгляд, пришли в этот колледж, чтобы учиться, у вас тут же возникает вопрос: «Профессор Хеллен, но рынки не могут реагировать так быстро в реальной жизни! Объясните!» Так вот, вы бы могли добавить, что пятьдесят пять процентов цен в США либо меняются раз в год, либо не меняются вовсе! Как так?! Кстати, если вы не получили от профессора Хеллен внятного ответа на этот вопрос, требуйте возврата денег за курс!

На моих однокурсников такие слова производили сильное впечатление. Никто и подумать не мог, что профессор в их колледже, напоминающем детский сад своей неистощимой возней с учениками, станет довольно прямолинейно обвинять их в неспособности к критическому мышлению. Но мне стало интересно. Я ведь действительно никогда не задавался вопросом о том, насколько часто бизнесы могут подстраиваться под условия рынка. Я просто двигал кривые на графике спроса и предложения, и все работало.
 

После двух таких лекций я заметил, что в классной комнате стало пустовато. То ли потому, что профессор Кайл задавал на дом по несколько часовых лекций, то ли из-за вот этого его специфического стиля общения с аудиторией. А мне каждое занятие казалось занимательным. Он жаловался на наших профессоров по введению в экономику, потому что все они были «чертовыми микроэкономистами со своим микроскопическим фокусом на важных вещах». Бухгалтеры были «паразитами, не знающими основ», а финансисты — «спекулянтами, тщетно пытающимися предсказать случайное блуждание с дрейфом». Своим убеждением, что лишь одна точка зрения — правильная (не нужно говорить чья; он всем своим видом воплощал эту точку зрения), профессор Кайл напоминал главу не понятого мною пока культа.

После откровенного письма, в котором я попросил его разрешения написать финальный экзамен заранее, чтобы улететь в Германию к своей девушке, он выучил мое имя, что считалось невероятным достижением для студента, так как большинству людей приходилось напоминать ему, что они в этом классе в принципе существуют. Только произносил он мое имя по-особенному: не Áйван, как было удобно американцам, и даже не Ивá-ан, как любили растягивать испаноговорящие, а И-иван, с ударением на И. Он был немцем и о других версиях, похоже, не хотел догадываться. Мне даже нравилось. Не Ваня, конечно, как я люблю, но и не Áйван, в конце концов.

Когда в экономике костерить стало некого, он перешел на математику. Тут нужно объяснить, что американская (в частности, калифорнийская) система преподавания математики в школе — это мрак, вынести знания из которого удается не многим. К середине семестра во всем классе оставалось двенадцать человек. А нас, знавших ответы на его вопросы, связанные в основном с интерпретацией графиков и решением уравнений второй степени, было, мне казалось, всего двое. Но другой парень до сих пор боялся отвечать на вопросы (что было странным, поскольку, при всей суровости профессора Кайла, за все время я ни разу не слышал от него негативного комментария по отношению к конкретному ученику). Поэтому руку приходилось поднимать мне. И в конце концов на свою поднятую руку я стал слышать стон: «Нет, кто-то еще!..» В какой-то момент он устал говорить одно и то же и стал просто слегка качать головой — так, чтобы видел только я. И так и получалось. Все остальные сидели с опущенными глазами, чтобы их не спросили.

Готовясь к экзаменам, я объединился в команду с парнем, который учился на третьем курсе, Джонатоном. Оказалось, что его девушка Алина работает репетитором для этого класса, и мы стали заниматься втроем. Помимо этого, она была младшим менеджером в Исследовательском институте Лоу, которым заведовал профессор Кайл (слово «профессор» в имени она меня научила опускать), поэтому в перерывах между учебой неустанно раскрывала мне его с новой стороны:

— Он что, еще не рассказывал вам про свою бывшую жену?

— Нет. А должен был?

— Ну как же. Кхм-кхм, — она понизила голос и начала говорить с плохим немецким акцентом: — «Это всё вопросы, на которые можно ответить “да” или “нет”. Находимся ли мы в рецессии? Будет ли твоя страна воевать? Любила ли меня моя бывшая жена?» Что, не спрашивал?!

Через какое-то время я действительно услышал эти вопросы, причем именно в такой последовательности. На последнем он как будто немного терялся.

Он всегда преподавал одни и те же предметы: макроэкономику, статистику и эконометрику. Из-за этого у него сформировался арсенал комичных вставок, которые, видимо, лучше всего работали на аудиторию. Для него лекции были формой стендап-комедии: он «обкатывал» материал на разных секциях и оставлял только самые хорошо работающие шутки. А тур, получается, длился уже больше тридцати лет. Единственная проблема была в том, что зачастую он забывал, какую историю уже рассказывал студентам, и, соответственно, ожидал такой реакции, как будто мы услышали его байку впервые. Вот некоторые из них, которые я теперь знаю наизусть:

«Раньше мы всегда выезжали на конференцию Андерсона рано утром, в полседьмого. Конечно, одна из студенток всегда опаздывала, поэтому говорить им надо, чтоб были готовы в шесть. Без пробок ехать минут сорок, но все ведь прутся на работу! В итоге навигатор ведет меня через Голливудские холмы, где, между прочим, дороги такие узкие, что если другая машина едет мне навстречу, то я должен сдавать назад. Или он. Поэтому, когда я стал помощников директора в Институте Лоу, я и трое ассистентов, которых я беру с собой, стали ездить в UCLA за ночь до конференции и останавливаться в отеле. Деньги-то есть. Хоть и не мои. Хорошо, что не мои» (четыре раза);

«Зачастую люди думают, что если одна переменная зависит от другой, то зависимость обязательно линейная. Хорошо, допустим, с ростом и весом это работает. Но, к примеру, оказывается, что зависимость счастья от возраста имеет вогнутую U-образную форму! И угадайте, где самое дно функции? Сорок восемь лет. И для меня-то это хорошо. Я с каждым годом буду становиться только счастливее. А вы — всё депрессивнее и депрессивнее…» (четыре раза);

«Последняя перепись населения показала, насколько серьезные потери в количестве резидентов несет Калифорния. Впервые за сто семьдесят лет штат потерял место в Палате представителей. Нью-Йорк потерял одно. Флорида получила одно. Техас — два. Так что думайте…» (четыре раза; признаюсь, эту присказку я и сам использовал в одной статье).

Ученики не всегда знали, как реагировать на такие повторы. Я просто начинал слегка улыбаться в начале каждой истории, которую уже знал. Один раз, когда он забыл имя певца еще из одной присказки, я даже подсказал…

Во время своего первого похода на его консультацию я удивился тому, что он единственный из всех профессоров на кафедре обклеил входную дверь своего офиса фотографиями со студентами. Где-то они были на конференции, где-то — в командировке. На одной он сидел в авиаторах на мотоцикле «Харли Дэвидсон», окруженный своими подопечными. Как выяснилось позже, это всё были «студенты-менеджеры», которые управляли его командой в Институте Лоу. Внутри самого офиса был стол, забитый работами студентов и распечатанными научными статьями, и три стеллажа, каждый из которых был полон совершенно не имеющих друг к другу отношения предметов: хоккейных шайб, кружков «Старбакс» из десяти разных городов, снежных шаров, лежал дорожный знак с непроизносимым немецким словом… Меня переполнял интерес, но я решил придерживаться плана — надо было задать вопросы про экзамен.

— А шайба-то с матча Россия—Канада, семьдесят второй год. Мне ее подарил один студент, — поприветствовал меня он, кивая в сторону одного из стеллажей. — Кстати, почему летаете «Люфтганзой», а не «Аэрофлотом»? Хотя в целом-то понятно.

— Как это «понятно?» — я был немного сбит с толку сразу несколькими вещами. Во-первых, он знал, что есть «Аэрофлот». Во-вторых, он почему-то помнил, что я собирался полететь в Германию на каникулы именно «Люфтганзой». В-третьих, ему, в отличие от меня, было вообще что-то понятно.

— Ну как же, «Люфтганза»... — он акцентированно произнес название авиакомпании на немецком языке, — это «Люфтганза»!

По его лицу было видно, что перед глазами у него за несколько мгновений пролетели годы воспоминаний.

Разговор об учебе у нас так и не задался. Зато, выйдя через полчаса, я в деталях знал его отношение к калифорнийской системе общественного транспорта и планы на зимние каникулы. Мы договорились решить, в каком формате пройдет мой ранний экзамен, ближе к делу, но я стал ходить в его пустующий во время консультаций офис, просто чтобы поговорить. Мне даже казалось, он был рад меня видеть.

Я продолжал заниматься с Джонатоном и Алиной, которая продолжала пичкать меня информацией. Она объяснила, что у него есть некая позитивная предвзятость к ученикам из ее колледжа, находившегося по соседству, поскольку они углубленно изучают математику и программирование, что делает их идеальной аудиторией для его классов, ориентированных на вычисления. Поэтому, с умеренным самодовольством продолжала Алина, Кайл разрешил ей взять эконометрику, не беря предварительно статистику, — дозволение, которое на самом деле требовало очень большого доверия (просто поверьте!). «Может, он и тебе разрешит», — нашла она в себе силы признать в заключение.
 

К тому моменту Кайл уже делил первую строчку в списке моих любимых преподавателей с одним профессором математики, поэтому я хотел во что бы то ни стало продолжить обучение с ним. Проблема была в том, что статистику он читал только осенью, а эконометрику — только весной, поэтому от меня требовалось самостоятельно пройти курс статистики за зимние каникулы. Когда я все же решился поговорить о своем желании с Кайлом, он выслушал, молча кивнул и направился к одному из стеллажей, откуда взял толстую книгу. Потом задумался:

— У меня есть копия на немецком. Было бы логично дать ее тебе. Девушка-то все переведет.

— Вот вам смешно, — кивнул я, — а она как-то раз в кинотеатре вашего родного Франкфурта два с половиной часа переводила мне на ухо «Мультивселенную безумия». Ангел, что тут сказать!

Вместо растроганности я увидел на его лице только демонстративное безразличие:

— Франкфурт мне не родной. Родился я к северу от Дуная.

Я тем временем готовился к поездке в Мюнхен и переводил глаза с синего тома статистики на рюкзак, который планировал взять на месяц. Либо одно, либо другое должно было остаться в Лос-Анджелесе. Через три часа я должен был встретиться с Кайлом, чтобы написать финальный экзамен по макроэкономике. Пока я раздумывал, мне на электронную почту пришло от него письмо с лаконичным «Позвони, как сможешь» и номером телефона. Я моментально набрал номер и нажал на вызов.

— Алё-о-о? — раздалось на том конце.

— Профессор Кайл, это Áйван, — по привычке представился я.

— Это ты коверкаешь свое имя для американцев, И-иван?

— Да… Так что, зачем вы звоните? Точнее, зачем я вам звоню?

— Понимаешь, тут такое дело… Договориться-то мы с тобой договорились, но Германия играет сегодня за выход в плей-офф с Испанией, а потом… — Тут он замялся, потому что сложно было найти подходящие слова.

— А потом было бы безрассудно вести машину до кампуса, например? — предположил я.

— Да, причем независимо от исхода, — смеялся он.

Я начал забывать, что мы, в конце концов, говорим о сдаче финального экзамена в серьезном учебном заведении.

— И что делать?

— Предложение следующее: я отправлю тебе материалы экзамена по электронной почте, и у тебя, как и у всех, будет три часа на выполнение. Ты на строгом кодексе чести. Если я увижу подозрительную подготовленность у твоих однокурсников, самолет «Люфтганзы» может и не приземлиться. Ясно?

— Пока что да.

— Ну а когда вернешься, мы можем поговорить о должности репетитора для моего класса и о работе в «Лоу»… Но не отвлекайся. Пиши, не подглядывай, отправляй. Девушке сервус, — на этих словах он повесил трубку.

Я сделал всё так, как он сказал, и через две недели с облегчением узнал, что получил за курс пятерку. Также я исправно читал учебник по статистике, который удалось найти в интернете, но до конца каникул я ничего от него не услышал, что казалось мне странным, учитывая то, как дружелюбно мы расстались.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я чувствовал себя готовым ко всему, кроме эконометрики. Уверения Кайла в том, что людям с математикой статистика не нужна, прекращали на меня действовать, как только я открывал учебник: большие буквы, маленькие, черточки, загогулины — я терялся не столько в самом материале, сколько в обозначениях. Встретившись с Алиной перед первой лекцией, я выяснил, что она была точно в таком же положении: про работу в «Лоу» — ни слова. «Кинула нас немчура», — украдкой бросила она, когда мы стали заходить в аудиторию.

С самого начала лекции Кайл начал делать то, чего от него не ожидали ни она, ни я, — он улыбался ученикам и смотрел нам в глаза. Объяснение было простое: в аудитории, по сути, были только те, кого он уже знал либо из макроэкономики, либо из статистики, либо и из того и из другого. Те бедолаги, которые видели его впервые, попали в капкан.

— Каково единственно верное определение среднего арифметического числа? Ты! — показывал он на одну из студенток.

— Э-э-э…

— Ничего, ничего, подучишь. А как интерпретировать коэффициент детерминации? Ты.

— Ну-у… Я помню, мы такое считали… Но нам давали формулу…

— Ясно. Тебе будет трудновато…

Я начал немного переживать, потому что заканчивались вопросы, на которые я знал ответы.

Дальше он объяснил всем непонимающим, что тут было к чему, и в какой-то момент, показывая на экран, улыбнулся:

— Но вот вы сидите на лекции по статистике, и профессор Хулио рассказывает о распределении Стьюдента. Так как у вас есть как минимум часть среднестатистического мозга и вы пришли в этот колледж, чтобы учиться, у вас тут же возникает вопрос: «Профессор Хулио, да что же это за название такое: распределение Стьюдента? Объясните!» Но теперь вы, конечно, знаете, откуда оно пошло? — вопрос явно был риторическим, но пауза затянулась так надолго, что я не удержался.

— «Гиннесc» запрещал своим работникам публиковать исследования по статистике, поэтому Уильям Госсет, изучавший распределение в малых популяциях хмеля, писал под псевдонимом Student, — историю я запомнил из учебника, который он же мне и дал, и воспроизвел.

И я тут же пожалел о том, что решил ответить. Впервые за долгое время шоу Кайла, которым на самом деле являлся каждый урок, пошло не по плану, и на его лице была смесь растерянности и недовольства. Он кивнул головой и продолжил читать лекцию, но уже без улыбки.

Прошла первая неделя занятий, а о работе в «Лоу» я так ничего и не слышал. Мне казалось, что после того эпизода между нами существовало какое-то напряжение, и я уже собирался зайти к нему в офис, чтобы поговорить, но тут мне пришло письмо с загадочной темой «от Сенсея». Содержание было следующим:

«Эд и Алина,

я прикрепляю к этому письму трех моих студентов: Клэйр, Жасмин и Ивана. Я хочу, чтобы в этом семестре они работали на нас.

Клэйр и Иван закончили прошлый семестр лучше всех в моем классе по макроэкономике. Она — из моего города, Франкфурта, он изучает математику с экономикой. И то и другое немаловажно.

Жасмин отвечает на моих лекциях по эконометрике на вопросы, которые для нее пока что, по идее, должны быть неразрешимыми загадками.

Не мучайте их слишком сильно на интервью.

Сенсей».

Через день мне пришло приглашение на интервью от Эда, четверокурсника, который работал в «Лоу» старшим менеджером. Ответив на несколько формальных вопросов (надо сказать, что отвечал я все-таки на совесть), я услышал, что вскоре получу детали об оформлении. С этого момента в моей жизни без преувеличения началась новая глава.

Институт Лоу, как можно догадаться по имени, был филантропическим проектом одного из выпускников нашего колледжа. По его задумке, «Лоу» должен был быть местом, где студенты получают уникальный опыт макроэкономических исследований и работы со своими профессорами. Взамен сам мистер Лоу получал узнаваемость своего имени и связи с экономистами по всей Калифорнии.

В институте есть две команды: журналисты и предсказатели. Журналисты занимаются независимыми, то есть никем не контролируемыми, исследованиями, а значит, ничем особо и не занимаются. Из-за этого над ними частенько подшучивает Кайл. Они находятся под прямым покровительством директора «Лоу» профессора Шелтона, который, по его собственным словам, отучившись на бакалавриате Стэнфорда и получив там же свою докторскую степень, оказался недостаточно хорош для них в качестве профессора. У него, казалось, были большие комплексы по поводу этой неудачи, и он вымещал свой гнев на учениках едкими комментариями, придирками и вечно напряженным стилем общения. Профессор же Кайл технически находился у него в подчинении и возглавлял команду предсказателей, к которой присоединился я. Двое менеджеров, с третьего и четвертого курсов, управляют командой из двадцати пяти человек. Предсказываем мы экономическую ситуацию в США, Калифорнии и Внутренней Империи — регионе южной Калифорнии, где проживает около пяти миллионов человек. В отличие от команды журналистов мы выполняем реальную работу, что отражается, к примеру, в том, что нас нанимают региональные правительства, так что мы являемся менее убыточной частью института.

При всем профессионализме нашей команды Кайл никогда не заморачивался с формальностями. Он уже на том великолепном этапе жизни, когда можно вообще ни с чем не заморачиваться. Он мог позвонить после девяти вечера, чтобы рассказать, что он наконец «закончил эту гребаную презентацию» и теперь может напиться до беспамятства. Сообщения от него никогда не начинались с приветствий и обычно содержали легкую издевку, а ответ от него можно было получить, только если в сообщении была шутка или фотография, — сухую информацию по работе он без малейших угрызений совести игнорировал. Стоит отметить, что такого общения удостаивались немногие, поэтому вокруг него сформировался своего рода ближний круг — группа учеников, с которыми он консультировался по основным вопросам (необязательно из-за нашего профессионализма, а просто потому, что ему с нами было не скучно). Так меня стали звать на совещания, цель которых все вроде как понимали, но точно сформулировать не могли. Когда я по незнанию в первые пару раз спрашивал у него, какие материалы нужно подготовить, он непонимающе смотрел на меня и пожимал плечами: «Просто будь там».

И я обязательно был. На каникулах, вместо лекций, субботними вечерами — неважно, мне искренне хотелось идти в наш небольшой офис. Кайл выстроил до сих пор не очень понятную мне систему работы, при которой мы первые тридцать минут разговаривали на отвлеченные темы, поедая купленные на деньги института суши или лапшу, потом разрешали все вопросы минут за двадцать и снова отвлекались. Но за эти двадцать минут мы делали столько, сколько другие не сделали бы за три часа. По команде «Ладно, давайте возьмемся за дело» начинали стучать клавиатуры и кликать мыши, а брошенные изредка фразы были настолько техническими и точными, что непосвященному человеку они наверняка бы показались чужим языком. И я в этом участвовал.

Такой подход Кайл практиковал не только на встречах, но и вообще в своей академической деятельности. Со стороны могло показаться, что он уже не пытается чего-то достичь и просто наслаждается жизнью. Его не раз отчитывали за то, что он тратит слишком много денег института, чтобы водить своих друзей и ассистентов в ресторан, но он не останавливался. Однажды, выйдя из ресторана, где мы только что четырехкратно превысили наш бюджет, я спросил его, не получим ли мы от директора, на что он широко улыбнулся и довольно согласился: «Ага!»

Но в любой такой трате была своя идея, потому что на самом деле каждый доллар был направлен на построение отношений с другими институтами и организациями, которые либо давали упоминание «Лоу», либо помогали нам заполучить контракты от экономических объединений и организаций. Не привлекая много внимания, Кайл выстроил вокруг себя целую армию из знакомых и коллег. Этим нельзя было не восхищаться.

В конце весеннего семестра я узнал, что меня сделали младшим менеджером. После сдержанных поздравлений и вручения взявшейся из недр багажника Кайла кофты с эмблемой института мне стали объяснять, в чем конкретно будет заключаться моя роль. Помимо управления проектами и распределения ассистентов по командам мне предстояло проводить интервью с новыми кандидатами, которых, по словам действующих на тот момент менеджеров, было немало. В какой-то момент, правда, я стал одно за другим получать письма от Кайла, в которых он отдавал мне и старшему менеджеру распоряжения о найме студентов, бравших у него классы. Таким кумовским методом была нанята где-то треть всех ассистентов. Я, конечно, в том числе. И с этими людьми Кайл, в полную противоположность своему хладнокровию в классе, был поразительно добрым и открытым. Он постоянно отправлял нам какие-то статьи, звал на конференции, а главное, искренне и приветливо улыбался нам, когда мы заходили в нему в офис.
 

Я восхищался его умением находить баланс между ведением дел и наслаждением жизнью. Долгое время я думал, что он был образцовым иммигрантом. Родился в деревушке на Дунае, вырос во Франкфурте, жил в Техасе, Лондоне, Канаде. Осел в Калифорнии. Преуспел в своей профессии. Не имел, как мне казалось, ни одной причины не быть счастливым.

Но дьявол кроется в деталях. Он отказывается водить что-то, кроме BMW. Каждый раз, улетев из США, отправляет мне фотографию хвоста самолета «Люфтганзы» с подписью «Ах, Европа…». Он так и не нашел друзей-американцев и даже попросил меня присмотреть за его кошками, когда улетел в отпуск. Он написал поразительно длинное письмо об убогости используемой в Америке имперской системы измерения в ответ на безобидное оповещение о празднике числа «пи» от одного профессора по математике…

И он понимает, что стоит при мне говорить про Россию, а что лучше даже не начинать. Он позволяет себе довольно жесткие шутки, но при этом искренне интересуется моей проблематичной ситуацией с визой и страстным желанием поехать домой на каникулы.

Он даже свозил меня на ужин со своим бывшим студентом из Казахстана, чтобы тот рассказал мне, почему остался в США. По дороге обратно в колледж он долго молчал и потом сказал:

— Я просто не могу перестать думать о том, что бы я делал на твоем месте. Это как сужающаяся клетка, у которой даже нет дверцы.

Я не согласился. И мне было что сказать. Для начала я дождался середины июля и поехал домой на каникулы.

А кошек оказалось три. Две черные, они чуть ли не всегда жили с Кайлом. Их взяли из кошачьего кафе. Он к ним очень привязался. А они благодарно приносили ему в постель пойманных на балконе птиц.

Меня они тоже довольно быстро полюбили, хотя, по словам Кайла, не должны были.

Третья кошка принадлежала его дочери и находилась в квартире временно. Она появилась тут во время карантина и в раннем детстве не имела контакта ни с кем, кроме своей хозяйки. Это сделало ее мужененавистницей. За две недели, что я приходил в квартиру, мы виделись только дважды. Один раз она попыталась укусить кормящую ее руку. Второй раз просто нашипела на меня.


Колонка опубликована в  журнале  "Русский пионер" №116. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".