Классный журнал

Игорь
Мартынов

Зверопочтение

А начиналось-то так чудно, дивно, упоительно: парадиз, роскошный сад, куда посторонним вход воспрещен, где разгуливают звери, услаждая взор властелина и гостей его. Сад в Эдеме, сад Господень. Прообраз, прототип того идеального мира из книги пророка Исайи: «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море».

Но на практике, как водится, вышло не вполне по-библейски. Передвижные зверинцы в России появились при Екатерине II благодаря напористым немцам. Пруссак Юлиус Гебгардт открыл в 1865 году Петербургский зоосад, вдохновивший Достоевского на гротескный фельетон «Крокодил». Ключевым поставщиком зверей в Московский зоосад был торговец животными из Гамбурга К. Гагенбек. Фамилия династии зооторговцев стала в русской литературе почти именем нарицательным: «Что мы — Гагенбеки какие, что ли?» Эдемом в коммерческих зоопарках и не пахло, пахло чем-то тем, что уловлено Чеховым: «Передохло, но не все… Есть желтая собачонка, принадлежащая кустодиям. Есть блохи, которых на досуге ловят жены сторожей. Наконец, скоро прибудет в сад еще новый, давно уже не виданный зверь… Этот зверь — холера. За прибытие его ручается та страшнейшая, зловоннейшая вонь, которая ни на секунду не расстается с садом… Антрепренер Александров, прозванный Монтигомо, Ястребиным Глазом, нанял Зоологический сад и приспособляет его к блистательным представлениям. Сооружает в нем опереточный театр, будку для музыкантов, буфет, гимнастику и даже чистит пруд. Почему бы кстати и зоологический кабинет университета не отдать под оперетку? Наши зоологи объясняют эту несообразность очень просто: зверей кормить нечем. С голоду приходится или закрывать сад, или же пускаться на разные гешефты. Средств у сада никаких. Слон ест грязное сено, остальные же звери питаются подачками или трупами своих умерших коллег… Человечнее было бы совсем закрыть сад, чем морить зверей и пороть горячку, но общество словно ждет чего-то и принимает пожертвования зверями». Суров и беспощаден к зоосадам Лев Толстой: «Одному человеку захотелось поглядеть зверей: он ухватил на улице собачонку и принес ее в зверинец. Его пустили смотреть, а собачонку взяли и бросили в клетку ко льву на съеденье. Лев смотрел на собачку, поворачивал голову со стороны на сторону и не трогал ее. Так прожили лев и собачка целый год в одной клетке. Через год собачка заболела и издох-ла. Лев перестал есть, а все нюхал, лизал собачку и трогал ее лапой. Хозяин хотел унести мертвую собачку, но лев никого не подпускал к ней. Потом он обнял своими лапами мертвую собачку и так лежал пять дней. На шестой день лев умер».

В 1920-м Чуковский фиксирует в дневнике аллегорическое прочтение революции 1917-го: «Звери захватили город и зажили в нем на одних правах с людьми. Но люди затеяли свергнуть звериное иго. И кончилось тем, что звери посадили всех людей в клетку, и теперь люди — в Зоологическом саду, — а звери ходят и щекочут их тросточками».

Долог путь к зверопочитанию, к утерянному парадизу, но с чего-то же надо начать, хотя бы как Михаил Кузмин: «Кассирша ласково твердила: — Зайдите, миленький, в барак, Там вам покажут крокодила, Там ползает японский рак. — Но вдруг завыла дико пума, Как будто грешники в аду, И, озираяся угрюмо, Сказал я тихо: “Не пойду!”» 


Колонка Игоря Мартынова опубликована в  журнале  "Русский пионер" №111. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".