Работа

Моя чесночная жизнь

Ирина Жураковская Ирина Жураковская
15 марта в 12:54
 

 

   Толедо, с христианскособорной жизнью, созданной руками зодчих-мусульман, улыбается жарким солнцем. Чесночно обжаривает кусочки свинины в помидорах базиличных.

       Дышит воздухом, принесённым мною от Гибралтарского пролива.

      

       Я набрала его в воздушные разноцветные шары, кортесские. Поделилась океанскими брызгами, проезжая Кордову, и торжественно отпустила в небо здесь, среди узких горнорассыпанных улочек.

 

       Какая странная странность, какая игра привела сюда... И здесь, чеснок, и здесь неприятие мира взрослых. И здесь, рукописи, к которым пробиваюсь и не нахожу. Безъязычие моё смеётся и вертит слепыми взмахами рук. Может, крыльев?

      

       На спинку стула повесила связку чеснока - штук десять беложёлтых глазниц пустотою вперились в мои перешагивания, переплывания. Буратинно наемся чеснока — нет даже лепешнутого хлеба. И всё, и всё, всё... Дракон огнедышащий.

       Пиннокиотто.

 

       Милый мой Толедо, ты смеёшься, улыбаешься с лёгким прижмуром, ямочки-кафе вижу на щеках твоих, возле приподнятых уголков губ-улиц. Радостно обнимаешь за плечи - тебя, единственного, не пугает пристрастие маленькой женщины.

 

       Кухня величественного чеснока. Да-да, и баклажаны, запечённые в духовке, обязательно прикрыть креветками, чесночно прожаренными на растительном масле. Приодеть их оголённые тела кусочками варёного яйца и чили, с перьями лука. Полить смесью лаймовосахарной, перемешанной с соевым соусом.

 

       И редис белый в чесночном... борщ украинский с пампушками чесночными...

       Сало же, тайно вывезенное, укутанное, замотанное в бумажки и кулёчки, при тебе  открывала, чтобы услышав запах, не дождался окончательной церемонии развёртывания штандартов — впился в нежность вкуса со шкуркой твёрденькой... да дольку чеснока с солью и хлебушком. И вино... но-но, погоди ещё немного, Толедо. Твоя нота «до» не звучит яростноревниво.

 

       Ты поглощён чесночным.

 

       Проспивуешь арабским, греческозабытым,  французским и смешанноиспанским. Английский пробивается и замирает на полпути. Сицилийские полутона чёрными тенями про-плыв-ают плыв-унами таинственными, и макаются пирожками с горохом в чесночносливочную, тающую сковородочно, подливу.

       Ах, не выдержу напора твоего, Толедо! Но не прерву личностный крестовый поход — будем танцевать, выходить из комнат.

       Освобождение и любовь наши уникальны — драконоженщина и библиотекогород. Столь всевидящи! Столь многолики. Столь чесночнокантантны и внерамочны.

       Не вешайте нас!..

в рамках на стены  — не выдержим и сбежим.

 

       Ты один не чураешься моей странности — поиска того самого чесночного листка, манускрипта, испещрённого жизньюсмертью. Чтобы отдала за эту находку всей жизни... ненужную никому... а кому хочется впадать в кому? Менять себя и платить платой, платиново сжимающей лёгочность и горло?

 

       Уже раз, неженскою рукой, Нежин высылал мне пиво тёмное. Мы разговаривали с ним портерно. 22 и 22, и ещё ящично, разного. Но с тех пор, игра-монополька отмонополила супермаркеты, а затем и барные кафетерии, и киоски — из железособранных наспех, превращающиеся в безликие,  белоевроремонтные.

       Пиво корпоративное, чихнув антимонопольно на Портер 22, лишило меня чесночности.

       Нет нежинского пива, проигравшего малую битву с монстрами. Возьму хоть огурчиков неженских... к картошке-толчёнке-толкушке. На ушкО шепну — ух, как вкусно.

 

       Что ж... поехала к тебе, Толедо. Вслед за монахами... ахами-ахами.

       Для того, чтобы забыть, что на ладони может гравёром страшным татуажиться буква «А». У другого, на нежинской ладони  - буква «С». Когда-то они вернулись, ни разу не соединив ладони, прижились в этой мирной жизни, потерялись... Но так одинаково кричат ночью памятью. Наверное.

 

       Мне же захотелось избежать снежности.

       Потянулась бы выгнувшись — нежности.

       Женс-кость, которую мне кидали, как кость, ещё совершенно чесночна, но уже более изящна и женственна. Веры маловато. Солнечной каминности. Света уютного.

       Где глина моя, Ева? Одна лилитность и та — морщинками глинотрещин.

 

       Околдовалась! Я — твоя, Толедо.

       Сегодня утром, среди связки чесночностульчатой, взъярилась зелень пробивающимся манускриптом.

 

       Одновременно, в далёком Киеве, на ладони, изъплавленной буквой «А», держащей блюдечко с орешками медовыми, внезапно появился маленький неочи-щен-ный чесн-ок.

       Совсем, как щенок, нежданно приблудившийся к хозяйскому дому.

 

     © Ирина Жураковская, 2009

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента