Работа

Борщ и яичница

Павел Бурин Павел Бурин
13 марта в 11:43
 

 

 

Яичницу на сале я любил всегда, но до времени не выделял её из другой вкусной пищи. Такой было очень много. Много,  даже если брать одни яичные блюда. Допустим, сырный омлет, из которого вилка тянет извилистые нити, или хачапури в виде лодочки с желтком в середине, или даже простое яйцо всмятку, когда оно в подставочке, с разбитой и облущенной макушкой и ты подковыриваешь лысинку белка и сыпешь соль в оранжевую рану. А на сладкое, скажем, гоголь-моголь или безе. Это так, навскидку.

Зато борщ я с детства ненавидел. Ну, не знаю. Горячая томатная жижа и разваренная капуста. Как это может нравиться ребёнку? В борще были хороши только мясо и картошка, которые находились в меньшинстве. Я их обычно вылавливал и отодвигал тарелку. По ощущению в ней уже не оставалось ничего съедобного. Правильное ощущение, если подумать. Еда же это белки, жиры и углеводы. А что такое варёная капуста и вода с томатом? Да ничто,  обманка. Так говорило детское сознание незамутнённое половыми гормонами и жизненным опытом. Но сейчас яичница и борщ  для меня одинаково привлекательны.

 

Вкусовой сдвиг случился в пятнадцать лет. Очень тяжелое время жизни. Кровь воспалена, в паху и на груди пробивается шёрстка, лицо, плечи, спина набухли прыщами и похоть лезет в сны, и позорно выплёскивается на простыни. Родителям потом невозможно в глаза смотреть, от них же не скроешь. Мать ведает стиркой и значит, заскорузлые желтоватые пятна мимо её внимания никак не пройдут. Конечно, делится с отцом.  Но самый позор не в том, что моя физиология открыта для наблюдения, а в том, что наблюдателям невозможно объяснить её непроизвольность. Не вскрикнешь же за семейным столом: - Я к этому чёртовому отростку вообще не притрагивался, он сам фонтанирует!

В тоже время объяснения требовались. Потому что жизнь отравлена стыдом. Я рос до смешного наивным юношей, в абсолютной уверенности, что теребить себя «там» не то чтобы вредно или греховно, а унизительно, что ли. Недостойно мужчины. С женщиной – да, если бы дала. А самому – нет. Бесчестье. И вот самые любимые и уважаемые  люди подозревают меня в такой гадости. Объяснения требовались, но были немыслимы. Потому что о таких вещах не говорят. Во всяком случае, со старшими.

От безнадёги я себя пытался обмануть, думал, что может они и не замечают. И даже почти успокоился. А потом из дома исчез двадцатитомник Золя. Отец и раньше о французе отзывался раздражённо, говорил, что это грязная литература, а после того, как моя постель стала регулярно увлажняться, книги пропали. Забыть невозможно. Утром, перед школой, полки ещё скалились золотыми переплётами, а по возвращении я увидел голые дёсны. И на одной белела «Гигиена подростка» с как бы случайно примятой страницей. Брошюрка распахнулась на примятом и я застонал. Глава называлась «О вреде онанизма».

 

А отец время от времени вздыхал: «Подружился бы ты с девочкой». И вот эти пожелания начинали меня просто бесить своей утопичностью. Потому что ясно же о какой «дружбе» шла речь и мне и сейчас интересно, как он это себе представлял? Он же видел меня - толстоватого, прыщавого подростка в очках и бесформенной форме. Он что действительно думал, будто девки мечтают со мной «подружиться»? Он искренне считал, что это так просто в 15 лет? Или, я не знаю, родительская любовь его ослепляла? Может он думал, что его гены лучшие в мире и должны легко передаваться по цепочке? Что к носителю этих генов самки будут в очередь выстраиваться? Загадка.

Нет, если говорить о дружбе без кавычек, то всё нормально было. Мог я с девочками и о литературе поговорить и сходить в кино, и даже на дискотеке помять им попы. Хотя последнее и пресекалось. Не сразу, но быстро. Несколько секунд партнёрша, как бы, не замечала дерзости, а потом передвигала мою ладонь с мягкого вверх, на скучные позвонки. Ну, изредка поцеловаться могли. И всё. Ничем эта романтика не заканчивалась кроме испорченного настроения ,дополнительных пятен на простынях и нового стыда.

К вере меня не приучали, так что просить Бога о девочке, или об улучшении внешности я бы и не догадался. Но видимо молилось всё тело на немом животном уровне. Нарывы на лбу и щеках горели как свечи, пульс выстукивал аллилуйя. И было услышано.

 

Звали её Анжела Сергеевна, было ей лет двадцать восемь. Или тридцать пять. Я тогда хорошо различал ровесниц и тех, кто немного старше, а женщины от двадцати до сорока, слипались в одну сиропную массу взрослых тёток. А дальше начинались пожилые неинтересные возраста.

Вообще, Анжела - очень блядское имя. Развратнее, кажется, только Снежана. Учениц с такими именами в нашей школе было несколько и на всех, как печать стояла. Они казались более зрелыми, ярче красились и про них ходили слухи. Очень может быть, что и ложные. Но им почему-то больше верилось, чем слухам о Наташках и Ленках. И это школьницы. А тут была целая тётка - завхоз. Искусственная блондинка, в ушах и на пальцах толстые золотые кольца. Алая помада, тушь, алый маникюр, если расстегнёт жакет, через водолазку соски пробиваются. Попа выпуклая, ноги вытянутые. По школе ходила всегда на каблуках и с открытой пяткой. Если, по тёплому времени без колготок, было видно, что пятки ярко-розовые, очень холёные  и педикюр в цвет маникюра.  Как это чудо попало в школу непонятно. Говорили, «из сферы торговли». Теоретически завхозы в школе были и до неё, но мы их вообще не знали. А эту запомнили сразу. И сразу же от неё отклеилось отчество, и добавился уменьшительный суффикс. В наших разговорах она стала Анжелкой.

Анжелку обсуждали на тайных перекурах. Видели, как она отъезжала из школы на «Волге» завуча и, наоборот, сажала в свою «шестёрку» пацана из десятого «В». На штукатурке  мужского туалета нацарапался большой, в пол роста, рисунок: женщина наклонилась и, задрав платье, показывает голый зад. Фигура изображена в профиль, но лицо с язычком, облизывающим толстые губы, повёрнуто фас и очень узнаваемо. При этом никаких скабрёзных надписей, никакого имени. Ясно, что гвоздём художника водила любовь.

Допускаю, что многие испорченные мальчишки на этот портрет дрочили. Я - нет. Но всё-таки стал заглядывать в уборную немного чаще, чем требовалось по надобности. Надобность стала предлогом, а картинка целью. Встретишь в коридоре завхозиху, строгую, глядящую мимо тебя, а потом в уборной видишь её же, с ласковыми глазами и голой попой. Из холода в кипяток. Мучение.

Картинку мы видели чаще модели. Хозперсонал – не преподы, пересечения с учениками не обязательны. И всё-таки встречи бывали не только коридорах. Анжелка заходила в классы по делу, но казалось, что принюхиваться и выбирать. Как волчица к овцам и как хозяйка к рабам. Первый раз в сентябре, когда в школу пришли новые парты. «Мальчики покрепче»- сказала она. Помочь захотели даже освобождённые от физкультуры. Пригодились не все, но я оказался в отобранной десятке. Потом была сортировка лопат – совковые налево, штыковые направо. Здесь потребовалось три человека, но я прошёл. А ещё потом, когда до конца учебного года оставалось чуть больше месяца, я, пробегая через вестибюль, бросил : «Здравствуйте, Анжела Сергеевна», и в ответ получил не кивок, и не дежурную улыбку, а «Притормози». И сразу, - Денег хочешь?

 Мягкий, без боли, удар. Несколько секунд качки. Во-первых, узнала и остановила. Во-вторых, тихое, с хрипотцой «хочешь». А деньги, конечно, в-третьих, но, конечно, тоже. Тем более, когда слово произносит непристойно красный рот, под мерцанье золотых висюлек. И говорили же, что она из торговли. Там деньги особые, с душком. За которые сажают и расстреливают, но от этого они тем более сладкие, блядские. Как её имя.

За несколько пьяных секунд я нафантазировал приглашение в сверхчеловеческий мир. В котором свободно ебутся, пожирают слабых и смеются над смертными. Вроде мультика, где пацана соблазняла губастая русалка. Корабли лежат разбиты, сундуки стоят раскрыты. Оставайся мальчик с нами.

Да, конечно!

 

Соглашаться или нет, вопроса не было. Любопытно было - на что? Да и это, в сущности,  был не вопрос, если Анжелка позвала. Другое дело, что опьянение сразу сменилось похмельем. Завхозиха держала дистанцию. Да, хрипотца, да, губы и соски, но и официальный холодок. И сумма конкретизировалась, потеряла мистические переливы: двадцать пять рублей. Очень хорошие деньги для восьмиклассника восьмидесятых, но какие-то необаятельные. 

За четвертак требовалось перетаскать мебель в её новый частный дом. У неё вышла при переезде ссора с грузчиками и шкафы, диваны, холодильник, оказались сваленными во дворе.

 Точнее, работа стоила пятьдесят, потому что участвовал ещё второй помощник – студент Игорь, повыше, покрепче  и понаглее меня. И это протрезвило окончательно. После уроков, меня усадили на заднее сиденье, а студент уже дожидался водительницу на переднем. Он шутил на какие-то общие для них темки и без спроса переставлял кассеты в магнитоле. Он был модно и чисто одет, но мне казалось, что от него воняет псиной. Меня знобило и подташнивало. Я бы отказался от поездки, если бы не потерял волю. Искать предлоги отказа было тяжелее, чем молча подчиниться. И потом, двадцать пять рублей очень хорошие деньги.

Не то чтобы Игорь мне грубил, он показывал, кто главнее. Во время работы, покрикивал :  – Тебя папа не учил кантовать? Тебя, мама сегодня не покормила, что ли?

А иногда обращался через хозяйку: - «Скажи нашему юному другу, чтоб…». И от ехидных интонаций, от того что он так запросто с Анжелой Сергеевной, во мне росла злая тревога. Я, то ожидал чистого уже оскорбления, то хотел начать первым и огрызнуться на его юморок. Семеня за секретером, я с тоской думал о возможной драке, на которую мне не хватит дыхания и силы в перенапряжённых мышцах. Да, в общем, наша работа и походила на странный поединок, где борцы потеют, злятся, дрожат от натуги, но почему-то отделены друг от друга барьером. Анжелка была одновременно и секундантом, и рефери. Она подносила в перерывах водичку, давала указания и поругивалась, если груз ставили не туда. Её короткий сарафан и скачущеё по груди золотое сердечко волновали меня в тот момент не больше, чем поношенное трико нашего физрука и его свисток.

Говорят, у борцов иногда встаёт от борьбы. Не знаю. У меня все по-черепашьи втянулось. Между ног возникла неприятная пустота.

После переноски хозяйка раздала обещанные суммы и предложила закусить. И тут между ней и студентом заискрило. Игорь предположил, что меня заждались дома, тем более, дело к вечеру. Анжела, ответила, что ничего страшного, подождут. 

- А это ему вообще рано,- кивнул Игорь на бутылку «Перцовой».

- Пусть привыкает, - сказала Анжела.

Моего согласия никто не спрашивал. А мне на самом деле хотелось домой, помыться, отдохнуть, похрустеть свежим четвертаком, помечтать, на что потрачу. Со студентом ссориться уже точно не хотелось. Перегорел, устал. С другой стороны и подыграть ему нельзя, слишком трусливо. Так что я молчал.

- На первое у нас борщ, - закрыла спор Анжела.

- У вас, - сказал Игорь и пошёл из комнаты. Стукнула дверь, зазвенела калитка. Анжела Сергеевна пожала плечом и продолжила накрывать стол.

                                                  

Разваренная капуста в томатной жиже, конечно, не еда. Но мяса и картошки в борще хватало. В отличие от привычного маминого блюда, в этом плавали стручки красного перца и, мало того, Анжела ещё припорошила островки сметаны чёрным. Первые глотки прожгли меня от губ до паха, проявили внутренности. Как если бы в многоэтажном доме каскадом пустили электричество. Вот загорелся пищевод, обрисовался желудок, осветились кишечные петли и, наконец, запылали подвальные помещения. Голова черепахи вылезла из укрытия и упёрлась в брючную ткань. Хорошо, под скатертью незаметно.

Снаружи, наоборот, текла вода. Я потел, шмыгал носом и вытирал слезы. Хозяйка, без тостов, наполняла рюмки. Она вообще говорила мало и на неинтересные темы. О ценах на стройматериалы. Или о том, какая дура её дочь – моя ровесница. Что делать в такой ситуации, я не знал и переживал, что, может быть, упускаю момент и веду себя не по-мужски. А, по-мужски, это как? Погружённый в сомнения, я не заметил, что ложка зачиркала по сухому.

- Умничка, работник! Знаешь, как в старое время работников испытывали? Их сажали за стол…

Я почтительно выслушал историю про связь трудолюбия с прожорливостью. Ласковый голос начинал усыплять. И чем дальше, тем невозможней казалось мужское поведение. Ну а как? Женщина доверилась мне, о дочке - ровеснице рассказывает. Вообще отнеслась по-доброму. Денег заплатила, кормит. Как это я к ней полезу, к приличному взрослому человеку? Черепашья шейка обмякла и провисла.

А тут и второе подошло. Пузырящаяся сковородка. Блямбы желтков. Бурые шкварки торчат из белого, как окурки из просевшего снега. И сверху опять чёрный перец из мельнички.

- Давай, по-деревенски, без тарелок. Не брезгуешь? –  Анжела придвинулась, чтобы не тянуться через стол и отчеркнула мне вилкой четыре желтка из шести: - Твоё, твоё! Ты ещё растёшь.  

Она ещё что-то говорила, но я понимал плохо. Восприятие ушло внутрь. Вроде стараешься жевать поделикатнее, но всё равно чавкаешь, а потом очень заметно проглатываешь. Живот вдруг заурчал, сердце заколотилось слишком громко. Рубашка пропотела насквозь. Хорошо, хоть кеды не снимал. А она сидит рядом, иногда касаясь коленкой и, значит, слышит всё мои звуки и запахи. Потому что я тоже её слышу. Слышу, как из подмышки тянет нагретым на солнце помидорным кустом. Или, как её вилка постукивает, сарафан шелестит. Мы друг другу открыты. Только её проявления приятные, а мне бы лучше не проявляться вообще. Заморозиться бы, не звучать и не пахнуть.

Я послушно доел свою порцию, допил рюмку и засобирался домой. Даже сейчас, через много лет, не знаю почему. Как-то сразу нашлось много поводов. И слишком грязным я себя чувствовал, и телефона у неё не было, а родители не предупреждены о задержке. И не уверен я был, что правильно понимаю намёки. Хотя, чего уж там было понимать… В конце обеда захмелевшая женщина раскинулась на стуле и, забросив коленку на коленку, покачивала туфлей. Я смотрел, как подошва шлёпает о розовую пятку и не понимал. Потом Анжелка медленно, успев показать трусики, перекинула ноги. И опять я не понял. Или сделал вид. Тем более, что до выхода «Основного инстинкта» оставалось лет пять и цитата ещё не читалась. Провожать хозяйка не пошла, но удивлённый и презрительный взгляд давил мне в позвоночник до самой калитки.

 

Что произошло, я понял только в дороге. Пока ловил такси и не торгуясь садился, ещё было ничего. Ещё куражился, называл водителя шефом и обещал добавить за хорошую езду. Но когда в окно задуло весенним сквознячком, кураж стал уходить. Запах мокрого апрельского асфальта и липких листиков снял анестезию. Это был запах горя, трезвого и безнадёжного. Он напоминал для чего, собственно, существует весна, о том, как мне её подарили и как я просрал подарок.

В подъезд я заходил под глумливый кошачий вой и улюлюканье жаб. Мир надо мной смеялся, может даже проклинал, поэтому отцовские оплеухи, за водочный запах и поздний приход, я воспринял как должное.  Даже с удовлетворением. Так тебе, сволочь!

Анжела Сергеевна, в ту ночь, всё-таки заснуть не дала. Я вспоминал шлепающую туфельку, разведённые ноги и то, как она говорит «умничка». Запах помидорного куста вспоминал. И каждый сеанс воспоминаний оставлял на простыне кляксу. Я выдавливал семя с ненавистью и облегчением, как гной из нарыва. И мне было плевать, что подумают родители.

Через несколько дней мы обедали борщом. Заранее зная, что не доем, мама плеснула мне полтарелки. А я попросил ещё. Мама удивилась, отец порассуждал о возрастных изменениях вкуса. Вспомнил, как самого в детстве тошнило от запаха вяленой рыбы. Зато сейчас!

Не знаю, о ком ему напоминала рыба.  Для меня тарелка стала огромными красными губами, которые я целовал взахлёб. А чуть позже борщ превратился в обычную вкусную еду. Маме только не нравилось, что я сыплю в него много перца. Это же вредно.

 

С Анжелкой мы до лета не пересеклись, а к сентябрю она школу покинула. За свою трусость я был наказан тем, что узнал женщину только через полтора года, когда попал в больницу. Это была раздатчица в буфете, жирная тётка. От неё пованивало незаконченной менструацией, а возле левого соска торчали две волосяные пружинки. Но всё это неважно, потому что делалось не для удовольствия, а во искупление греха.

Тётка пыталась меня баловать унылыми больничными блюдами. Распаренным минтаем с пюре, вермишелью в мясных ошмётках и тяжёлой запеканкой из кислющего творога. Последняя была несъедобна, за исключением верхней глянцевой плёночки. Её следовало поддеть вилкой и осторожно, стараясь не разорвать, тянуть вверх. Такие творожные шкурки, очень хорошо шли под какао из большого алюминиевого чайника с красной надписью «Травма» на примятом боку. 

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента