Работа

Железнодорожный бит

Андрей Рыжов Андрей Рыжов
4 июня в 11:26
 

1

Я хотел провести этот день наедине со своими мыслями и книжкой. Подумать только: девять-десять часов книжка в твоем распоряжении! Никуда не надо, ничто не всколыхнет в тебе чувство беспокойства и какой-то необходимости. Такая безмятежная безмятежность доступна в моем случае либо на больничной койке, либо в поезде.

Только естественные надобности, да проплывающие заоконные пейзажи заставляют оторвать твои глаза от сплетения черных символов. Символы – частицы, слова – фотоны, предложения – поток фотонов. Текст имеет корпускулярно-волновую природу, то есть двойственен в свой сущности, и воздействие его неоднозначно.  Я и книга – магнит. У меня отрицательный полюс, у книги – положительный. А между нами поле – поле познания и эмоций.

О, российские поезда!

Что ты взываешь? Не стоит. Не надо быть вторым Гоголем. А коли хочется? Может настала пора к воззванию?  Как в 1612 или в 1941 годах. Только тогда был враг внешний, а теперь внутренний. Эпидемия лени и деградации разъедает Россию как естественный эволюционный процесс. Отсутствие холеры, оспы, тифа, туберкулеза должно восполнятся. Раньше ленивые не мыли рук, чихали и кашляли прилюдно, пили некипяченую воду. Теперь они превышают скорость, не пристегиваются, не ремонтируют дорог, не чистят снег, не соблюдают требований пожарной безопасности.

Я не ценитель комфорта мягких, слегка шершавых синтетических обивок, подголовников и возможности ехать с закрытой дверью. Может дело в цене, а может - в эффекте замкнутого пространства. Люди в пространстве купейного вагона постоянно вторгаются на поле твоего зрения, говорят или хотят говорить, сосредоточив секундно на тебе свой взгляд, и, глубоко вздохнув, отправляют взгляд в окно, где картинки российской жизни, кинопленочно стрекоча стуком колес, сливающиеся в поток действительности.

Плацкартный вагон заслуживает отдельного описания, эссе или даже повести. Упругий дерматин придает холодность положению твоего тела, давно не работающая вентиляция и окна, открывающиеся только по воле проводника и мановению волшебного ключика треугольной формы, отяжеляют дыхание. На лежанках становится некомфортно при росте от метр шесдесят. Ощущение такое: все в обустройстве вагона направлено на дискомфортизацию путешествие максимально для тебя и твоего соседа.

Туалет в поезде– это апофеоз, сосредоточение негативного впечатления и мыслей, которыми награждает тебя этот символ отношения комфорта к советскому человеку. Можно даже не ехать несколько суток, не дышать украденным соседями воздухом, не прогибаться под обстоятельствами короткого лежака.  Это маленькая комнатка обдаст устойчивым запахом низменных естественных потребностей. Резина на полу брошена, чтобы не поскользнуться в луже невесть откуда взявшейся воды, притом что вода подается по принципу средневекового умывальника. Сложив две ладони, ты как нищий подносишь руки, прося у умывальника горсть воды, чтобы обдать себя и на короткое время ощутить на своем лице приятную прохладу испарений.

Трон минутного удовольствия стоит посередине этой кельи всеобщего пользования, где образом святого служит твое отражение в зеркале на противоположной от унитаза стене. Унитазом же его называют его потому, что он наделен функций смыва. Во всем остальном это просто дырка в полу со следами ботинок, как напоминание о сложном физическом кульбите для людей за сорок.

Открывается заслонка и все, что не нужно твоему организму, крайне неприятно и вредно другому человеческому организму, развевается по железнодорожным путям, как прах Индиры Ганди над Гангом. А ведь этот плацкартный вагон, скорее всего, был построен в одно время с первыми широкофюзеляжными дальнемагистральными самолетами, которые, думается, не рассеивали испражнения пассажиров над просторами мирового океана.

Если после отвешенных умывальнику поклонов бросить взгляд влево вверх, то можно наткнуться на весьма примечательную надпись. Под розеткой в двести двадцать могучих советских вольт квадрат убористого текста сообщает, что здесь можно БЕСПЛАТНО (именно прописными буквами) зарядить мобильный телефон. И кто будет заряжать сотовый в общественном туалете, которому для минимальной зарядки требуется время, превышающее пятиминутный отрезок, который может вытерпеть ваш сменщик, не допустив над собой насильственных действий сексуального характера с вашей стороны?

Такая розетка с той же надписью находиться  в «холле» туалетного купе под потолком, прямо над мусорным шкафом. Почему в местах, где избавляются от ненужного и вредного? Почему под потолком? Уж не обожествляют ли розетку с так необходимыми 220 вольтами? Вот тебе место для подношений у подножия, а вот наверху образ с двумя глазами или пятаком свиньи, через которые снисходит благодать на подносящего. И все, заметьте, совершенно безвозмездно. Да, любая религия бесплатна и требует только жертвенности. И если кто-то скажет, что РЖД – это секта, я не возражу.

Несколько лет назад, но уже в эпоху поголовного обладания беспроводными телефонными аппаратами, надпись под розетками носила более издевательский характер: ими могли пользовать обладатели мифических электробритв, которые в дикой природе (повседневной жизни) практически не встречаются и вымерли лет пятнадцать назад.

Мой ноутбук требовал минимум 110 вольт, а в купе мне на глаза попалась розетка в пятьдесят. Почему? Для кого этот талисман, уменьшенная копия бога вагонного электричества?

 

2

Я вышел на одной из станций за большим процентом кислорода в смеси газов, названных Воздухом. Это был Нижний Новгород. Сам вокзал представлял собой пять или шесть железнодорожных платформ даже, я бы заметил, симпатичных, убранных по полукруглые крыши из поликарбоната и выложенные брусчаткой. Проводница в синем, неопрятно лежащем костюме автоматическими движениями провела тряпкой по поручням, смывая нечистоты, разлетавшиеся по ходу движения (из-за лени и разгильдяйства нескольких инженеров и общей политики партии по принижению человеческого достоинства сотни проводников десятки раз за рейс вынуждены совершать эти движения).

Заметив удрученно бредущего пожилого человека в оранжевой накидке, тянущего за собой мусорный контейнер на двух колесиках, которого из далека при минусовом зрении можно принять за эксцентричного пассажира с большим чемоданом, проводница бодрым, зычным, не знавшем о робости голосом спросила без предисловий:

 - К Вам можно скинуть шлак? У меня два ведра шлаку.

Пожилой водитель мусорного контейнера остановился, нехотя повернул голову и нехотя же начал думать то ли над возможностью поместить шлак, то ли на значением этого слова, то ли просто над реальностью происходящего с ним. После повторенного вопроса он без наступившего понимания качнул отрицательно головой и побрел своим маршрутом. Ему не была интересна ни молоденькая проводница, ни возможность оказать приятную услугу. Я даже не могу представить что его интересует, ради кого или чего он катит этот параллелепипед с надписью «Мусор». А может этот контейнер паразитирует на нем, подчинив его волю, направляет его, принуждает искать для себя «корм»?

Отяжеленный шлаком и моими мыслями поезд снова начал отстукивать железнодорожный ритм со слаженностью симфонического оркестра, убаюкивая  и успокаивая нервы. Умиротворенный, я всматривался в пейзажи за окном со следами некогда кипучей жизни в этих местах. Конечно, она не была саксонски рациональной. Об этом расскажет мост через Волгу. Нет, два моста. Потому, что их два и они рядом друг с другом. Один – двухэтажный: сверху автомобильный, снизу железнодорожный. Другой - одноэтажный железнодорожный, пропускающий поезда в одну сторону. И роднит их не архитектурная композиция, а неправильно расставленные приоритеты в голове творящего русского человека. На первом месте у него «Надо», на втором – «Как», на третьем – «Зачем?». Видимо задавшись первым вопросом, отгрохали чудо в два этажа для автомобилей и поездов, ударно, но, на беду крайнего, прогадав с размерами.

Но она же была, эта трудовая активная жизнь! И отступала резко, с боями после внушительной артиллерийской подготовки. Причем били прямой наводкой, не жалея снарядов, дневно и ношно. Чему свидетели остовы хозяйственных построек из белого кирпича, во множестве попадающихся при подъезде как к крупным, так и к мелким станциям в количестве, превышающем число «живых» внешне зданий. В месте наименьшего сопротивления, то есть посередине верхней части, одна или две стены провалены в форме английской буквы V. Виктория разрухи! Серая деревянная крыша или отсутствует, или глядит зияющими прорехами фасеточного зрения, приподняв веки из кусков черного лежалого рубероида. Шифер давно растащен и употреблен на личные нужды. Все брошено: ни людей, ни машин, ни животных… Зоны отчуждения! Здесь действует что-то вроде радиации, отгоняя некогда облюбовавшую эти места жизнь.

Станции и населенные пункты сменялись черными обугленными полями жженой травы, переходящими в лес, который вблизи железнодорожного полотна был спилен и хаотично навален. Засечная полоса? Против татаро-монгол? «Да, здесь явно не ждут гостей», -  и я потупил взор в книгу.

3

На одной из минутных станций села женщина в красном, благодаря чему мое внимание инстинктивно обратилось к ней. Она прошла мимо и присела на боковом месте у выхода в туалет за моей спиной. Кроме красного на ней были современные очки, кудрявая прическа восьмедесятых и темные брюки. Лицо без шрамов, вторых подбородков, выпирающих зубов – и то хорошо. Рассеяно пронеслись в мыслях «скромность» и «сельская учительница», что охладило мое внимание: «По лицу – удмуртка, скорее всего по пути».

Пролетающие мимо пейзажи имели ровно тот же невеселый характер, может быть, усиливая трагичность с увеличением широты. Обломов владел мной до Кирова, где высвободилось больше половины вагона и я предвкушал свободный от людей воздух до станции моего назначения. От духоты смотрящих на меня, а может, просто, в область моей головы, глаз мне было трудно сосредоточиться на книге или своих мыслях. Они заставляли меня соучаствовать, думать о них, оценивать их по позам, разговору, походке или препровождению вагонного времени. Я не хотел пускать это в голову, обобщать и приводить их какому-то классу. От этого мне становиться грустно, ибо классы выделять становиться труднее по мере удаления в глубь страны: черная масса в одинаковых черных одеждах говорит одно и тоже, желает есть жирную, поджаренную, соленую пищу, запивая ее алкоголем в бане или возлежа и ублажая себя свечением цветного телевидения.

Из всего перечисленного меня больше всего пугала баня и вся религиозная аура этого телесного катарсиса. Сколько же надо украсть у себя, ничего не узнав, не создав и не обдумав за время совершения этого обряда? Это еще без учета оргазмического послевкусия или болезненного похмелья. Истопи, купи, пригласи, накрой, выпей, поговори пустые разговоры, помойся, попарься, покричи животно, искупнись, возвратись, разойдись и завались спать. Целью заявляется обретение усталости и приятных ровных сновидений. Если не хочешь почувствовать себя изгоем или неполноценным, следуй всем обычаям бани! А ведь современные технология позволяют обмыть свое тело минут за пятнадцать.

Пропуская подобные мысли через соломинку моего желания об этом думать, я стоял на смоченной дождем асфальте платформы и смотрел на кировчан и кировчанок, продающих почему-то зайцев и медведей в половину человеческого роста в ярких цветах китайской промышленности. «Какая удача! Можно не корчиться в муках выбора подарка ихнему ребенку. Кстати, сколько ему лет? Не важно, она же девочка. Это волосатый много слез вмещает и моль не заведется. Искусственный…», - наверное так они, покупатели медведей, рассуждают. Ну не могут что-нибудь не купить, когда трясут перед глазами.

4

В целом, это было бы ни чем не примечательный вояж моих мыслей на корабле российской равнины, если бы не одна, показавшееся мне достойной упоминания и, к сожалению, типичная сцена. Началась она с череды проходивших мимо моего места и заполнявших отсек за спиной лиц землисто-бардового цвета, полученного смесью загара, пьяного угара и никотина, видимо без меры ими потреблявшихся. Я напрягся. Соседство с этой группой из шесть или семи мужчин детородного возраста до сорока не предвещало спокойствия ни для меня, ни, тем более, для сельской учительницы. Но моему личному пространству они не угрожали и не подвергали сомнению мой интеллигентный образ, предоставляя мне возможность наблюдать.

Женщина в красном в поисках лучшей доли своего положения пересела с бокового места на полноценные места напротив незадолго до пришествия. Они появились в ее отсеке бесцеремонно, расселись и она оказалась в окружении, подобно армии Власова.

- Тут было свободно. Я пересела. У меня боковое место здесь…, - зачирикала она, вдаваясь в застенчивый румянец и неуверенными паузами разделяя предложения.

Обратив внимание только на нее, они помычали что-то нечленораздельное и занялись выяснением кто, где, а также билетами и  спорами с проводницей, что дает нам время для более подробного описания людей, на чьих плечах, наверное, и держится провинция, а значит и Россия.

Тут были толстячок, худой, молодой, за тридцать, без возраста, в наколках.  Их одежду можно охарактеризовать как российский провинциальный casual: запыленные гладкие спортивные штаны, чаще с тремя вертикальными полосками, предоставляли полную свободу верхней части, чем пользовались заправленные или навыпуск рубашки или футболки в темно-грязных тонах. Все это естественно сочеталось с общей помятостью, асимметричностью и в общем-то не выбивалось из образа русского мужчины вне третьего кольца. Хоть представители власти, новоявленные полицейские, хоть работяги смотрят исподлобья, не чужды животу, небрежности одежды, движений и разговора.

Одежда явно определяла поведение. Было оно нагло-развязанным. Громкий разговор и смех резонировал в прокуренных глотках и бил низкочастотной раздражающей волной по нежным барабанным перепонкам так, что новоявленная в моем отсеке женщина с любовным романом в руках извивалась на постели и, отчаявшись, под балдахином накинутой на лицо занавески, притворилась спящей. Напряжение нарастало и я оставиляю ее образ в покое.

Шелест оберток  - знамение закусок в виде курицы-гриль, может быть, воблы или конченой рыбы с характерными дымными, дразнящим слюноотделение, запахами. Они сливаются в один общий аромат предстоящей пьянки, что в сочетании с их лицами предвещает нервное состояние. Во избежание скручивания желудка и ушей, чуть ли не матом, заставляю глаза, уши и, главное, нос отвлечься и сфокусироваться на экране электронной книги…

Как то ни было, но в редкой девице встретишь такую простоту и естественную свободу взгляда, слова, поступка. У ней никогда не прочтёшь в глазах: «теперь я подожму немного губу и задумаюсь – я так недурна. Взгляну туда и испугаюсь, слегка вскрикну, сейчас подбегут ко мне. Сяду у фортепьяно и выставлю чуть-чуть кончик ноги»…ни кокетства, никакой лжи, никакой мишуры, ни умысла! Зато её и ценил почти один Штольц, зато не одну мазурку просидела она одна, не скрывая скуки; зато, глядя на неё, самые любезные из молодых людей были неразговорчивы, не зная, что и как сказать ей, считали её простой, недальней, неглубокой, потому что не сыпались с языка её ни мудрые сентенции о жизни, о любви, ни быстрые, неожиданные и смелые реплики, ни вычитанные или подслушанные суждения о музыке и литературе: говорила она мало, и то своё, неважное – и её обходили умные и бойкие «кавалеры»; небойкие, напротив, считали её слишком мудрёной и немного боялись…

- Как тебя зовут?

- Ирина…

За  ужином она сидела на другом конце стола, говорила, ела и, казалось, вовсе  не занималась им. Но едва только  Обломов боязливо  оборачивался в ее сторону,  с  надеждой,  авось  она  не  смотрит,  как  встречал  ее  взгляд, исполненный любопытства, но вместе такой добрый...

 - У меня жена была Ирина.

- Ой, а кем вы работаете?

Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца; в одних выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других - радость,  но в  звуках этих таился уже зародыш грусти.

     От  слов,  от звуков, от  этого  чистого,  сильного девического  голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В  один и тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни...

5

Запах спирта и непроизвольный громкий смех соседнего отсека перебивают. Стараюсь продолжать. Машинально пролистываю страницы, глаза бегают по тексту, не беря от него ничего. Как будто мои мысли грубо трясут и бьют по щекам, чтобы оттащить меня под холодный душ вытрезвителя. Очнувшись окончательно, оборачиваюсь. Женщина в красном никуда не ушла и наоборот выражала веселость и явно получала удовольствие. Ее развлекают животными шутками и разговором, который подается в форме хлевного хрюканья, мычания некормленых коров и беспорядочного лая цепной собаки с подливой взрывного гортанного смеха. Мат не использовался, что обрекало некоторых из них на молчание, усугублявшееся каждой следующей порцией «страшной воды». Джентльмены заметно разговорились:

- Ну ты выпей, Ирина, че ты стесняешься.

 - Че стесняться-то?

 - Мы из Архангельска. Едем на работу в Ижевск.

 - Такие молодцы вы…

 - Ты замужем?

 - Да.

-Распитие спиртных напитков вообще-то запрещено. Прекращайте. Надо купить что-нибудь в буфете, - тут на сцену врывается проводница, движимая смесью женской зависти и ощущенья власти, что позволило ей преодолеть расстояние от туалета до туалета за семь секунд.

-Че ты, все нормально, - парировал самый откормленный хряк. - Слышь, поди, купи две пачки печенья. Он приказно мотнул головой в сторону низшего по положению в группе и тот, тяжело приподнявшись, преодолевая сопротивление не до конца загнобленного характера, зашагал по назначению.

Среди них намечалась явная конкуренция за самку. Хряк приобнимал за талию Ирину и демонстрировал свой к ей интерес тактильно. Другой, стройный как хорек, повисший на дверке своей клетки, подливал в кровь спутницы хмель и задавал ей вопросы,  которые, толи благодаря своей бессодержательности, толи потому, что в их отсеке сдвинули окно, я не улавливал. Конфликт неизбежен, и перевожу взгляд от книги в окно прислушиваясь.

5

Природа по-прежнему стрекотала за окном со скоростью в девяносто километров в час, а может и больше, озвучиваемая ритмичным железным стуком. Интересно, что-нибудь зашифровано подобно двадцать пятому кадру в этом мелькании деревьев, зданий, мостов?

Природа недавно проснулась, потягивалась, разминая скованные зимой члены. Она еще не оделась в легкое зеленое платьице, не умылась майским дождем, но уже скинула с себя снежное пуховое одеяло, оголяя взорам проезжающих свою серо-желтую кожу. Растрепанная, непричесанная и не смущавшиеся мужских глаз великая Женщина! Красивая, ласковая, нежная, строптивая и верная.

Тем временем действо за моим правым плечом близиться к развязке. И вот уже Хряк обнимает спутницу в холле туалета. Я этого не вижу, но мое воображение, опираясь на одобрительные возгласы группы архангельских рабочих, говорит мне о руках Хряка, с показушной страстью исследующих замечательные женские уголки. И вот они уже возвращаются, и вот она уже на коленях Хорька. Ей все также подливают – она все также благодарна.

 - Мне скоро выходить. Я в Яре выхожу.

 - Ирина, последнюю, в дорогу.

 - Я Вам так благодарна, Вы такие молодцы. Я позвоню Вам вечером, узнаю как Вы доехали.

Для этих лиц с явным криминальным прошлым обещание позвонить было бы неожиданным, если бы хоть какая-то доля культуры отношений содержалась бы в воздухе их детства. А так, ее душевные порывы рассеялись в атмосфере пьянки, да она и не надеялась этим возбудить в них какие-то чувства. Просто женщина не может быть равнодушной к живому существу, будь то немощная бабушка или бездомная облезлая собачонка незанесенной в справочники породы. В отупевших глазах «рабочих» не было ничего, кроме животной похоти, которая давала волю рукам. Так они и прощались: их руки-щупальца скользили по ее телу, пытаясь, как надоедливые комары, найти слабые для женщины и приятные для мужчины места.

Провинциально-кокетливо вырываясь из объятий, она прощается и благодарит, и обещает. Хряк, движимый основным инстинктом порывается за ней, настигает ее в тамбуре, накидывает руки на плечи и закрывает задней ногой дверь. Спустя десять минут известных многим манипуляций, он возвращается, неся на своем лице  прежнюю уверенность свиньи.

 - Че, присунул стручок? Гы-гы-гы. Думаешь, позвонит? Гы-гы-гы.

Прохрюкав что-то невнятное, Хряк объявляет о своем желании спать и уходит со сцены. Разбегаются по койкам и остальные, возвращая мне покой и объедки своего поведения, на которыми еще предстоит подумать: что выбросить, а чем покормить мои всеядные мысли.

Оставалось полчаса и я решаю их посвятить Обломову.

 

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента




 
Новое