Работа

Маргиналия

Sweta Berdaus Sweta Berdaus
4 июня в 10:48
 

 

Маргиналия

 

Много тысяч лет назад на Земле жила

совсем другая порода людей,

со спиралевидными головами.

Ад и рай у них находился в одном месте –

Женском Расщелье (или Растворе).

Жили они всего лет пятьсот, а потом все вымерли,

так как не знали страха и мук совести.

 

Молитва, чтомая во время брани плотской,

преподобного Макария Оптинского

О Мати Господа, моего  Творца, Ты  корень девства и неувядаемый

 цвет чистоты. О Богородительнице! Ты ми помози,

немощному плотскою страстию и болезненну 

сущу, едино бо Твое и с Тобою Твоего Сына 

и Бога имею заступление. Аминь

 

Время 12.30. На дворе декабрь.

Я, находясь в твердой памяти и здравом уме, стою посередине своей комнаты и собираюсь повторить тот трюк изсна, который, невзирая настереотипы, опятьснился мне, хотя я уже давно не подросток. Я намереваюсь немного полетать по своей комнате.

В своих снах я никогда не летала на улице. Летала у себя дома. Повисала под потолком, уверенно чувствуя свое тело, владела им так, как будто шла, бежала или совершала иной акт. Затем делала небольшое пике, после чего поднимала корпус и снова подлетала к потолку. При этом думала, почему я так редко летаю, ведь это самое замечательное, что было в моей жизни.

И вот на дворе декабрь, солнечно, я стою посередине своей комнаты и собираюсь полететь. Немного нервничаю, конечно.

Руками махать не нужно – мы же не птицы. Я и во сне обходилась без рук. Нужно просто лечь на пространство, осторожно по нему вскарабкаться, а дальше свободно перекатываться и перетекать с плотности на плотность. Это я точно помню.

От напряжения и от того, что я глубоко дышу, у меня начинает кружиться голова. А ещё пальцы рук похолодели. Перед глазами всё мутнеет. Я просыпаюсь.

           

            Сквозняком резко открыло форточку старого деревянного окна.

            От этого звука я проснулась. Через открывшийся квадрат в комнату потянулся запах сырой от дождя земли и утра.

            От этого запаха я открыла глаза.

            Весна должна меня радовать, обнадеживать, воскрешать. Меня, безмужнюю и бездетную, меня, богатую духом, но нищую добротой, меня, охочей до плоти и ленивой до сердца, меня с мерзкой вонью курильщика изо рта.

            Весна хоть и не побрезговала заглянуть в мой желтый уголок с радостью, надеждой и спасением, да только я уже разучилась всё это принимать.

            Да-да, душа моя, вот он, ещё один день начался.

            Вставай и вали на работу.

 

            По дороге на работу я смотрела на не растаявшие ещё островки снега. Я подумала, как было бы здорово, если бы все люди вышли на улицы и поразбрасывали эти мрачно-серые грязные кучки. Но я понимала, что  взрослые уже непригодны для такой работы.

            Зато всегда находились карапузы с яркими желто-зелено-красными лопатками из пластмассы, с насупленными физиономиями, которые исполняли это мое вытесненное желание с беспредельной важностью.

            Я пришла на работу работать. Где я работаю? Я как и большинство других занята подчеркиванием буква Ы в словах, предложениях, текстах.

            Единственный человек, с которым я общаюсь на работе – это Чубыкин. Он моральный урод и извращенец, поэтому я легко нашла с ним общий язык, для того, чтобы придти к консенсусу – общаться как можно реже.

            Чубыкин протянул мне диск.

            - На, посмотри. Такой как ты будет любопытно, - и улыбнулся губами, глаза как всегда немотствовали.

            Уточнять, какая «такая» я не стала.

 

            Я одновременно и в гостях и на приеме у Василия Аристарховича, психоаналитика, старого знакомого моего покойного дедушки.

- Мне приснился непонятный сон, - сказала я.

- Если непонятно значение, это нормально, но если ты не разобрала, ЧТО приснилось – это значит объяснение приснившегося не состоится.

- Да нет же, сон я помню полностью.

- Ну, тогда начинай.

- Все происходило в каком-то помещении, явно казенном. Я сидела за обеденным столом, прямоугольным и вытянутым. Сидела во главе. Было очень дружелюбное солнечное утро, был завтрак. Мы все были в белых таких спальных платьях… не пеньюар, не неглиже… как бишь их...

- Ночнушках?

- О да, Василий Аристархович, именно! В белых ночнушках, как будто в богадельне какой. По левую руку от меня сидела бабушка, причем совсем бабушка – волосы белые, выцветшие глаза, покладисто-испуганный старушечий взор, да присовокупите эти ночнушки… Короче, она меня зацепила.  Я встала из-за стола, приблизилась к старушенции, задрала подол своего наряда, приложила свои гениталии (я как всегда без трусов была) к её рту и опустила подол, скрыв её голову от сторонних глаз. Ведь я ей приказала, именно приказала, удовлетворить меня э-э-э… орально. Она приступила… И, черт побери, у неё это выходило лучше, чем у всех мужчин и женщин, что у меня были вместе взятые. Потом она вдруг остановилась, и я поняла, что не имею никакого права просить её продолжать. Но состояние моего физиологического разрешения было так близко, что я стала метаться по этой столовой, склоняя малолетних девушек из нашей небольшой компании завершить начатое. Они же не то, чтобы отказывались, просто делали вид или вправду было так, что не слышат и понимают меня. Я решила сделать всё сама, и на этом проснулась. Всё.

- Не ошибусь, если предположу, что по пробуждении ты находилась в состоянии возбуждения?

- Да, это так. Собственно, как и планировала во сне, пришлось самой со всем разбираться. Извините.

- Ничего, ничего. Это всё имеет немалое значение, правильно, что ты ни о чем не умалчиваешь. Но только сегодня я тебе ничего не скажу. Полноценное и развернутое толкование сна я смогу дать только через месяц.

- Как скажите, Василий Аристархович. Как скажите.

            - Не расстраивайся, моя дорогая, все образуется, все образуется.

«Чё, блин, образуется, старый козёл? Из круга образуется квадрат?» - уже нервничала я.

В общем, не знаю, о чем планировал так долго думать мой психоаналитик. Мне было все ясно как Божий день – геронтофилия трибадистского толка – вот, чем небеса покарали мою вездесущую и вездессущую порочность.  Нужно было что-то делать. Мое решение не отличилось оригинальностью – клин клином вышибают. Но клин для вышибания (или вшибания) я предпочла сугубо гетеросексуальный.

            Но, как назло, попадались в этот раз только чертовы маменькины сынки. Мало того, что они выводили меня из себя своей малахольностью,  нерасторопностью, так ещё и приходилось просвещать их на предмет того, что в мире есть не только минет, но и традиционная для всего европейско-азиатского мира ебля в рот. Конечно, я не снисходила до обсуждения с этим детским садом своего малодушного плана. Я полагала про себя, что ритмичные удары членом о мою глотку и мягкое небо будут механическим образом сотрясать мой мозг, ведь этот самый член будет в непосредственной близости от моего мозга. И, таким образом, возможно надежнее всего, из него выбьется всяческая дурь, про бабушку в том числе (только небеса знают, как тяжело мне об этом говорить).

 

Григорий (эпизод 1).

            Я познакомилась с Георгием. Он оказался богатым человеком. Но он, к сожалению, уже пережил все радости своего положения. К сожалению для него. Ему стало немного грустно от того, что всё покупается. У него началась обратная тяга. К маркой пакости и убожеству. Он пригласил меня на съемную квартиру заняться сексом. Я, ясное дело, охотно согласилась. Мы недолго ехали, оказались в старом барачном районе, где ничегошеньки, кроме наркопритонов и умирающих жилищ со стариками, не осталось. Его квартира была на первом этаже. В комнате с облезлыми обоями, серо-желтым низким потолком стоял разобранный диван с покрывалом. Я представила одним моментом, что здесь бывало, кто здесь бывал, меня это сильно возбудило. Я повернулась и посмотрела Гоше в глаза. А там: сгнившие юношеские мечты, прозрачная желтизна равнодушия. «Мама, я так соскучился по тебе, можно я обниму тебя, я так ждал тебя» - его голос был не его вовсе. Но он вызвал у меня сострадание, я сама обняла его. Мне нравилось быть его матерью и чувствовать внизу живота упершееся в меня торжество встречи…

            Вот только у него, наверное, как и у многих тоже были обиды на мать, потому что он бил меня, измучил мое анальное отверстие, спустить хотел непременно в лицо, а потом, крепко сжимая мои колени и уткнувшись в них лицом, сильно и долго плакал, просил простить его. Я повторяла только одно: «ничего страшного, сыночек, ничего страшного».

            Он попросил уйти меня.

 

            Я и моя бессонница.

            Меня в очередной раз мучила бессонница. Бараны были сосчитаны, молоко с мёдом выпито, молитва прочтена, но разум бодрствовал.

            Виной тому была всё та же мысль, которая терпеливо ждала ревизии парнокопытных, переваривания молочного продукта и религиозных медитаций. Когда же незатейливый запас народных усыпляющих средств иссяк, мысль посмотрела мне в лицо: «Ты живешь, человече?». Обычно с этого места у меня начинается паника, реже истерика, я либо пью, либо вызываю шлюху, либо занимаюсь телефонным терроризмом, ищу спасенья, где могу. В этот раз я вовремя вспомнила про диск Чубыкина.

 

            Диск Чубыкина.

            Это было домашнее видео. Снимал он, скорее всего, свою мать. Она лежала на небольшой кровати, Чубыкин подошел ближе, чтобы получше было видно её лицо – и правда сказочный кадр – блестящие, беспомощные, с любовью на неглубоком дне, глаза пожилой женщины с явной сенильной деменцией, нижняя  челюсть обмякше-обвисшая, волосы заплетены аккуратно в две косы (любящим сыном, очевидно). Затем камера берет статичный фокус, Чубыкин, судя по всему, установил её на штатив. Сам же герой фильма – Чубыкин – безо всего, за исключением розовых кружевных гольфов (непонятно как натянутых на его волосатые лапы) и нелепого, тряпичного лифона, начал исполнять танец под названием «Человек – венец творения» под «Salut» Джо Дассена. Он кружится, обнимает себя за талию, взъерошивает волосы на своей голове (первое спасибо за то, что на голове, второе спасибо, что на своей). И все это так экспрессивно,  проникновенно, обстоятельно в то же время, как ребенок исполняющий танец петушка на утреннике, на который пришла его мама. Моментами Чубыкин со своим моржовым причиндалом оказывался в пугающей близости от матери – и вот я начинаю по-гебефренически гримасничать и причитать – ну, мля-я-я, ну коллегушка  по работушке, ну давай обойдемся без доморощенного фрейдизма – и вот он словно услышал мои стенания и просто попрыгал  перед глазами матери. Как бы показывая какой у него большой, что бы мать могла гордиться за него, всё то у её сыночка сердобольного в порядке, жизнь не зазря проходит  у сокола яхонтового, пидора гнойного, с отпавшим сфинктером.

            Короче весь фильм – это и был этот танец с констаньетой. Наржавшись до невменоза и опрокинув сто грамм сливовой наливки, я забылась крепким и одиноким сном.

 

            - Ну как? – поинтересовался утром Чубыкин.

            - Да как? Нормально. Действительно, ну кто, кроме матери заценит должным образом то, что у тебя такой большоооооой -   я показала как рыбак руками - и толстый хуй.

            Чубыкин без особо интереса обвел глазами помещение, не скрывая разочарования,  вздохнул, помолчал, потом промямлил:

            - Тебя хоть что-нибудь ещё в этой жизни сможет деморализовать?

            - Да, - с пионерской готовностью ответила я, - публичное харакири президента и второе пришествие Христа.

 

            Сегодня выходной.

            Выходной – это день, когда люди отдыхают от сознания своей трудовой сопричастности. День, когда можно куда-нибудь поехать и сделать что-нибудь. Я люблю думать, что это «что-нибудь» что-то бессмысленное и скучное.

            Этим субботним утром я так и не смогла выбраться из постели. Я решила почитать что-нибудь умное. Но так как нас отучают думать о несуществующем, мой мозг сдался на третьей странице.В него стали вползать образы-приоритеты, только выбирай – развлечения, телевизор, еда, плоть. Мой мозг всегда выбирает плоть. Пальцы трех мужчин уже бесцеремонно шарили у меня в промежности, уже полились мне в уши нужно-грязные слова, я сдалась своему воображению, не видя смысла сопротивляться. Акт мастурбации. Узнаваемый оргазм. На очереди лежание под одеялом, ненавистный потолок, фальшиво участливый топот дождя, который всегда вовремя. Мне тошно. Нет сил выносить это. Я встаю, умываюсь, одеваюсь и выхожу в наш подъезд. Его дореволюционная эстетика вкупе с использованными шприцами, лужами и загадочными письменами на обхезанных стенах безотказно внушала  мне надежду. Поднимаюсь на последний этаж. Звоню. Ничего. Ещё раз звоню. Внутренности начинают медленно скручиваться. Нет, блядь, только не сегодня, не сейчас, не оставляй меня, открывай, бляяядь. Ещё раз звоню. Губы уже дрожат. Нет. Я поворачиваюсь, начинаю спускаться. И вот, святые угодники, слава Вам, забренчали замки-щеколды-цепочки её растреклятой двери.

            - Бегу, бегу, моя дорогая!

            «Бежишь ты, старая колоша… Я тут чуть концы не отдала, на хуй…»

            - Здравствуйте, Анна Серафимовна. Очень хорошо, что вы дома. Я не вовремя?

            - Заходи, заходи скорее, дорогая моя. Заходи, заходи, заходи. Во время. К чаю как раз. Заходи. Заходи. К чаю как раз.

            Своей любовью к Муратовой она когда-нибудь доконает меня.

            Но я, всё ещё дрожа от пережитого страха и резко сменившей его волны радости, захожу.

            О, вот она, панацея, лекарство от всех моих метаний и страхов! Запах старческой квартиры, смердение смерти, которая как самая верная жена, дожидалась Аннушку в её же квартире. Анна – когда-то чуть ли не прима местного театра музыкальной комедии (ненавижу эту гадость), не успевшая создать себе детей и не сумевшая стерпеть хоть какого-нибудь мужского законного мужа – жила одна. Но почему-то она не особо сокрушалась по этому поводу. Она плохо слышала, поэтому мне с ней было особенно хорошо. Она привечала меня как подъездную кошку, наливала мне молочка, не отпинывала ногой, когда ятерлась о них, обещала не забывать.

            - Так ты, радость моя, опять дома, да в выходные. Ведь ты молода…

«Блядь, мне 32 года, по современным меркам моё место – помойка»

            - …привлекательна…

«Бабусечка ты моя дорогая, мне б гонорею долечить»

            -… умна

«Ооооо, ну не надо по больному бить, ну не говорят уроду, что урод, Господи спаси!»

            -… безусловно интересная, выдержана во всем, роковая в конце-то концов…

«Да назови ты меня уже калекой и угомонись»

            -… и что? Сидишь дома? Послушай, ну это же негуманно…

            Она продолжала свой монолог, а вот я уже отключилась и принялась оглядывать покои никому ненужной Аннушки.

            Буфет с дверцами. Что там, внутри, меня это всегда завораживало. Однажды она поймала мой взгляд и предложила утолить мое любопытство. Купленная ещё в военное время её отцом жестяная банка чая, которой она пользуется до сих пор. Белые чашки с оранжевыми кружочками. Фарфоровая кошка с узором, выполненным серебристой краской. Банка, в которой кишели всякие лекарства. Баночка с монпансье – она предложила мне угоститься. А еще мне так понравилось открывать и закрывать дверцы этого буфета. Я представляла, что он мой. Я уносилась, возвращалась в другую эпоху…

            - И к чему это привело, моя дорогая?

            «А? Что? Куда? К чему?» А, ясно, это Аня со своими любимыми рассуждениями про участь женщин нашего времени. Смешная она, то есть смешные – и Аня, и участь.

            - Я никак не возьму в толк, по какому праву глупые желания кучки глупых –  да, да не морщитесь, милая – глупые желания глупых женщин возвели в соцьяльный императив. То, что они считали своим умом, было их безысходным неудовлетворением. Ведь вспомните, у них даже целое ответвление было сообществом жриц Сапфо, разъяренно и непоэтично требующих равенства, прав… Дурры, страдающие куриной слепотой и свиной недальновидностью, вы уж простите за неполный эвфемизм – я уже пощажу ваши ушки («мои то?»). Взять бы их там, в прошлом, за их немытые космы, да притащить в наше настоящее. Полюбуйтесь, дескать, на результаты ваших дел. Посмотрите на то, вот что превратились женщины…

            - Пизды пораспустили, - с наслаждением пользуясь её тугоухостью протянула я.

            - Что, душенька, не расслышала?

            - Никаких представлений о морали!

            - Совершенно верно! Я ведь не ханжа, я признаю, что порок лежит у женщин в чреве. Он никогда никуда не девался. Не дашь ему воли, голову перекосит, в таком состоянии женщина хуже фашиста порой бывает, да. Но вот, например, сам по себе дореволюционный уклад с его пусть лицемерной и опять-таки ханжеской, что глупо отрицать, моралью, служил одним из сдерживающих женскую природу механизмов. Институт брака, венчание, духовность, поэтика чистой любви, не улыбайтесь так – более естественно и надежно направляли женщину в нужное для здорового общества русло. А тот факт, что первоначальная природная сущность брала иногда верх, и мужчина это осознавал, создавало необходимый антураж интима, томления, пагубной страсти. А что сейчас? Вся европейская литература пестрит жалобами на пустоту, которая возникла после снятия всех сексуальных запретов. 

            Ведь всё стало можно. И вот все они всё и попробовали. И ничегошеньки не осталось. Гомосексуализм. Инцест. Геронтофилия. Шведские семьи. Свободные браки. Куча того, о чем я, старуха, и помыслить не могу. Все возможные перверсии реализованы. И что? А то, что с тех пор как женщина перестала быть объектом сексуального интереса, завоевания, она стала очередным товаром – как мул или верблюд. Вы скажете, что они, эти ваши феминистки против этого и боролись, за самостоятельность, за самоопределение женщина, которая на протяжении тысячелетий была под гнетом мужского ига. А я вам вот что на это скажу, моя дорогая. Здесь проблема не в поле, а в интеллекте. То, что кучка, ладно, пускай умных женщин и обеспечила себе достойную жизнь с правами и возможностями, пускай умные женщины и в политике, и в купеческих делах, но это ЧУДОВИЩНО маленькая кучка, чтобы ради неё жертвовать основой здорового общества – семьей. Те, что остались, безмозглые и жаждущие власти мужской, сейчас в ситуации выброшенной на улицу старой кошки. В испуге и непонимании они то ластятся, то шипят, мечутся и по недостатку ума поступают так, как пишут в их журналах и показывают по телевизору. Плохо от этого и мужчинам и женщинам. В мужчине совсем загнулось мужское – честь и достоинство для них как пудреный парик или гульфик, а в женщине буйным цветом расцвела её сексуальность.

            - Пизда во всю голову, - сентенциозно отметила я.

            - Да громче ж ты, опять я не расслышала, - потребовала Серафимовна.

            - Телесная вседозволенность приняла чудовищные масштабы, - прокричала я ей в ухо.

            - Да. Да. Все верно. Но что ещё горше, эта её ипостась никому не нужна. Женщина носится с ней как мартышка с очками, не зная ей применения. Зоология какая-то! Охотно всё показывает, охотно на всё соглашается, глупа по прежнему и жалка. Она ведь все, что теперь может – это служить для потехи мужчин. Мужчин всё тех же, с задавленной мужественностью, но нашедших хоть часть себя в деньгах и власти. Мужчин, не простивших женщину за её радостным аллюром совершенный прыжок из женской чести, гордости и принципиальности в отстойник для коров. И если раньше власть имущих мужчин женщины ублажали  и радовали глаз, а веселили шуты и юродивые, то теперь эту незавидную роль скоморошью исполняет именно женщина. Именно женщина! А я так часто вижу, как за её дешевизной и доступностью, аляповатостью и вечным поиском парадиза в отдельно взятой Москве, по детски трогательным желанием, чтобы её поскорей взяли на манящие и захватывающие дух аттракционы богатой жизни, я так часто за этим вижу то, что она – ребенок природы, синкреты её мышления столь наивны, а я это вижу, вижу, мне это невыносимо, вижу, я это вижу…

            Голос Аннушки всё более пугал меня, глаза остановились, помокрели, мне стало жутко, хотелось её остановить. Я громко перебила её:

            - Их всё устраивает, Анна Серафимовна, успокойтесь. Они действительно довольны всем.

            Но она, лишь немного успокоившись, продолжала бормотать, про то, что видела глаза одной, очень молодой, красивой, выходящей из большой дорогой машины вслед за жирным хряком, который даже не открыл ей дверь и не подал руку. Ухмыльнувшись этой фразе, я совсем перестала слушать Аню, расслабилась и продолжила наслаждаться. Запах старости, запах её дыхания, запах тела, старые руки в коричневых пятнышках - могильных цветочках, сиреневое с желтыми разводами креп-жоржетовое платьице, выполосканные в жизни глаза, пустой чай, невкусный залежалый крекер «тресни зуб», мерный стук старых часов, всегда блестящие большие листья фикуса, бежево-зеленые обои, фотографии её родных на стене, удобная спинка кресла, в котором я сидела, вековой, вечно сам с собой разговаривающий кран на кухне – мне так не хотелось уходить отсюда.

 

                Рано утром.

            Рано утром позвонил врач. Сказал, что я могу не приходить к нему, что много он мне не скажет по причине того, что такой умный человек как я выводы смогу сделать сама. «Я долго думал, голубушка, сон твой сначала сбил меня с толку. Дискурсивное мышление психоаналитика, сама понимаешь. А потом посмотрел с внучкой «Алису в стране чудес» и меня озарила простая до невозможности мысль – кончаем там, где начинаем. Мне искренне жаль тебя… тебе не хватает матери, тебе не хватает нежной нетребовательной любви… До свидания, голубушка».

            И положил трубку.

            А убитая старым козлом голубушка так и не смогла в этот день встать с постели и пойти, блядь, на работу. Эта неудачница лежала, блядь, и плакала целый день. Ей ведь так не хватает, блядь, этой гребанной материнской любви.

            Корнет Оболенский всё-таки нассал в компот.

 

            Я и моя ненависть к прошлому и его приспешникам – фотографиям, календарям, людям.

            Перебирала намедни бумаги на столе. Из одной книги выпал календарик за позапрошлый год. Как вампир, увидевший распятие, я в буквальном смысле ощерилась и рассвирепела. Откуда эта дрянь взялась в моем личном бытии, в котором  всё правильно, систематизировано и, по крайней мере, внешне, спокойно. Че, блядь, за хуйня. За каким хером, в моем пространстве, где нет места прошлому, в пространстве, из которого выброшены все фотографии детства и молодости, школьные и институтские тетради, открытки, сувениры, прочее говно, напоминающие мне о людях прошлого, а главное – обо мне. В пространстве, где искусственно создана стерильная память объемом одна неделя. В пространстве, где нет старых болей, страхов и обид, где всё прощено, но прощенных не помнят. В пространстве, где есть место только будущему. В пространстве, где в настоящем не зазорно быть никем, потому что может быть когда-нибудь кем-нибудь станешь.   Здесь нет места этому вонючему календарю – в котором сраным кружочком отмечен день 24 февраля – день выкидыша из моего гнилого чрева, которое предназначено для всех хуев мира, но не для новой жизни

 

            Я и мой нехитрый досуг.

            Получила зарплату. В субботу поеду в магазины и займусь единственной утехой, как кость брошенной с барского стола  на радость народным массам – буду покупать. Шопинг-вжопинг. Главное рожу соответствующую скорчить – «смотрите суки, я тоже не из говна леплена».

            А вечером я приглашаю себя на просмотр порнографического фильма, уже успевшего полюбиться мне самой.

            Помимо органов, хлюпа и шлепков, я особо выделяю глаза героини. Режиссёр, судя по всему, тоже оценил это её подлинное достоинство. Периодически один из мужчин, что поближе, бьет её по лицу, затем схватив за подбородок, задает ей вопрос – нравиться ли? А камера в этот момент наезжает близко-близко, её глаза так близко от моих глаз, что у меня аж дух захватывает – чего там только нет. Ей нравится – ответ.

            Я трепещу и разлагаюсь от похоти. Мне хочется самой врезать ей пощечину, самой поиметь её, присоединившись к этим пяти. Но нельзя. Ведь славно же, что нельзя? Славно…

            Остается смотреть. Ей не больше 20, вокруг глумливые мужики, со стертыми мозолистыми (это добавление лично от меня, разумеется) половыми органами, которые они спешат погрузить в её доменную печь. Итак: двое сзади, один стучит хером ей по груди, и тут она изворачивается, широко открывает рот, чьи-то пальцы ей помогают его растянуть и вот в образовавшееся пространство засовывается ещё два члена. Круто. Она воет как кошка, а когда рот освобождается хоть на секунду, она напоминала либо себе самой, либо своим склеротичным товарищам: «Fackmeass» или несвоевременно признавалась им в любви: «Iloveyouboy’s». Вот такая она была гуттаперчевая, скалолазка моя скалоласковая. Я её люблю.

 

            Я и маленькая смерть.

            Купила себе котенка. Их продавали прямо на улице, в коробках. Я подошла к одной из коробок, и меня чуть не стошнило от того, что в ней увидела. Жидкое, одновременное, разноголосое, еле-еле живое мяуканье лохматой кишащей массы. Только одни котенок стоял на задних лапах, выбравшись из этой каши, которая теперь служила ему шаткой ступенью к выживанию. Не рассматривая, боясь, с отвращением, я взяла его в руки и понесла к продавцу. Худосочная девица завернула мою покупку в газету, протянула её мне, засунула в изношенные джинсы мои 150 рублей и отвернулась.

            Сначала он не хотел справлять надобности там, где надо. Я тыкала его в его же жидкое дерьмо и задавала при этом с энтузиазмом  нквдшника вопрос: «Это кто сделал?» или «Что это такое?». Котенок смотрел на меня уставшими глазами, я его моментально отпускала, как будто заразившись его усталостью. Убирала за ним и всё. Потом он стал блевать водой. Это продолжалось пару дней. Он совершенно не был похож на котенка, это был старый котенок, у него тоже ничего не получилось в этой жизни. Он всё время спал на батарее, ему тоже не хватало тепла. Да, он умирал. А ласкаться и греть в объятьях  умирающего, ничего не евшего котенка, похожего на скелет,  мне не хотелось. И так было тошно.

            Я принесла котенка ветеринару. Он сказал, что в этих коробках на улице продают приютский кошачий выбледок, не привитых, в общем – не жильцов. Если мораль давит, можно полечить за «дорого», помучить себя и животное, которое сдохнет чуть позже. Можно просто усыпить, здесь и сейчас. Я как-то без особых раздумий согласилась на второй вариант. Хотела уже, заплатив, уйти, но мне сказали, что удовольствие получено ещё не в полной мере. По уставу я обязана держать котенка во время введения препарата, чтобы я видела, что всё без обмана.

            Его обтянутые тонкой шкурой ребра были и так уже холодны. Я его держала, а он, мне хотелось так думать, догадался, что всё кончено.

            Я вышла из больницы и спокойно пошла домой. Но вот шагов через двадцать что-то ударило меня в живот, и я согнулась пополам. Уродливые рыдания долго не получалось остановить. Я так легко его убила. Что же это со мной. Ведь он был так похож на меня. А я? Без жалости. Без совести. Обошлась с ним так, как обхожусь с собой. Гадина. Шлюха вонючая. Я так легко его убила.

 

            Георгий (эпизод 2).

            Позвонило телефоно, да так поздно. Подняла трубку, а оттуда ни, здрасьте ни привет, а полилось: «Любовь к матери – самое большое, что есть в  моей жизни - жизни мужчины. Она свята, светла, лучезарна, соткана из красок и запахов детства. Она идеальна. Она идеальна тем, что не может быть завершена тем, чем кончается любовь к женщине – половым актом. Да, я полагаю, что на половом акте кончается любовь к женщине. Начинается что-то другое, а любовь кончается.

            Но когда я смотрел на свою мать, меня начинало мучить чувство неполноценности. Я не могу причинить ей радость наслаждения, она будет искать это где-то там, где МЕНЯ нет. Она смотрит на меня как на евнуха, хоть и горячо любимого сына. Она ограничивает, оберегает нашу любовь от зла.

            И когдая в детстве видел то, что с ней делают другиемужчины – моя мать была не то чтобы проститутка, что-то вроде безотказной невзыскательной соседки в коммунальной квартире, эти мужчины знали, что мать будет благосклонна уже за пакет пряников или рублевую машинку для меня – не было предела для моих терзаний.  Мужчины же просто показывали мне историю маминой жизни.

            Не сомневаюсь, что им нравилось делать своё несложное дело практически у меня на глазах, ей же, наверное, хотелось, чтобы я видел и знал, что-то кое в чем в этой жизни она может обойтись без меня.

            Вспоминая это сейчас, я радуюсь, что видел, участвовал в этих откровениях женщины, которая была моей мамой. Всё у нас с ней было вместе и плохое и хорошее. И то, что я помню её запах и вид её тела напоминает мне о моём счастье. Я очень счастлив – и ты не должна меня жалеть».

            И положил трубку.

            «За что ж тогда ты тумаков то мне подогнал, счастливчик?» - спросила я у воздуха. Воздух отмалчивался, я решила продолжить сон.

 

            К этому пора бы уже привыкнуть.

            Раскорячившись над неудобным толчком казенного сортира, я молила небеса, чтобы пока никто не заходил в туалет, в свободные кабинки. Я чувствовала, что сейчас буду громко пукать и даже пердеть. Я не то чтобы ханжа там или такая уж скромняга, нет, я понимаю, что метаболизм и его вечные шутки могут настигнуть кого угодно и где угодно. Так, блин, по-родственному он нас с вами объединяет. 

            Но мой тайный пафос – преклонение перед эстетикой – мешал получить удовольствие от выпускания газов в присутствии кого-либо. Неважно, что он за стеной и не видит меня. Возможно, этот человек извлекает или засовывает в себя гигиенический тампон, а может быть поправляет калоприемник или тихо дрочит в некрасивой позе с уродливой гримасой. Да пусть он там хоть рубаи говном на стене пишет, ну не могу я в присутствии человека пердеть, не могу.

            Но небеса не сжалились надо мной, напротив – жестоко надсмеялись. Зашла девушка. Она говорила по телефону. Кажется, она разговаривала со своей подругой, кажется, речь шла о том, что её молодой человек сделал ей предложение. Голос её срывался, она громыхала сумочкой, очевидно, зашла подправить макияж. Я всё это время изо всех сил сдерживалась, сжимала сфинктер, руками смыкала свои булки, разве что палец в жопу не запихивала. И хотелось только одного, чтобы эта дура реще валила из сортира. Но она всё гремела сумкой, трындычала с подругой и не уходила. Наконец-то она воскликнула: «Ленка, я так счастлива!» и тут бах! вот именно в этот момент тело отказалось слушаться меня и, не соврать бы, с кубический метр газа с отвратительным звуком вырвался из меня. 

            Молчание. Затем она тихо сказала: «О Боже» и выбежала из туалета.

            Я не менее тихо проговорила «не расстраивайся милая девушка, тебя хоть замуж позвали, а таким как я спокойно попукать и то не судьба».

            Григорий (эпизод 3).

Мне всё снились, вспоминались слякотные сны-дни. Когда не холодно, а сыро, и туман и морось; и дорогу получше уже не выберешь: идешь себе и идешь по грязи.

            Потом снилась Наташа. Оказалось, что она уже на приличном сроке, с животиком. При её белокурой худобе, при её тонких стройных ногах, маленьких ягодицах и крохотной персиково-пушистой груди, это пузо смотрелось немного провокационно. Я раздела её, поставила на карачки и стала трогать её промежность, напоминающую вспоротое нутро только что убитого зверя. Мне нисколько не было стыдно трахать беременную, тем более сама Наташа возбужденно агонизировала, извернулась и снизу стала сосать уже меня. Я чувствовала одновременно и то, что скоро проснусь и то, что скоро кончу; была борьба тела с самим собой. Но снова победила реальность, я не успела получить свое. А сон всё же был прекрасен: Наташа – богиня, чиста и тиха, я равнодушна и предельно одинока; её снисхождение; её волосы цвета пшеницы, мягкие губы и те и те; глаза, не пытающиеся понять меня, оставляющие меня в покое; лакомые груди, которые я со старческим дребезжащим трепетом брала в свои губы, повторяла языком контур твердого соска, раз, два, три, слегка сжимала их зубами, приказывая себе оторваться от них, так как нега и тоска могли разорвать моё сердце.

Вспоминая сон, Наташу, я вяло терла свой клитор, но оргазм мой был так силен, что весь оставшийся день я только и хотела, что поиметь какую-нибудь сладкую N, во рту у меня были чьи-то половые  губы, язык медленно у меня во рту и мысленно по клитору делал неспешные мягко-твердые «вверх», «вниз». Я ставила кого-то раком и вылизывала анальное отверстие с добросовестностью старой прислуги, потом перетекала к влагалищу, потом сосала перемычку, потом засовывала пальцы…

Наваждение не отпускало меня целый день, не давало думать, унижало меня, я не хотела проститутку, я хотела сама дать кому-нибудь за деньги. Я всё тороплюсь сваляться и сморщиться, чтобы и вовсе перестать хотеть и бояться.

Как вдруг позвонил Георгий.                               

Как вдруг и как вовремя.

Он предложил участие в групповом сексе, но не простом, а со сценарием. Я сразу догадалась о мотивах, лейтмотивах и сюжетных реминисценциях. Георгий, мама и их мужчины.         

Ввернула своё условие – только за деньги.

- Хорошо. Твой фронт работы – семь человек, каждому потом скажешь, насколько он тебя натрахал и он заплатит. Идет?

- Не идёт, а течёт.

- Ну вот и цоп-цобе, сладкая. Ко мне в машину через 20 минут. Жду.

 

Григорий сказал, что семь, я думала семь вместе с ним, оказалось он восьмой. Но он ко мне и не притронулся. Раздал нам бумажки с репликами, дал немного времени их запомнить. Запоминать  особо нечего было.

«тебе что совсем посрать, что сын всё видит?»

«да спит он, спит»

«ребята, я всё, давайте следующий»

«черт, вот это очко»

«да, я люблю, когда в жопу двое»

«Герман, тише ты, ребенка разбудишь»

«тогда не скули как сука, шалава» ect.

Мы приступили, а Григорий сидел в кресле и смотрел на нас. А я, когда это было возможно, смотрела на выражение его лица. Скупая мимика, прищуренные глаза, корпусом немного подался вперед. Он как бы всматривался, вспоминал, мучительно вспоминал как человек с глубокой амнезией. Припоминающий что-то. Глубоко чувствовавший, что воспоминания эти будут ужасны, тяжелы, необратимы. Он как бы решался, но сомневался в надобности прыжка в эти воспоминания, что-то сдерживало его.

Я в какой-то момент не могла уже ничего вообще делать. Семь человек для меня первый раз. Один из них спросил «Ты знаешь, что тебя трое сзади ебут?». Я покачала головой, отрицая, я уже ничего не знала. Я уже ничего не чувствовала, это была вершина блаженства. Не чувственного, а духовного. Идеальная пустота, вакуум. И если бы не фразы, которые я была обязана выкрикивать и реплики, на которые я была обязана отвечать, я потеряла бы всякие связи с миром.

 

Они все.

Они все не любят меня. Ну ничего. Через неделю приедет Павлик, и всё изменится. Мы будем часто выезжать на природу, ходить за грибами, печь картошку, говорить о том о сём. Павлик очень хорошо относится ко мне, нежно, заботливо. Он купит мне какие-нибудь красивые вещи, и может быть даже новые часы, о которых я давно мечтала.

А ещё он обещал научить меня кататься на велосипеде!

То есть на велике.

 

Прощаясь.

            На подоконнике лежала отрезанная голова мальчика лет пяти, с уже запекшейся кровью на срезе. Рот был открыт, из него торчали щербатые крупные зубы. Забавно. Я посмотрела и отвернулась от него (бывшего мальчика) или от неё (головы).

            Передо мной стоял три удивительнейшие старухи – ожившие три грации Рубенса. Они, конечно, были не голые – не престало стоять в подъезде жилого дома ню. Они были в сапогах-ботфортах, кружевном – одна в розовом, другая в голубом, третья в бежевом – белье. Туго перетянутые резинками участки рыхлой кожи комковато выбивались, волновались то там, то здесь. Жирные лобки, переходящие в смачно трясущиеся животы, были упиханы в украшенные бантиками  трусы.  Потрясало всё - клочьями вылезшие вдоль линии бикини лобково-волосные шельфы, костляво худые бедра, старчески плоские задницы, бородавки и прочая живность, покрывающая тела старух

            Слов их беседы было не разобрать. Они со странными ужимками, то прикасались к предплечьям друг друга, чтобы обратить внимание к своим речам, то приторно-жеманно поворачивали ко мне голову, а вернув её на место, гадко хихикали, перешептываясь, конечно обо мне. Из их старческих ртов оттого, что они их беспрестанно открывали, изрыгая потоки нечленораздельных звуков, сдавленных смешков, поднимался зловонный смрад, который вытекал-выколупливался из гнилых коронок, шел из разлагающихся внутренностей. Меня затошнило, я развернулась на каблуках на 180 градусов, перед лицом моим оказался чей-то почтовый ящик, пальцами с трудом вытаскиваю через узкую прорезь вверху ящика конверт, распечатываю, читаю:

<h3> Молитва оптинских старцев о даровании молитвы Иисусовой</h3>

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, имени Твоему покланяются Ангели и человецы, Твоего имени трепещут адские силы. Твое имя верное оружие на прогнание супостата, Твое имя попаляет грехи и страсти, Твое имя подает силу в подвигах, собирает воедино рассеянный ум и, во исполнении заповедей Твоих, обогащает добродетелями, Твое имя творит чудеса, и соединяет нас с Тобою, дарует мир и радость о Духе Святом, а в жизни будущей Царство Небесное. Сего ради я, недостойный раб Твой, молюся Тебе: прожени от нас неведение духовное, просвети познанием Божественной истины и научи нас незаблудно, во смирении, внимательно, с чувством покаяннаго сокрушения, устами, умом и сердцем творить непрестанно молитву сию: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго. Ты бо рекл еси, Господи, пречистыми устами Твоими: Аще что просите во имя Мое, то сотворю. Се молитвами Пречистыя Матери Твоей, святителя Иоасафа Белградскаго, святителя Николая Мирликийскаго, преподобнаго Серафима Саровскаго и всех преподобных отец наших о имени Твоем прошу молитвы пресвятаго и всемогущаго имени Твоего. Услыши мя, обещавый услышать всех призывающих Тя во истине. Твое бо есть еже миловати и спасати и даровати молящемуся во славу Твою со Отцем и Святым Духом. Аминь.

            Я опять забыла с чего начала.

            

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента