Работа

Станислав Росовецкий Трижды рассказанная история о потере Аркашей невинности

Станислав Росовецкий Станислав Росовецкий
4 июня в 10:38
 

 

 

 

 

Станислав Росовецкий 

Трижды рассказанная история о потере Аркашей невинности

 

– Вы, Аркадий, имели наглость предложить мне свой проект, даже не пообещав хоть минимальную прибыль. То бишь даже соврать мне не пожелали! – покровительственно усмехнулся председатель фонда. – И где гарантии, что издание вашего опуса вообще окупится? Женские любовные романы еще идут, но кто станет читать мужской любовный роман от неизвестного автора?

Аркадий любезно осклабился и оторвал от кресла свой зад, тощий, как у Ричарда Гира.

– Э, постойте! Я же не сказал еще «нет». Кроме того, мое время вы уже потратили, и я жажду компенсации. Я не приму решения, потому что не имею для того никакого стимула. Я не скажу ни слова, прежде чем вы, мой неудачливый Мефистофель, не спровоцируете меня, не закинете передо мною наживку на крючке – какой-нибудь шокирующий, самый стыдный фрагмент из вашего любовного романа.

– А-а-а…

– И не открывайте рукопись, просто расскажите. Хотя бы о том, как вашего героя, подростка, соблазнила подруга матери.

– Так вы, Алексей Федорович, всё-таки читали синопсис…

– За кого вы меня принимаете? Итак, ваш герой живет вместе с матерью в городке при железнодорожном узле… Вперед!

Аркадий тяжело вздохнул.

 

Той памятной весной, когда заканчивал, отвлекаясь на всяческие хвори, шестой класс, начали мучить Аркашу соблазнительные сны и другие признаки неприятности, подаренной ему природой: оставаясь внешне довольно-таки инфантильным мальчиком, физиологически он превращался в мужчину. Однако именно мучиться, страдать от такового дисбаланса Аркаше пришлось недолго. Помогла, черт бы её за то подрал, одна из маминых подруг, тётя Зина, тоже проводница, и тогда тоже холостячка, помоложе только.

________

© Росовецкий С. К., 2012.

 

Первого мая, в бывший праздник, Зинка пригласила маму на пикник за городом и предложила взять с собою паренька, «чтобы у тебя копошился под рукой». Компания собралась не лучшая для Аркаши: бабы-проводницы, все как одна, разведенные, в большинстве своем больше похожие на маму, чем на стройную красавицу Зинку, да их забубенные ухажеры-железнодорожники. Однако он впервые в жизни попробовал настоящий шашлык и выдудлил чуть ли не литр «Кока-колы». А пока хозяева и водители машин пьянствовали и лапали баб, где не положено, он залазил по очереди на водительские места то «лады», то «газели», то «запорожца» и наигрался до упаду. Однако был в той сумасбродной маёвке момент, запомнившийся ему навсегда: тётя Зина, в очень открытом цветастом сарафане, проходила мимо – и вдруг повернулась, чтобы выматерить очередного остряка. Смуглая от прошлогоднего еще загара её спина с родинкой под лопаткой оказалась перед самым носом у Аркаши, и его впервые не во сне, а наяву стыдно передернуло, да так, что пришлось спрятаться за «Газель». 

А там и правильный праздник наступил, День Победы. У матери сутки выдались рабочими, однако она оставила для Аркаши поручение. Надлежало забрать у Зинки мамину игрушку, электрическую плойку для волос: подруга выпросила попользоваться, да так и забыла принести. Аркаша решил сходить к тёте Зине до обеда, когда пьяных на улице еще немного. Умылся, причесался, надел чистую рубашку. О школьной форме тогда все давно забыли, и он носил в школу костюмчик, ему уже тесноватый. То, что нет у него выходной одежды, Аркашу не смущало, мешало ему только, что рукава куртки стали коротки.

Главная улица нарядно пестрела красными флагами, из окон, распахнутых по весеннему теплому времени, гремели военные песни и марши. Это в домах заходились от крика телики, у всех сегодня переключенные на московское ОРТ.

А вот и двухэтажная на два подъезда домина для VIP-персон станции. Фартовая Зинка, на зависть всем подругам, после второго развода отхватила здесь отдельную однокомнатную с настоящей ванной и газовой плитой. Сегодня Аркаша надеялся всё это увидеть, а вдруг и газ тетя Зина позволит самому зажечь...

– Здорово, шкет! Замечтался, что и своих не узнаешь? – это он чуть не налетел на празднично приодетого, в черной кожаной куртке, мужика. Пахнуло водкой, табачным дымом.

Что-то там пробормотал Аркаша в ответ, однако мужика рассмотрел только со спины, когда потопал тот дальше по тротуару. И в самом деле, знакомец. Бывал у матери, вот только, как зовут, не вспомнилось. Обернулся к дому, поискал глазами, где может быть окно тети Зины, если у неё восьмая квартира во втором подъезде и на втором этаже? И вот, совсем не там, где вычислил, увидел женский силуэт в окне.

Рядом с нужной дверью из стены торчала кнопка электрического звонка, но позвонить не удалось: проводки из кругляша выдернуты. Только стукнул согнутым пальцем под прибитой гвоздиками черной восьмеркой, как дверь подалась вовнутрь.

– Тебе чего, Аркаша? – тетя Зина стояла в дверях в том самом открытом сарафане, что на маевке.

– Да мать послала за плойкой, – солидно пояснил он. – Ой, здравствуйте, тетя Зина. С праздником Победы вас!

– Ага. А Глашка разве не в рейсе сегодня?

– Ну да.

– Что ж, заходи.

Она посторонилась. Аркаша протиснулся мимо, на него пахнуло приторно-сладкими духами, легким перегаром – и чудесным запахом её разгоряченного тела. Он сразу догадался, чем тут занимались, тем более, что в комнате стоял тот же сладковатый дух, что и в их с матерью жилье, когда его впускали в дом после очередного визита ухажера. Огляделся: на диване смятая, не застеленная постель, круглый столик посреди комнаты накрыт на двоих, закуски разорены, водки в бутылке осталось пальца на четыре… Он вздохнул.

– Видела я тебя, парень, в окне. Ты маршировал, как настоящий солдат.

– Так ведь марш играли…

– Да, «Прощание славянки». Хочешь, выпьем с тобой за победу?

Аркаша кивнул. Выпитое почти не отразилось на тете Зине, разве что движения стали суетливыми.

– Я тебе в свою рюмку… Не побрезгуешь?

Водка обожгла ему во рту и в горле всё, что только можно было обжечь, с огромным трудом заставил себя не закашляться. Почти тотчас же комната перед глазами расплылась, в ушах зашумело. Да устоит ли он на ногах?

А тетя Зина уже поставила рюмку, легко скривилась и церемонно промокнула губы белым платочком. Подняла на него свои зеленые русалочьи глазищи:

– В первый раз, что ли? В первый раз в первый класс…

– Огненная вода!

– Да ты остряк, Аркаша! – и, не переставая хихикать, перегнулась через стол и легкой рукой ощупала ему лоб. – Вот беда ведь какая, уже угри пошли. До чего же мне жалко, что такую мордашку, как у тебя, прыщи испохабят!

– Откуда прыщи?

– Да оттуда, что в возраст такой пришел. Девки снятся тебе, правда? Труселя бывают мокрые утречком? Нет, говоришь? Не ври тете Зине. Думаешь, я не видела, как ты от меня на шашлыках за тачку ховался? Хочешь, дам поцеловать свою родинку на спинке?

Красный, как помидор, Аркаша совсем потерялся и кивнул. Она вдруг перестала хихикать, с серьезным видом обошла стол и обняла сзади за шею. Потом отстранилась и заявила:

– Пожалуй, я тебя сперва помою. В колонке осталась горячая вода. Пошли, кавалер. Только вот что. Ванная у меня крошечная, раздевайся прямо тут и вешай шмотки на стул.

Раздевался он спиной к тете Зине, а когда, в одних трусах уже, повернулся к ней, ахнул – и на ней остались только трусики, узенькие, черные, ажурные.

– А ты бы хотел, чтобы я сарафанчик свой заляпала? Марш в ванную.

Само купание скорее успокоило Аркашу: тетя Зина мыла его почти точно так же, как мать, – вот только не в корыте с серой мыльной водой сидел, а в большой ванне, эмалированной, будто лучшая мамина кастрюля для борща, и поливала его тетя Зина не из кружки, как мама, а теплой водой из душа. Мать тогда, тоже в трусах и лифчике, запрещала смотреть на себя, он и сейчас не смотрел на тетю Зину, хоть и безумно хотелось. Зато облупившийся от масляной краски участок стены напротив, на большую лягушку похожий, запомнил навсегда.

Услышал, как она бормочет:

– Был бы свой такой у меня, купала бы каждую субботу…

И еще несколько слов неразборчиво. Он переспросил и в ответ услышал:

– Я не тебе… А теперь встань и повернись ко мне.

– Здесь я сам, тетя Зина, – решился он на бунт.

– Сам так сам… Только не жалей ни мыла, ни воды. И после обязательно помой, понял?

– После чего? 

Она промолчала. Энергично вытерла его полотенцем и отвела в комнату, а там давай, будто в шутку, командовать. Они отодвинули стол под стену с фотками в рамках, а постель сняли с дивана и положили на пол. Приказала:

– А вот теперь отвернись, – повозилась за спиной и уже снизу, с полу, позвала. – Давай ко мне, кавалер.

– Почему на пол, тетя Зина?

– Потому как в первый раз это надо делать на твердом. Неужели в школе вас не научили? Да ты, кажется, побаиваешься меня…

Через час Аркаша прикрыл за собою дверь Зинкиной квартиры и услышал, как щелкнул за спиной замок. Спускаясь по лестнице, он втягивал голову в плечи, опасаясь наткнуться на какого-нибудь соседа или соседку – ведь непременно на лице написан весь полученный сегодня непозволительный опыт, и не скроешь, что проник он в их, взрослых, запретные и постыдные тайны. Только на полпути уже домой вспомнил, зачем приходил к бедовой Зинке. Хлопнул себя по спасенному от прыщей лбу и повернул назад.

Вот и черная восьмерка на двери. Постучал под нею согнутым пальцем, и через пару минут дверь приотворилась.

– Чего тебе еще, Аркаша? – это Зинка в том самом цветастом сарафане,  но теперь эта скудная одежка показался ему тюрьмой для её восхитительного тела. – Хочешь сказать мне что-нибудь хорошее?

– Да забыл я, что мать послала за плойкой, – развел он руками.

– Что ж, заходи.

И поскольку он колебался, Зинка втолкнула его в свою крошечную прихожую и заперла дверь.

– Соседки, – прошептала на ухо, обдавая водочным перегаром и щекоча его щеку пышными душистыми волосами. – Жуткие сплетницы! Всё не могут мне простить, что я простая проводница. А ты не бойся, миленький, я никому ничего не расскажу.

–  Спасибо тебе большое, тетя Зина… Зиночка.

– Вот когда догадался, наконец! А плойку сам возьми, вон она висит на вешалке, прямо перед тобою.

И Зинка действительно ничего маминым подругам не рассказала, по крайней мере, пару месяцев придерживала свой розовый язычок. А уж потом…

 

В тот же вечер Аркадий проболтался об этом разговоре своей случайной подруге Лине. Познакомились они в парикмахерской, где Лина, работавшая у соседнего кресла, положила глаза на Аркадия, тогда еще густоволосого красавчика. А проболтался он, потому что разомлел, да и чувствовал необходимость заполнить паузу. Как это ни удивительно, Лиина, уже зевавшая, как кошка, вдруг оживилась и приревновала к  Алексею Федоровичу. И вдруг заявила:

– Уж если ты этому старому хмырю рассказал, то мне тем более о своей первой любви рассказать обязан.

Ага, так для неё это была первая любовь? Аркадий пожал плечами – и вдруг сам заинтересовался.

 

 

Мать прихватила Аркашу с собой на пикник-маёвку, и у него не оказалось там сверстников: одни только материны подруги-проводницы да их, так сказать,  приятели. Привязался, впрочем, и муж одной из подруг, однако тот сразу опьянел и принялся приударять за всеми бабами подряд.

Шашлык, пусть полусырой и подгоревший, а еще безбожно пересоленный, приятно тяжелил желудок, налить ему водки не позволила мать, которую все запросто называли Глашкой, а одна из её подруг, толстая тётя Паша, пожалела: «Надо было прихватить для паренька красненького». Зато Аркаша залился кока-колой, досыта наигрался с рулями и передачами оставленных в нескольких шагах от костра машин, а больше подсматривал из-за капота «газели» за взрослыми. Прятался он только от двух женщин: первым делом от матери, потому что она на людях вообще не любила, чтобы попадался ей на глаза, а еще от тёти Зины. Уж очень было клёво на неё смотреть, на тетю Зину, но он предпочитал ею любоваться исподтишка, догадываясь, что его пристальное внимание едва ли ей понравится.

Компания расположилось на берегу безымянного ручья, узкого и  неглубокого, по щиколотку, в нем можно было разве что, разувшись, побродить, да еще побрызгать друг на друга. Чем подвыпивший народ и занялся, предварительно раздевшись, будто на настоящем пляже, только тётя Зина осталась сидеть под березой. К ней подходили мужики, чтобы вовлечь в общее веселье, один так даже силой поставил её на ноги и попытался сдернуть сарафан. Всем им тётя Зина что-то коротко объясняла, и на лице одного из мужиков, после такой отповеди отходивших от неё, Аркаша с изумлением увидел отчужденное и даже брезгливое выражение. Сам он быстро понял, что там не так с тётей Зиной, однако переживаемая красавицей таинственная бабская месячная хворь только прибавила ей загадочности в его глазах.

Очень хотелось Аркаше, чтобы тётя Зина легла под березой, руки за голову закинув, в общем, как «Маха обнаженная» на картинке из «Огонька», и он представил её так лежащей, и будто смотрит она на него зелеными своими глазищами, как смотрела карими та девочка-женщина. Тут же испытал пониже живота ощущения до того странные, столь необычные, что волосы зашевелились на голове. А тем временем тётя Зина лениво поднялась на ноги, сбросила босоножки и, подняв повыше полы и без того короткого сарафана, направилась к ручью. Компания уже снова расселась вокруг костра, мужики разливали очередную бутылку. Аркаша не мог отвести глаз от смуглых бедер тёти Зины, одновременно очаровательно угловатых и округлых, его бросило в жар, и мгновенно постигнул он замечательное, судьбоносное сходство между нею и собой. Он ведь тоже всегда долго присматривался к очередной игре, вошедшей в моду на школьном дворе, а когда решался, наконец, и сам поиграть в «зожку» какую-нибудь или в «ножичка», оказывалось, что в моде уже новая игра!

Тётя Зина уже проходила мимо «газели», однако остановилась и обернулась, чтобы огрызнуться на замечание своего приятеля. У Аркаши зашумело в ушах, он не расслышал ничего из ими сказанного – ведь обнаженная, неимоверно соблазнительная спина с чудесной родинкой под правой лопаткой оказалась в полуметре от его жадных глаз! Внезапно ему безумно захотелось по малому делу, и напрасной оказалась попытка это самое дело остановить… Сильнейшая судорога, мгновенное сладкое изнеможение – и тут же жестокий стыд: в штанах стало горячо и мокро. Из последних сил сорвался с места Аркаша и укрылся за высоким салоном «газели».

Прекрасный облик тёти Зины растаял, он принялся чуть ли не ползком, заслоняясь машинами от компании, выбираться к ручью выше по течению. Пока нашел подходящее место за чахлыми кусточками, допетрал, что с ним приключилось. Первая догадка была вполне идиотская – будто у него невероятным образом, вроде кары за подсматривание, случились месячные, как у тёти Зины. Однако недаром же Аркаша прочитал всю районную детскую библиотеку, да еще из взрослой – всё, что разрешила суровая пожилая библиотекарша. Подслушал в своё время и анекдот о том, «чем поллюция отличается от иллюзии», только ни черта в нем не понял. И всё-таки, снимая штаны, испытал большое облегчение, убедившись, что трусы испачканы не кровью и не мочой, а иной, неизвестной и незнакомо пахнущей, жидкостью. Пришлось застирать и штаны, так что, пока трусы и штаны подсушивались на солнышке да на ветру, Аркаша сидел с голой задницей на корточках, беспокойно озирался (совсем как соседский Полкан, когда тот отваживался справить большие дела прямо посреди двора) и размышлял о том, что с ним произошло.

Представлялось очевидным, что отныне жизнь его расколота на две половинки – до сегодняшнего постыдного происшествия и после, что с детством покончено, и начинается, вот так вот, с бухты-барахты, сложнейшая взрослая жизнь. И сколько еще низких открытий ему предстоит?

Начало темнеть. Потом услышал он свое имя. Кричала мать, уже пьяная, и задорная веселость её крика ничего доброго не предвещала. Аркаша быстро натянул сырые трусы и брюки. Над ним не смеялись, потому что Ларискин муж, тот уписался по-настоящему, и рядом с ним никто не хотел садиться. Только тётя Зина скользнула взглядом по Аркаше, будто невидящим. Она уже пьяна была, однако, в отличие от Аркашиной матери, держалась прекрасно.

А там и 9 мая приспело. С пустяшным поручением матери отправился  Аркаша к тете Зине, роскошествовавшей, на зависть подругам-проводницам, в отдельной однокомнатной квартире. Она открыла ему дверь, и её телу было всё так же тесно в сарафане, но под глазами у неё голубели нежные тени. Аркаша задохнулся от глупой ревности, ведь он знал, от чего появляется такое. Вычитал где-то.

– За Глашкиной плойкой пришел, говоришь? Так входи, – сказала тётя Зина, или что-нибудь подобное она сказала.

У Аркаши шумело в ушах, и догадывался он, что не столь и важны её слова, но существенно выражение её лица, необходимо каждую секунду пытаться распознать, что говорит её тело. Он был абсолютно уверен в том, что лучше неправильно, в свою пользу, прочитать эти знаки и оказаться в глазах тёти Зины смешным и нахальным мальчишкой, чем не разгадать её невысказанного желания.

Вот почему, когда налила ему рюмку водки, пережил Аркаша горькое разочарование: вообразил ведь, будто она откупается этим своим угощением, перед тем как ткнуть ему мамкину плойку и выставить. Однако тётя Зина предпочла не мучить его неизвестностью, которая, как пела вчерашним вечером из радиолы у соседки бабы Лили писклявая певица, «хуже обидной правды». Она решила его помыть, и когда разделась, чтобы не забрызгать свой сарафан, до черных кружевных трусиков, Аркаша, ни жив, ни мертв, позволил себе поверить наконец, что сегодня, вот-вот, произойдет нечто, в сравнении с чем глотнуть впервые водки – сущая чепуха.

 Тётя Зина мыла Аркашу совсем не так, как раньше мать в корыте: та орудовала, постепенно раздражаясь, мочалкой, а тётя Зина намыливала и гладила мягкими своими ладонями, будто ласкала. Или и вправду ласкала? Ему одновременно хотелось, и чтобы руки её касались его вечно, и чтобы разрешилось, наконец, то напряжение, которое из-за медленной этой ласки постепенно накапливалось в нем. Мать, когда купала его, тоже раздевалась, до трусов и лифчика, но запрещала смотреть на себя. Тётя Зина, та не запретила, но он сам не решался второй раз взглянуть на неё, хоть хотелось неудержимо. Перед его глазами всё стояли её груди, вовсе не отвислые, как у матери, а выступающие двумя нежными полушариями, как у «Махи обнаженной», и ему безумно хотелось, чтобы она снова и снова проводила по его груди и животу намыленными своими ладонями и чтобы он в это время открыто и смело наблюдал бы, как подрагивают, нависая над ним, её умопомрачительные груди с темными, набухшими сосками.

Но не сбылась эта его маленькая и, как вскоре выяснилось, слишком уж робкая мечта. Тётя Зина облила его шумной струей из душа, велела встать в ванне, и он самостоятельно закончил мытье в том секретном месте, где решил управиться сам. Еще и потому повернулся он носом к стене, что творилось в паху черт знает что, и было неизвестно, не рассердит ли такое дикое зрелище тётю Зину.

Однако не рассердило её это безобразие, а насмешило, как ни странно. И веселое её хихиканье заразило и Аркашу, когда они, голые, словно в бане, принялись переставлять мебель, но вот когда снова серьезная тётя Зина вдруг упала навзничь на постель, которую стащили они с дивана на пол, и велела ему отвернуться... Дурносмех замер в груди Аркаши, потому что он догадался, в чем дело: легкая возня за его спиной означала, что тётя Зина исполняла таинственный женский обряд, чтобы остаться совсем, необратимо и невозвратно, голой – а вот зачем, о том боялся и подумать.

Потом она позвала его, скорее нетерпеливо, чем… Но это стало не важно теперь, как мог бы прозвучать её голос, потому что Аркаша уже повернулся, и увиденное поразило его до глубины души. Уж теперь не оставалось никаких сомнений, что тётя Зина решилась совершить с ним то взрослое женское деяние, которое мальчишки в школе называли малопонятным словом «давать», – и одного осознания этого факта хватило бы, чтобы остолбенеть. А тут еще открывшаяся перед ним картина… В одно мгновение рухнула догадка, построенная на неудачном, ошибочном наблюдении над женским устройством соседки бабы Лили! Оказалось, что у женщин вообще нету впереди отростка, подобного мужскому, вот оно что… Рассыпались в прах фантастические картины соединения мужчин и женщин, мерещившиеся ему, оказалось, что и обнаженные женщины на картинках вовсе не прятали свои отростки между ног, убирая их назад – что такая хитрость возможна, Аркаша додумался в свое время проверить на себе, перед зеркалом…

Тут тётя Зина позвала его снова и даже, кажется, трусишкой назвала, а он на ватных ногах двинулся к ней. Она приподнялась навстречу, помогла ему, и Аркаша вдруг испытал такое слияние своего неловкого и худого тела с роскошной тётей Зиной, которое ему и не снилось, и в мечтах такого не мог себе представить. Снова оказался он на краю пропасти, снова новое, немыслимое ощущение, нарастая, вылилось в разум отнимающую судорогу… Мелькнуло даже и такое в голове Аркаши, что помирает, но испугаться не успел. Когда очнулся, тёти Зины рядом не было. В ванной шумела вода. Потом шум прекратился, несколько раз стукнуло, и в поле зрения Аркаши слева от ножек стола, покрытых пылью и паутиной, появились ноги и низ живота тёти Зины, всё остальное закрывал таз у неё в руках. И ярко-красный лак на её ноготках, и её стройные и одновременно очаровательно-пухлые икры, и в особенности то, что ей не видно, куда именно он сейчас смотрит – вместе это замечательно подняло Аркаше настроение, но тут тётя Зина брякнула тазиком об табурет (слышно было, как плеснулась вода) и заговорила. Теперь уже не шумело у него в ушах, и стало ясно, что она словно бы подсмеивается – над ним, так уж точно, но, возможно, что и над собой.

–  Кончай разлёживаться! Вставай, помою.

Аркаша, глаз не поднимая, послушно поднялся. И тут же оказался у табурета, а тётя Зина, не слушая возражений, принялась отмывать в тазу его мужское хозяйство с такой спокойной уверенностью в своем праве, будто ей теперь оно принадлежит – однако, кто знает, не так ли теперь и обстоят дела?

–  Это был только первый урок, Аркадий – тебя ведь Аркадием кличут? – говорила между делом, и по-прежнему посмеиваясь, тётя Зина. – Сейчас мы перетащим постель на диван, лады? 

–  Ты прости меня, тётя Зина, – отважился он открыть рот, – что я это в тебя…

–  А я тебя за несмышленыша держала… – ахнула она. – Ты ж обо мне печешься, будто настоящий маленький мужчинка. Да ты не бойся, у меня еще безопасное время. Нет, это же надо!

В этой галиматье он ничего не понял, однако постарался запомнить сказанное, чтобы разобраться на досуге.

На диване они улеглись рядышком и принялись разглядывать друг друга, при этом тётя Зина еле удерживалась от смеха, а он впервые открыто уставился на её удивительные груди. Тётя Зина захихикала и положила его руку на свою правую грудь, у него снова зашумело в ушах, и еле расслышал:

– Позволяю тебе гладить меня и целовать, где тебе захочется, – и опять захихикала. – Смотри только, глазки мне пальцами не выткни!

– А ты разреши мне, – еле выговорил он, – у тебя на спине… родинку твою поцеловать.

– Молодой, да ранний, – непонятно удивилась она, однако послушно улеглась ничком.

Потом, когда провожала она его до входной двери, обнимая сзади на прощанье, трудно им было таким манером пройти в тесной прихожей мимо вешалки, и Аркаше поневоле пришлось ткнуться носом в висячую на плечиках серую Зинкину форму. Тотчас же ударила ему в ноздри та же вонь, что и от материной надоевшей шинели – вонь пыльных, скрипящих от старости вагонов, переполненных немытыми человеческими телами. Смутился Аркаша, ведь этот унылый запах мог оказаться предвестием, ничего хорошего в будущем им с Зиночкой не обещающим.

И как в воду глядел! Ему так больше и не удалось попасть на заветный Зиночкин диван. Напрасно подстерегал её после смены, напрасно унижался, часами простаивая под её окном. Тётя Зина избегала его и даже не пожелала объясниться. А там и две другие тетки из маминых подруг начали делать ему авансы настолько недвусмысленные, что и до него дошло, и он в отместку Зиночке пошел на поводу сперва у одной, потом у второй, причем едва не утонул в толстой тете Паше, словно в бадье с тестом. Надо ли говорить о том, что в их жалких объятиях испытал он только бледную тень пережитого с Зиночкой?  Однако женское население станции было слишком невелико, чтобы можно было долго хранить в тайне такие соблазнительные происшествия, и возмездие не заставило себя долго ждать.  

 

Замолчал Аркадий, но не дождался отклика от своей слушательницы: та уже спала, тихонько посапывая. Лина, тоже приезжая, арендовала койку на стройке, в бытовке у баб-штукатурщиц, и широкий хозяйский диван в этой съемной квартире оказался для неё слишком комфортным ложем. Он присмотрелся: пухленькая у девушки спина, но нет под лопаткой соблазнительной родинки. Так растворилась бесследно в пространстве вторая версия самой стыдной истории в жизни Аркадия. Тогда оставался еще эпизод романа, но ненадолго. Рукопись, почтой возвращенная из фонда вместе с отказом, потерялась, когда Аркадию прошлось срочно съезжать с квартиры, и превратилась, в конечном счете, в половину боковой стенки картонного ящика. Файл в ноутбуке он не позаботился стереть, когда продавал машинку по дешевке, но это сделал, и не раскрыв предварительно, новый хозяин, балдеющий от электронных игр.

Однако есть ли на свете хоть что-нибудь, о потере чего стоило бы пожалеть?

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (2)

  • Александр Шабанов Хорошо бы на месте автора переписать заново, оставив только самые яркие эмоциональные моменты, мы же пишем не для себя и собственного вроде как самовыражения, но для читателя. Честно скажу, просматривал по диагонали, то, что называется много букв. Просмотров уже более семи сотен, а всё потому что заголовок правильный, люди же падки на секс.
  • Станислав Росовецкий автор Спасибо, Александр. Не стоила эта писанина вашего внимания. Но придумал тогда, и на душе легче стало.
Блог-лента