Работа

Собака

Алексей Зайцев Алексей Зайцев
30 мая в 13:14
 

Мы встретились в кафе со странным названием «Гнев сверчка», как он того и хотел. Заведение это  оказалось небольшим и довольно уютным. В зале был притушен свет, негромко играла приятная медитативная музыка.

 Мы пожали друг другу руки и поспешили занять свободный столик. Оба заказали себе по чашке кофе с коньяком, и я приготовился слушать его историю.

 Он, однако, не торопился рассказывать, а вместо этого довольно долго грел над  своей дымящейся чашкой, озябшие на осеннем ветру, пальцы.

Я деликатно кашлянул, стараясь намекнуть, что пора бы ему заговорить, и тут заметил, что он нервничает. Правая нога его, спрятавшись под столик, довольно ощутимо тряслась, а на лице то возникала, то вновь исчезала неуверенная улыбка. Пока я придумывал хорошую ободряющую фразу, которой мог бы его успокоить, он отхлебнул из  чашки воистину великанский глоток,  молниеносно поставил чашку на стол и быстро заговорил негромким хриплым голосом.

- Полагаю, вы бы хотели узнать, ту самую историю, о которой говорил Ярослав?

- Совершенно верно!

- Только прошу вас не смеяться и не торопить меня. Это история стыда, история человека замученного совестью, если хотите…ее нельзя рассказывать быстро.

- Не волнуйтесь, я ни в коей мере не собираюсь вас подгонять, - улыбнулся я.

- Когда Ярослав сказал мне, что знаком с начинающим писателем, подбирающим для своих произведений интересные, нетривиальные сюжеты, я решил, что просто обязан поделиться с вами, а через вас, и со всем миром приключившейся со мной историей. Для меня это практически исповедь, но, надеюсь, она поможет и вам написать стоящий рассказ, и мне разобраться в своих чувствах.

- Тогда приступим! – я, взял в руки блокнот и ручку, гадая, не заметил ли он, как я поморщился при слове «начинающий».

Мой собеседник сделал еще один великанский глоток из своей чашки, и чуть понизив голос начал рассказывать.

- Все началось с армии. С проклятого осеннего призыва. Я несколько затянул с поступлением в институт, и меня насильно отправили служить, даже не дав толком опомниться. Помню военкомат, мерзкие рожи военных врачей. Эти существа, я не могу назвать их людьми, отправляли на службу всех подряд, - больных, истеричных, пацифистов, шизофреников. Им было наплевать на человека, их интересовало лишь то, что они должны были выполнить свой чертов план по сбору призывников. Потом были прощания с родственниками и друзьями, путь к месту службы. Дуболомные физиономии солдат и офицеров. Казарма. Жизнь среди людей, живущих звериными инстинктами.

- Неужели все было так плохо?

- Не сомневайтесь. У меня с детства были слабые легкие, но в военкомате этого попросту «не заметили».

- Вы не пытались сделать обследования в независимых клиниках?

- Нет, я был слишком молод и, к сожалению, слишком глуп. Однако я продолжу.

- Вы остановились на людях живущих звериными инстинктами.

- Я был в шоке от своих сослуживцев! Целыми днями они говорили только о сексе, водке и сигаретах.

- Могу себе представить.

- Сомневаюсь. Для юноши, выросшего в интеллигентной семье, это было настоящей пыткой.

- И что, среди всего этого сброда не было ни одного нормального человека?

- Этот человек появился только через месяц. Его перевели к нам из другой части. Саша Котиков. Собственно это и есть центральная фигура моего рассказа. А может быть, и всей моей жизни.

-Звучит внушительно.

- Саша был интеллигент до мозга костей. Кстати, внешне он чем-то походил на вас. Должно быть худобой и бледностью. И лицо – лицо у него тоже было очень аристократичное.

Мимо нас прошел официант, задев моего собеседника за плечо подносом, но тат этого даже не заметил, он весь был погружен в свою историю.

- До армии Саша учился на художника. Превосходно знал не только живопись, но и литературу, музыку, кино, театр. К сожалению, у него был слишком хулиганистый характер, и его отчислили из Строгановского училища за карикатуры на преподавателей.

- Да, не повезло… - я на миг представил себе художника, нежданно-негаданно попавшего вдруг в самую гущу казарменного быта.

- Мы быстро нашли с ним общий язык и вскоре по-настоящему подружились. Он научил меня, как противостоять серым армейским будням, как не впадать в отчаянье от необходимости совместного проживания со звероподобными существами.

- Вы явно не любили своих сослуживцев.

- Трудно любить тех, кто живет лишь скотским инстинктом.

- И как же вы с Котиковым боролись с серыми буднями?

- Все время болтали по душам, как только предоставлялась свободная минута. Говорили о девушках, музыке, религии, философии. Время от времени он делал в тетради наброски своих будущих картин и показывал их мне. Поверьте, у этого парня был настоящий талант художника. Огромный талант!

- Однако вы говорите о нем в прошлом времени. С ним что-то стряслось?

- Да. Случилась беда. Вместе с нами служил один безмозглый качок – Сергей Дырдин. Он собрал банду из нескольких таких же тупых орангутангов, и придумал развлечение – унижение наиболее слабых солдат.

- Мерзавец!

- Поверьте, мерзавец это не то слово, которого он достоин. Дырдин это, по меньшей мере, грязь на копытах черта, мерзость подобная пожирающему падаль стервятнику.

- И что, он напал на вас с Котиковым?

- Нет. И я и Котиков были довольно крепкими ребятами. Я подтягивался на турнике десять раз, Сашка – пятнадцать. Это неплохой результат для восемнадцатилетних парней. Дырдин выбирал своей мишенью тех, кто висел на турнике как боксерская груша, не в силах поднять свое тело, когда этого требовал старший по званию.

- И что же в итоге произошло?

- В итоге, Дырдин привязался к низкорослому и худенькому, как тростинка Бояринцеву. Мы с Сашкой сидели рядом, он показывал мне свой очередной рисунок. Дырдин подошел к Бояринцеву и начал его душить. А тот боялся даже пикнуть в ответ. Потом Дырдин начал хлестать его по щекам. Стал выкручивать ему уши. Рядом стояли его семеро громил и ржали как лошади. Вот тут-то Сашка и не выдержал! Вскочил с табуретки и со всего размаха без слов ударил Дырдина в морду. Лицом это язык не поворачивается назвать. Дырдин взвыл. Как потом выяснилось, Сашка сломал ему нос.

- Молодчина! – только и выдохнул я.

- Согласен. Но закончилось это трагично. Вся многочисленная дырдинская банда через секунду набросилась на Сашку. Его повалили на пол и начали избивать. Били жестоко.

- А вы?

- Я и другие ребята, сидели ошеломленные, глядя на то, как армейские ботинки безжалостно бьют по живому телу. Я замер как парализованный. Во мне боролось желание броситься Сашке на помощь, и липкое, подчиняющее себе чувство страха, требующее, чтобы я сидел не двигаясь. Я четко понимал, что стоит мне лишь шелохнуться, как меня тут же повалят на пол и станут бить. Я уже ощущал, как  тяжелый ботинок Дырдина выбивает мне зубы. От этих мыслей у меня даже заболела щека. И вдруг я поймал Сашкин взгляд, - слабый, просящий о помощи. Я попытался встать, но ноги словно окаменев, не слушались.

- Что было дальше?

 - Когда дырдинцы от него отстали, он был уже мертв. На следующий день их всех куда-то увезли и осудили.

- Надеюсь, подонкам дали пожизненное.

- Вряд ли. В нашей стране подонки устраиваются довольно-таки неплохо.

- А что было дальше с вами?

- У меня начались серьезные проблемы с психикой и меня комиссовали домой.

- Какие именно проблемы?

- Стыд. Непереносимый. Всепоглощающий. Пожирающий душу стыд!

- Стыдились за то, что не оказали ему помощи?

- Да.

- И что, военных врачей устроила подобная причина, чтобы отпустить вас домой?

- Дело в том, что стыд, когда его размеры зашкаливают, не ограничивает себя областью разума.

- Что вы имеете в виду?

- Он разрушает весь организм. Ломает его от первой до последней клеточки. С того дня, как Сашку похоронили меня начали мучить кошмары. Страшные, чудовищные сны, в которых я все время видел его просящие о помощи глаза. С утра я просыпался разбитым и измученным. Я чувствовал себя так, будто всю ночь разгружал вагоны. Кроме того, у меня начались сильнейшие головные боли. Казалось, что голову кто-то схватил и давит на нее изо всех сил длинными большими пальцами. Мне казалось, что череп должен сплющиться от такой боли. И видит Бог, я был бы рад такому исходу, лишь бы только избавиться от стыда.

- Да уж, вам не позавидуешь.

- Болели глаза. Щипали, как будто в них бросили песком. В желудке я чувствовал резь, в горле – комок, сердце стало биться как сумасшедшее. Моя кардиограмма так впечатлила врачей, что они выписали мне целую кучу лекарств, и освободили от физической нагрузки. Когда же это не помогло меня отправили домой.

- Надеюсь, дома вам стало легче?

- Ничуточки. Целыми днями я лежал на кровати и пялился в потолок. Мать насильно запихивала в меня еду. Но иногда не помогало и это. Тогда появлялись врачи и меня кормили при помощи капельниц.

- Как же вы выжили?

- У отца случился сердечный приступ, и мне пришлось преодолеть свое состояние. Это далось очень трудно. Каждый день как маленький бой. Но, шаг за шагом я снова научился есть и сам себя обслуживать. Устроился работать продавцом в антикварную лавку.

- И стыд отступил?

- Куда там! Мне удалось загнать его глубже, только и всего!

- Вас все еще мучили кошмарные сны?

- Без перерыва. Каждую ночь, во сне, я видел его просящие о помощи глаза.

- К психологу обращались?

- И к психологу, и к неврологу, и к психотерапевту.

- Не помогло?

- Скажу даже больше, я менял психотерапевтов как перчатки.

- Неужели ни один из них не смог вам помочь?

- К сожалению. Они назначали иглоукалывания, массажи, антидепрессанты, но все было без толку.

- А близкие люди? Они тоже не могли вам помочь?

- Отец хотел, чтобы я познакомился с какой-нибудь девушкой. Он думал все мои проблемы от того, что я слишком одинок. Для этой цели он даже начал приглашать домой своих студенток.

- И что? Из этого что-нибудь получилось?

- Нет. Некоторые студентки были очень красивы и довольно милы, но я чувствовал себя больным, которому не до любовных посиделок. И пусть раны мои были невидимы, единственное о чем я действительно мог мечтать, это о том, чтобы их излечить. Или хотя бы обезболить.  

- Не думал, что стыд может так поработить человека.

- Не просто поработить – раздавить как мошку!

- Что ранило вас больше всего?

- Разумеется то, что я не бросился на помощь своему другу, когда он в этом нуждался.

- Но ведь в этом случае эти подонки наверняка убили бы и вас тоже.

            Он быстрым глотком допил свой кофе.

- Возможно. Но вдруг нет? Вдруг они бы отступили? Вдруг своим примером я побудил бы на бунт и других солдат?

Я покачал головой.

- Очень высокая степень риска.

            - Да, именно так я тогда и думал.

            - А сейчас думаете иначе?

            Он кивнул.

            - Но что изменилось? И тогда, и сейчас, и через десять лет, любого попавшего в ваше положение солдата точно так же могли бы убить.

- Поймите, смерть это не самая страшная вещь на земле. Честь куда важнее. Однако я продолжу. Попытки отца познакомить меня с хорошей умной девушкой, в которой он видел панацею от всех моих бед, кончились провалом. Совесть грызла мою душу безжалостно. И в определенный момент я решил, что больше так продолжаться не может.

Внезапно он замолчал.

- Что же вы сделали? – спросил я, побуждая его продолжить рассказ.

- Решил покончить с собой. Начал с того, что стал последовательно обдумывать способ ухода из жизни. Отравление, повешение, прыжок из окна – я думал об этом с той же легкостью, с которой здоровые люди думают о вечернем походе в театр. В конечном счете, я решил вскрыть себе вены.

- Что же вас удержало от этого шага?

- Одно удивительное событие. Можно сказать – чудо!

Он вновь замолчал и молчал, наверное, минуты три.

- Что же это было за чудо? – спросил я, ерзая от нетерпения.

- Для начала скажу, что помимо суицидальных мыслей, я также пристрастился к спиртному. Я бросил работу в антикварной лавке и чуть ли не каждый вечер сидел в каком-нибудь дешевом баре, напиваясь до одурения.

- Помогало?

- Иногда. Алкоголь имеет помимо всех его негативных воздействий, в том числе и одно положительное качество – притупляет мыслительный процесс.

- Это мне знакомо, - сказал я, улыбнувшись.

- Так вот, однажды вечером, я, будучи совершенно раздавлен чувством вины, возвращался из очередного бара. Попытка заглушить боль алкоголем на этот раз прошла неудачно, и я, с трудом держась на ногах, медленно ковылял домой. Было уже довольно темно и как мне сейчас вспоминается, весьма пасмурно. И вдруг я увидел, как четверо бритоголовых парней, лет двадцати - двадцати пяти, забавы ради напали на бездомную собаку.

- Сволочи!

- Подманив, они окружили ее, и один из этих мерзавцев со всей силы ударил бедную псину сапогом в живот. Это было ужасно!

- Могу себе представить!

- И все же, наверное, я бы прошел мимо, так, как парни выглядели полными отморозками, способными на что угодно, если бы в этот момент стоящий неподалеку фонарь не осветил собачью морду.

-Это что-то изменило?

- Я увидел ее взгляд.

- Взгляд собаки, вы имеете в виду?

- Да, собаки. Но дело в том, что смотрела она на меня человеческими глазами.

- Как это?

- На меня смотрели глаза Сашки Котикова.

Я покачал головой.

- Верите вы или нет, но я узнал их сразу. Это были его глаза и тот самый взгляд, которым он просил меня о помощи. Нужно ли говорить, что в ту секунду все буквально-таки перевернулось у меня внутри, и я бросился к лежащей на земле собаке и накрыл ее собственным телом. Приняв меня за пьяного полудурка, отморозки несколько раз ощутимо приложились по мне тяжелыми армейскими ботинками, после чего все-таки ушли. Спустя какое-то время я встал, взял раненую собаку на руки и на шатающихся ногах понес к себе домой. Уже позже я узнал, что уличные мерзавцы все-таки сломали мне одно ребро и серьезно повредили печень. Но тогда я думал лишь о спасенной собаке. Я вызвал ветеринара, выслушал его рекомендации, и стал за ней ухаживать. Делал обезболивающие уколы, специальные перевязки, мыл и кормил ее.

- Вам удалось ее выходить? – спросил я, допивая свой остывший кофе.

- Да, удалось. Хотя сделать это было непросто. Избили они ее основательно.

- И как теперь ваша собака?

- Поправилась, - он улыбнулся, и я впервые увидел, как его глаза осветились чистой, неподдельной радостью, почти счастьем.

- Слава Богу, - только и произнес я.

- Живет теперь у меня.

- А что у нее за порода?

- Самая лучшая порода из всех возможных – дворняга!

Я улыбнулся.

- Но это еще не все, - он внимательно посмотрел мне в глаза.

- Не все?

- Нет. Самое главное, - он сделал очередной глоток из чашки, хотя она уже была совершенно пуста, - самое главное, что с тех пор, как я ее выходил, меня перестали мучить кошмарные сны о Сашке. У меня прошли головные боли, наладилось сердцебиение, я завязал с алкоголем. Короче говоря, стыд, наконец, отпустил меня. Ушел после всех пережитых мучений. Ушел, унеся с собой мысли о суициде. Но с этих пор меня терзает один очень важный вопрос.

- Какой?

- Дело в том, что я никак не могу понять хорошо это или плохо? Имею ли я право на такое избавление?

Он смотрел на меня так пристально, словно от моего ответа решалась его судьба. Но я не знал, что ему ответить. В это момент я был всего-навсего растерянным мальчишкой, возомнившим себя писателем.

 Ручка моя лежала на столе, а я давно уже ничего не записывал. Глядя ему в глаза, я, молча, думал о том, какая глубокая бездна стоит за таким, казалось бы, обыденным словом «стыд».

 

 

 

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента