Поэзия пионера

Рижский чемодан

Саша Зайцева Саша Зайцева
5
( 5 голосов )
15 марта в 11:42
 
***
Рижский чемодан потертый,
с газеткой на дне -
воскресенье
июля двадцатого числа
года 86-го.
Я возьму с собой мишку
с оторванной лапой,
зайца промокшего
и кота
с бумажными глазами,
с усами
из лески,
смешного
такого...
Все резервы - в дело,
Горбачев и Тернер,
презент Мали,
декларация о
дальнейшей дружбе
и любви,
памятник
Саманте Смит,
редкий случай
в городке
Кокси-Уик,
на берегах Потомака
сходка,
чудесная ленинская
на Алтае находка,
пыль болезненная
старых слов -
дружба, детство,
любовь.
Днем включи
вторую программу:
мультфильм в одиннадцать
тридцать
и "Лесная радиогазета"
в три ноль-ноль.
Нам уже не остановиться,
не стыдись утирать
с лица соль,
я соберу свои вещи
и тоже заплачу,
следи за наклоном букв
в прописи,
не обижай маленьких,
не подходи
к этой пропасти,
для коллекционеров
пластинок
не пропусти передачу.
"Падает снег на пляж,
и кружатся
листья..."
Собери игрушки,
перед сном
не забудь
умыться.


***
Вечность свернется ракушкой,
и уснет перламутровым сном.
И если выйти на улицу,
будет Париж.

И - слышишь,
как с этих красивых мансард и крыш
сходит на город
сливовый вечерний
тон?
Дышит летний пряный аккордеон.
Слышишь, спичка вспыхивает,
трепещет, манит,
и выходит выпить двойной бурбон
кто-то, чрезвычайно похожий
на Модильяни?
Знаешь, как черно кружево листвы
на самом кончике дня,
на светлом атласе
в ночь глядящего неба,
помнишь, как эти мостовые горьки,
видишь, как ощупью я изучаю
шершавые стены,
и голубям подаю
крошки
белого хлеба?
Сладость моя - рук твоих не коснуться,
несказанность главного,
неразрешенность объятий и тем,
и странное, нервное счастье это -
знать, что та, похожая на Эбютерн,
вышла за кофе,
и они
не разминутся.

РЫБА
*Кругом одно горе, и мы в нем - как рыбы в воде* М.Павич

Вода уходящая обнажает спину берега.
Сядь на песок, и поедем на этом драконе в небо.
Но сладко пахнет несказанными еще бедами
парус твой, тяжелый от ветра и света.
Я знаю, что будет, и я начинаю медленно
считать до ста и камушки в ладони грею.
Вода отступает, густая, тяжелая, медная,
и знаю я, что досчитать не успею.
Мы были друзьями, но ты уже снасти ладишь,
а мой дракон расправляет песчаные крылья.
Мы стали чужими.
И я говорю тебе: "Ладно..."
и отпускаю руку твою.
Бьется рыба под килем.
Я знаю, что будет, а будет большое молчанье,
оно будет сниться тебе, как странное звездное море,
как ржавая связка с потерянными ключами,
как неизбывное, ласковое, необъяснимое горе.
А я нырну глубоко и буду считать до счастья.
Нет таких слов, чтобы хранить тебя вечно.
Водою морскою пахнут тюбики с краской.
Высушит ветер время. Треснет закатом вечер.
И я отращу себе жабры и буду глядеть на солнце
за синим густым раствором веками хранимой соли,
ты остаешься со мной, даже когда не вернешься -
тысячу лет спустя
мы встретимся в этом море.
И глянет небо драконьим желто-зеленым взором
Письма взметнутся птицами,
не отосланными ко мне.
И вспомнится человечье,
что кругом - одно горе
и мы в нем -
как рыбы
в воде.

***
Здравствуйте, здравствуйте,
мой голубоглазый трепетный человек.
Письмо мое с высокой мансарды
на пятом этаже в городе
остроконечных крыш
и тишины
низкого неба,
и голубей,
гуляющих по кромке
красных кирпичных труб.
Здравствуйте, здравствуйте,
друг мой единственный -
едва не срывается с губ, -
письмо мое привезет
старый пустой лифт
к Вам на последний этаж
на окраине
заснеженной страны,
двери отроет и
постоит недоуменно,
не зная, как и спросить -
здравствуйте,
послушайте,
бывало ли у Вас так,
что жизнь прошла зря,
и не осталось в ней
ни любви,
ни жизни -
и теперь
жить-то - как?..

***
Послушай, послушай - ты вытоптал вкруг траву
на белой ладони тебе отмежеванного поля -
но мерно качают косами длинные стебли
и желтая соль зверобоя
вскипает у края твоей земли -
.....................................
там, послушай, растет твоя смерть
у теплых стволов рыжеватой
сосновой толпы.
И была твоя жизнь в дому
окнами к морю,
а за спиной твоей был
большой корабельный лес,
и был этот крест, который
ты вечно таскал с собою,
и была эта страсть -
жаждать Правды и ждать
неслыханную благую весть.
Послушай, послушай, ты вытоптал эту траву,
она не взойдет, не затянет земные раны,
ты натянешь холст на гнилую старую раму,
засветишь свечу и сядешь ждать, когда будущее придет,
но время свернет с дороги
и пойдет по кругу,
по вытоптанному кругу в белобрысой траве -
входит промерзший Най-Турс и не протягивает руку,
отводит взгляд та,
что искала правду в тебе,
и вот ты теперь очерчен -
сорока-ворона варила,
варила черную кашу, кормила тебя сполна -
полно, душа, тревожить себя,
не было тебя краше,
брела жизнь по кругу,
по кругу,
да и вышла
вся.

***
Не выходите на Сенной:
там мертвец лежит на проходе,
смотрит в небо
глазами закрытыми,
руки раскинул,
словно летит.
Его сейчас накроют белым,
а он не донес до дома хлеба,
а он не вышел
в ночной город,
а он не успел
на семейный ужин,
а он надел свои
любимые джинсы
и в них лежит на полу бетонном
и смотрит в небо,
скрытое толщей,
и Бог у берега
беду крошит
и нам бросает:
этому - меньше,
тому - больше.
И мы деловито бежим мимо,
с опаской глядя на синюю птицу,
которая навзничь лежит на проходе,
и что-то соленое
в воздухе чувствуется,
и смерть с секундомером
в переходе
стоит.

Не выходите
на Сенной.

***
Так сладко горчит
цветное драже
последних дней,
осталось грамм двести,
держи пакетик.
Счастье наше
умирает в моей душе
тихо и страшно,
как умирают дети.
И мы с тобой,
не выпустив рук,
не сомкнувши глаз,
не думали о рассвете,
и за щекой
прятали дни,
солнечные,
как конфеты.
Слова коверкали,
болтали ногами,
читали теплые книжки,
ждали весны,
и лета ждали,
и торопились слишком,
бежали стремглав
по склону к реке,
серебряной, как дыханье,
и было нам не сложнее жить,
чем застегнуть сандалии.
Но оказалось,
что про запас
не спрятать
от жизни ни крошки,
осталось грамм сто,
может быть, пятьдесят,
держи пакетик,
мы были хорошие,
ты был хороший.

Мятно горчит
божье драже,
катай языком
конфеты.
Сладкая льдинка,
кончается жизнь,
грамм десять
осталось
где-то.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (4)

Блог-лента