Проза пионера

Потустороннее.

Степан Юрский Степан Юрский
3,5
( 2 голоса )
9 февраля в 12:56
 
Массивные аптекарские весы уверено стояли на украшенных ребристыми регулировочными колесиками, ножках. Небольшие, пожелтевшие от времени, чашки на ажурных цепочках. Благородная и отполированная бронза. С почернением в глубоких бороздках вязи, на непонятном языке. На чашечках - пузырьки с полупрозрачной радужной жидкостью. Одна чашка весов немного приподнята. Совсем чуть-чуть. И пузырек на ней открытый. Пробка сиротливо лежала на столе. Коричневая. Почти черная. На контрасте с белоснежным, совершенно пустым столом. И свет. Мягкий, мягкий. Скорее дневной, но рассеянный через невидимый фильтр. И больше - ничего.
Ах, да! Еще кисти рук, мужских, но не отягощенных физической работой. Ухоженные пальцы нетерпеливо постукивали по столу. Стрелка не шевелилась. Замерла в неудобном положении. Чего-то не хватало. И все, что находилось в комнате зависло в ожидании гармонии - и стрелка, и пузырьки, и свет.., и нетерпеливо постукивающие пальцы.

                                                ***************

Защелка не хотела садиться на свое место. В очередной раз вытащил и огрызком надфиля пытался добиться округлой, понятной только ему формы. Хорошо, что расстелил портянку на колени. Миниатюрная загогулинка норовила выскочить из огромной ручищи Семеныча. Попробуй найди ее потом в пыли да раздробленном строительном мусоре.
Собирать портсигар он начал еще в Польше. У местного кузнеца ножовкой вырезал заготовку по размеру из куска фюзеляжа от сбитого самолета да вместе с ним и согнули. Сам боялся. Алюминий мягкий, чуть не так пойдет и все пропало. Надфилёк этот у часовщика на мыло выменял. Сподручнее стало. Хотел бате на юбилей подарить. Сам - не сам, а как переслать с оказией мысли были.
У бати был портсигар. Еще с первой мировой. Он им не пользовался. Лежал вместе с Георгиевскими крестами в суконке на дне сундука. Сколько Семеныч себя помнил, отец с кисетом не расставался и самокрутки курил. А у трофейного, с глубокой царапиной наискосок – своя история. В штыковую с немцами сошлись. Налетел батя на одного. Прямо в грудь штык направил, а он возьми да соскочи. И вместо грудины в плечо ушел. От удара у немца винтовка отклонилась, трех сантиметров не хватило, чтобы русского достать. Потом только отец понял, что его портсигар спас, который у врага в кармане лежал. По нему штык скользнул. Если бы не он, так друг друга бы и проткнули. Схватились врукопашную, но немец-то раненый. Легко с ним справился. Подергался и затих.
Батю упросим, и он рассказывает. И портсигар памятный в руках вертит. А мы рты откроем, да слухаем. Я да сестренки.
- Бать! А бать! А как звали немца того?
- Да вроде Мартин. Я когда документы унтеру отдавал – он и сказал. А вот фамилию не запомнил. Чудная какая-то фамилия.

Вот и родилась у Семеныча мысль – портсигар отцу в подарок с фронта привезти. Кусок кожи достал мягкой, чтобы легла сподручней. Из ножки стула реечки заготовил во внутрь. Это говорить легко! А попробуй без инструмента. Беда!
Взвод уже спит давно, а Семеныч точит. Примерит и опять по камушку водит. Приладил. А чем кожу к планочкам прибить? Всю золу в камине у баура перебрал. Измазался, как черт. И замечание от лейтенанта за свой вид заработал. Но гвоздиков из сгоревшей мебели насобирал, оттер, отчистил и кожу прибил. Знатный портсигар получался! А замочек этот ну никак не садился!

Бойцы сгрудились в углу, согрели чайник. Для Катюшки, санитарки, сушку припасли, она макала ее в кружку с кипятком и откусывала по чуть-чуть. Семеныч не прислушивался к их трепу бесхитростному. Все вертел и вертел поделку, пытаясь понять, какого ляда замку нужно. Катя успевала и от шутников отмахиваться, и болтать без умолку.

Вот с чего она про вшей беседу завела? Вам, мол, хорошо, разложите костер, трясете вшей да сушитесь. А нам где? Побежим за какое-никакое укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, аж стошнит. Как от трусов ваших! И она залилась беспечным, каким-то гражданским смехом. И от ее смеха, что-то теплело в душе у солдат, и хоть на время отвлекало от фронтовой действительности.
- Сказал бы кто до войны, что в мужских трусах ходить буду – прибила бы! Ей Богу прибила! - и опять засмеялась.
Кто-то попросил: – Кать! Про открытку расскажи!
А она не стала ломаться. Одернула порыжевшую от крови своих мальчиков гимнастерку, поёрзала спиной по стенке, уселась поудобнее и рассказ начала.
- Лет десять назад был у меня мужик. Любила я его как сумасшедшая. Это и не любовь даже была, а натуральное помешательство. И был он, скотина ещё та, и относился ко мне хуже, чем к собаке - разве что не бил. А я без него дышать не могла. Влюбилась, как кошка!
Катюха затянулась, выпустила густой махорочный дым. Глотнула кипятка и продолжила.
- Два года вот так промучилась. Он мог пропасть на месяц, и когда, наконец, в себя приходила - опять внезапно появлялся. Выскакивал, как чёрт из табакерки!
Семеныч, услышав про табакерку, опомнился и опять схватился за надфиль. Водил им тихо, чтобы не мешать. Поглядывая то на рассказчицу, то на малехонький крючочек из алюминия. Она тихим голосом пересказывала свою историю из прошлого. Из того мирного прошлого, которое осталось где-то далеко. И может даже не здесь, а на другой планете. В другой жизни. Где нет войны, дыма, разрушенных домов и разбитых стен. Где каждый населенный пункт не связан со смертью однополчан, где карта выглядит как из учебника географии, а не как дорога, по который пришлось им пройти. И не было огромного братского кладбища, полного крови, боли и вселенской грязи.

Шесть человек, оставшихся от взвода лейтенанта Карпухина, внимательно слушали. Вбежал боец с третьего этажа и только открыл рот, что-то спросить, как на него зашикали со всех сторон. Притих и присел рядом, по блатному, на корточки, упершись спиной в потрескавшуюся и когда-то белую стену.
А Катя продолжала, как ни в чем не бывало.
- Он просто приходил и говорил: «Я соскучился!» - И всё. И меня снова накрывало. И я его тут же прощала, и понимала, что жить без него не могу. В общем, наваждение какое-то. И когда совсем исчез, то только через полгода, я случайно узнала, что он умер. Стыдно признаться, первая мысль, которая пришла в мою дурную голову - облегчение. Всё! Никогда не придёт. Никогда больше не буду мучиться. Закончилось. Через сутки меня, конечно, истерика накрыла и всё такое. Осознала, что умер. Нет его больше! Сходила на могилку, долго сидела и разговаривала, плакала, рассказала всё. И как я его любила, и как он мучил меня, но прощаю и желаю спокойной загробной жизни.
О том, что была на кладбище, никому не сказала. А через пару дней прибегает рано утром подруга, насмерть перепуганная. И с порога:
- Мне сон сегодня приснился. Твой Михаил.
Говорит строго так: «Передай Кате, чтобы поискала у себя за шкафом открытку. Она поймёт». Я только проснулась и бегом к тебе! А саму бьет как в лихорадке. И толкает меня в спину!
- Иди, прямо сейчас посмотри - есть там открытка или нет?
Я опешила конечно, но пошла. И она следом. Шарили, шарили. Не видно ничего. Веником только паутину собрали. Потом напряглись и шкаф отодвинули. А он зараза тяжелый. И тут прямо сверху откуда-то выскальзывает и отлетает в сторону открытка. Такая, двойная, которая открывается. Мы прямо обмерли! Беру, а открывать боюсь! А внутри его рукой написано: «Я тебя люблю. Прости меня». И вместо подписи буква М.
Вот тут я уверовала и в Бога и в Черта. Тогда в двадцать три года у меня первые седые волосы появилась. Хорошо хоть не снился мне никогда, а то вообще умом бы тронулась.

Она еще что-то хотела добавить, но улица опять пришла в движение. Все вокруг наполнилось грохотом, опостылевшими автоматными очередями и причмокиванием пуль, врезавшихся в потолок.
Семеныч завернул в тряпицу незаконченный подарок, поспешно запихнул в карман и пригибаясь бросился к окну. К тому, где стоял его пулемет, и возле которого уже копошился второй номер – Митя Терновой.
Надо сказать, что он был пятым напарником Семеныча за войну. Двоих в тыл эвакуировали по ранению и в свою часть они так и не вернулись, а двоих самолично похоронил. А сам везунчиком был! Ни одной нашивки по ранению с июля сорок первого.
Был первый день весны, но здесь ею и не пахло. Война уничтожила все весенние запахи и цвета. Вернее, в городе, а может только на этой разрушенной улице. Фрицы закончили обед точно по расписанию и в шестой раз за последние сутки пытались их выбить. Дом стоял очень удачно. И перекрывал сразу две дороги. Сектора обстрела были разделены и пристреляны между этажами и тремя малочисленными взводами.
Митьке на днях отлетевшим куском кирпича выбило передние зубы и теперь он шепелявил.
- Шеменыч! Мозет, давай на полметла шдвинем? И вон то окно жахватим?
- Успеется! – буркнул тот, проверяя прицельную рамку. - Ты лучше сменный ствол получше накрой. Да пригнись, а то без последних зубов останешься! СГ-43 комплектовался запасным стволом, и, чтобы не допускать перегрева, его меняли через каждые пятьсот выстрелов. Семеныч так вымуштровал Митьку, что тот менял его за шесть секунд.

В огромном проеме напротив, мелькнула тень. Палец среагировал быстрее мысли. Выцеливать не было времени. Пулемет как живое существо, сам нашел мишень и подал голос коротко и сердито. Потом замолчал и стал угрожающе озираться по сторонам. Тень противника больше не двигалась и не представляла угрозы.

                                               ***************

Долговязый и худющий Мартин был посмешищем роты. Каска постоянно наползала на глаза и добавляла комичности нелепой фигуре молодого защитника из гитлерюгенда. И кличка у него была «Вешалка». Вот так на нем сидела форма, как на вешалке. Унтер-офицер Хартман поставил перед отделением задачу прикрыть передвижение колонны, подавив огневую мощь русских, засевших в соседнем доме. Не всего дома, а только окон второго этажа, выходивших на их сторону. Вместе с рядовым Горстом, пригибаясь, побежали занимать свою позицию и не успели. Все ожило, загрохотало. Автоматные очереди слились в один сплошной перекрестный огонь.
Горст резко остановился. Мартин по инерции уткнулся в его спину. Окна в проходной комнате не существовало. Снарядом разворотило стену и огромная дыра зияла от пола до потолка. Опасный переход. Как на ладони у противника. Передохнув и дождавшись секундной паузы в этой адской какофонии, Горст рванул вперед.
- Stop, Martin!*- так резко и громко над ухом раздался отчаянный женский голос, что занесенная для прыжка нога застыла в воздухе.
Он обернулся - никого не было. И не могло быть! Глухая тяжелая очередь вернула в действительность.
Пулемет Семеныча успел переломить Горста надвое, и то, что от него осталось, лежало у стены, усеянной причудливыми точками и кляксами, нанесенными кистью войны. Осознание того, что от смерти его отделяло два шага, сковало разум. Тело не слушалось. Ватные ноги не держали, и Мартин сполз, почти свалился на пол. Он не чувствовал боли и не ощущал, как кровь, из цыплячьей, тоненькой шеи, посеченной острой кирпичной крошкой, стекает вниз к тому месту, где сильнее всего бухало и билось в груди. В чувство его привел тот же голос, который не дал погибнуть: «Kuemmere dich um dich selbst! Du bist der letzte Mann in unserer Familie!»**
Мартин опять стал пугливо озираться. Звук выключили. Страшное немое кино. Гарь, столб пыли, пустота, Горст, как выброшенная кукла в углу, и этот голос. Мама? Он не мог в это поверить! Побелел и дрожащим голосом, не слыша себя, прокричал, как контуженный:
- Mutter! Du lebst nicht! Du bist tot! ***
Но никто не ответил. Он заставил себя лечь и пополз выполнять приказ унтер-офицера. Состояние обреченности, растерянности и страха, не могло остановить семнадцатилетнего перепуганного мальчишку.
- Я должен выполнить приказ!
Дисциплина, ген впитанный с молоком матери, гордость народа и его боль. Сила немецкой нации и одновременно его слабость. Он полз и полз. И кажется не было конца и края этому пути… Потом ему часто снился один и тот же сон. Как ползет. В никуда и ни откуда. Без времени и без пространства.

                                                ***************

Семеныч стрелял почти без остановки. Его оружие сеяло смерть и хаос вокруг. А немцы лезли и лезли. Откуда-то сбоку закидали гранатами окна на первом этаже. И пулемет из взвода Звягинцева замолчал. По всей видимости надолго, а может и навсегда. Закончилась вторая лента.
- Ствол!
Митька выдернул за деревянную ручку раскаленную трубку. Шесть секунд. Всего шесть секунд! А пуле хватило. Она ударила прямо в портсигар. У сердца. Семеныч всхлипнул. И завалился на спину. Митька метнулся к нему. Но что он мог? Разрывался между раненым командиром и пулеметом. Спасла положение Катя. Подлетела. Упала на колени. Одной рукой удерживала Семеныча, а другой уже тянула из сумки бинт.
- Миленький! Родной! Держись! Потерпи!
Рванула фуфайку, отбросила мешающий ей портсигар и затыкала рану пакетом, с силой прижимая его к фонтанирующей кровью ране.

В соседней комнате кто-то страшно закричал. Придавила для веса, набухающий пакет, тяжелой шапкой, и убежала на крик.
По закону жанра, портсигар должен был спасти нашего героя. Но ведь это была жизнь, а не фантазия писателя. Пуля пробила алюминий и застряла в сердце, причиняя неимоверные страдания. Если бы не препятствие, смерть была бы мгновенной. А так, он дергался, как под воздействием электрического тока. Руки бессмысленно шарили по полу, разгребая штукатурку и бой кирпича. Пока не наткнулись на портсигар. Митя обернулся. Смертельно раненый командир надувал ртом кровавые пузыри и силился что-то сказать. Смотрел на проплывающие облака и тянул к ним руку с окровавленным пробитым портсигаром. А Мите некогда было даже оттереть пот, который смешивался с копотью и застилал черным глаза. Лента заканчивалась, и помочь было некому.

Семеныч в это время видел отца, который стоял у окна в своей неизменной рубашке, коренастый, как и он сам. С опущенными вниз сильными и большими, как лопаты, руками, не зная куда их деть, как будто стеснялся. Натруженные и мозолистые, они приходили в движение только во время работы, когда клал печи или возился с виноградом.
Не мог понять, что он здесь делает? Силился сказать, чтобы пригнулся. И не знал, что бати уже три дня как не было в живых. Он умер возле своей лозы, так и не дожив до юбилея. Агония длилась целую вечность. И только когда атака фрицев захлебнулась, затих и Семеныч.

                                              **************

Из воздуха родилась капля, повисела, набухла и бесшумно устремилась вниз, точно в открытый пузырек. Стрелка весов дрогнула и заняла среднее положение. Чашки покачались и замерли друг против друга. Руки тут же пришли в движение. Отточенным движением притерли пробку, положили «пару» в специальный ящик и отправили в длинное путешествие по архивным полкам. Ящик сам собой поплыл вдоль стеллажей судеб в поисках своего, только для него предназначенного места.

                                                ***************

Митька сидел возле трупа Семеныча, крутил в руках развороченный пулей портсигар и разговаривал с успевшим стать за последние месяцы самым близким человеком. В горячке боя, он так и не успел осознать, что все уже кончено и рядом лежит не его немногословный командир, а остывающая и неподвижная плоть, накрытая шинелью.
- Шеменыч! Ты не шомневайща! Я передам! И жащелку приделаю! - Потом помолчал и добавил уже не так уверенно, – ешли доживу. Шам шьезжу и передам.

                                                 ***************

Мартин часто приезжал сюда. Стоял и слушал. Вспоминал тот страшный день, и мамин голос, спасший его от сокрушающей все на своем пути пулеметной очереди русского. Вот и сегодня его привезла внучка. Он тяжело выбрался из машины и, хватаясь за Гретту, доковылял до точки. Точки пересечения. Он мог найти её в полной темноте и с закрытыми глазами. А чуть дальше, правее и выше, когда-то было другое окно, из которого в тот день убил русского пулеметчика, строчившего без остановки, как сумасшедший. Мартин даже не мог поднять голову. И вдруг пулемет замолчал. Стрелком Мартин был посредственным, а здесь попал с первого раза. Он был уверен в этом. После его выстрела, русский исчез и больше он его в окне не видел.

Девушка тактично отошла в сторону. Тяжело дыша, держась за стену, в сотый раз искал ответ. Явь? Сон? Или все же правда? И мама его спасла... с того света. Но ответа не было. Оживленная мирная улица жила настоящим. Разноголосица туристической реки, плывущей мимо, мешала сосредоточиться. Картинка из прошлого осталась только в памяти. Рекламные огни на новых зданиях из стекла и бетона, ажурные вывески и проплывающая разноцветная людская масса кричала о мире. И ничего здесь не напоминало тех трагических событий. И он не чувствовал в своем воображении не только войны, но даже его эха и родного маминого голоса, благодаря которому был жив. Мартин разочарованно вздохнул, жестом подозвал Гретту, и они поехали назад. В хоспис. В последнюю для него поездку.

                                              ***************

Массивные аптекарские весы уверено стояли на ножках… Пальцы нетерпеливо постукивали по столу. Стрелка не шевелилась. Замерла в неудобном положении. Чего-то не хватало…..

*    Мартин стой!
**  Побереги себя! Ты последний мужчина в нашем роду!
*** Мама! Тебя же нет! Ты умерла!
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента