Проза пионера

Красное поле

Леонид Манылов Леонид Манылов
20 июня в 20:45
 
   
                                                                                                             Л. Ивень     
                                                    КРАСНОЕ ПОЛЕ.
                                               Фантастический рассказ.
                                                               1992г.
       Мне казалось, что жизнь моя удалась. У меня была интересная работа журналиста- международника, красивая любящая меня жена, умный способный в музицировании сын, и впереди меня ожидал блестящий карьерный рост. Многие мои друзья мне завидовали:“Ты будешь путешествовать по всему миру за счёт редакции. А мы вынуждены  горбатиться, чтобы за свои кровные выехать раз в пять лет или того реже куда-нибудь в Болгарию, Польшу, Чехию или Турцию”.
      Сначала меня никуда не посылали, я сидел в студии и отбирал уже собранный материал. Работа, которая сначала кажется интересной, скоро надоедает, а уже потом начинает раздражать: отснятые сюжеты кажутся бездарными, ракурсы неудачными, детали не ложатся в единую канву. Наверное, я превратился бы во въедливого брюзгу, если бы в Гвинее не пропал наш тележурналист Сергей Соловьёв. Он должен был сделать там серию видеосюжетов, но послал только один и исчез. Наше посольство обратилось к местным властям, но те ничего не знали, уверив, правда, что примут все меры к розыску журналиста.
      Администрация студии, не желая срывать уже заявленную программу показа фильмов о Гвинее, решила послать туда меня и Голубева Евгения, а заодно попытаться узнать через нас что-нибудь о судьбе Соловьёва.
      Мы, захватив с собой лучшие сорта водки, которая по общему признанию является международной валютой и которая открывает сердца неуступчивых местных чиновников, отправились в аэропорт.
 -     Если всё пройдёт удачно, может быть, нас пошлют в Штаты, - размышлял в самолёте Голубев, - Фёдоров скоро ложится на операцию. У него, говорят, обнаружили язву.
 -     Если бы он ездил в командировку в Гвинею, у него бы не было язвы, - с усмешкой заметил я.
 -    Почему? - удивился Голубев.
 -    От бананов язвы не бывает.
 -    Ну, знаешь, в Америке тоже есть бананы.
  Я почувствовал раздражение, подумав, что Голубев не понимает шуток, но промолчал и отвернулся к иллюминатору.
      Из аэропорта мы заехали ненадолго в наше посольство, потом сняли номер в отеле Барракуда, арендовали старенький внедорожник, наняли переводчика, прихватили с собой полицейского и поехали по маршруту, который до нас проделал Соловьёв.
      Яркое солнце быстро нагрело тент машины, с нас градом катил пот. Часа через полтора езды мы остановились около небольшого придорожного ресторанчика, зашли внутрь, чтобы выпить какого-нибудь напитка и взять несколько бутылок с собой.
  -   До Пуастогончего далеко? - спросил я хозяина ресторана, хотя, конечно, на этот вопрос мне мог бы ответить и полицейский.
  -    Часа три хорошей езды, - ответил он, - а зачем вам туда?
  -    Мы русские журналисты и собираемся снимать там фильм.
  -    В Пуасто никого нет. Кроме пустых хижин там нечего снимать.
      Я недоверчиво усмехнулся. Дело в том, что мы видели фильм, снятый Соловьёвым в Пуасто, и там тогда было много жителей.
 -     До нас тут проезжал русский журналист. Он тоже снимал фильмы, как мы. Вы его случайно не помните?
 -     У нас много разных журналистов и туристов останавливается. В моей гостинице хороший стол и отличное обслуживание.
 -     Он был такой кудрявый, черноволосый, худой, высокий.
Хозяин махнул рукой в сторону других посетителей:
 -     Большинство из них кудрявые, черноволосые, худые и высокие.
Стало ясно, что от хозяина ресторанчика толковых объяснений не получишь. Мы погрузили бутылки с водой в машину и поехали  в Пуастогончего.
       Было заметно, как нагретый воздух поднимался вверх, искажая очертания горизонта. То и дело мы припадали к бутылке. Два или три раза пришлось остановиться, чтобы помочиться.
      В Пуастогончего действительно было безлюдно. Мы заглянули в каждую хижину, осмотрели место вокруг селения, но никого не обнаружили. Часть предметов домашнего обихода было брошено, казалось, люди в большой спешке покинули эти места.
 -     Хозяин ресторанчика был прав, здесь нечего снимать, - расстроено заметил Голубев, намеревавшийся произвести здесь выгодный обмен.
      Я глядел неподвижно на идола, стоявшего посредине площадки, огороженной со всех сторон хижинами. Какая-то мысль, ещё не сформировавшаяся, тревожила меня. Я чувствовал, что эта мысль подскажет, как нам быть. Полицейский и переводчик, уныло оглядывая опустевшее селение, ждали, что мы решим. Наконец, я понял, что нужно делать.
-      У нас есть только два направления поиска, - объяснил я своим спутникам. - Если бы Соловьёв пошёл вдоль дороги в том или ином направлении...
-      Что он бы не стал делать, - перебил меня Голубев, - так как у него была машина.
-      Вот именно. То есть нам остаётся искать в направлении, перпендикулярном дороге. Давайте пойдём туда, - и я указал в сторону от шоссе.
     Мы двинулись. Я - впереди, переводчик - за мной, за ним - Голубев с камерой, и замыкал цепочку  полицейский. Минут через пять ходьбы среди зарослей саванны мы почувствовали тонкий ароматный запах.
 -     Что это? - спросил я у своих спутников.
      Переводчик и полицейский не знали, чем был вызван этот запах. Скоро заросли кончились, и мы очутились на краю обширного поля. Большая часть этого поля была покрыта пурпурными цветами. Там, где росло это сплошное красное море, всё искрилось и переливалось. Оттуда до нас доносились нежные ароматные запахи.
 -     Это просто какое-то волшебство! - восхищённо воскликнул Голубев, вынул камеру из чехла, водрузил её на плечо и стал снимать, постепенно приближаясь к полю.
      Вблизи красное поле было ещё прекрасней, казалось, всё пространство впереди покрыли шёлком. При малейшем ветерке этот шёлк переливался, искрился; мелкие блики, похожие на улыбку света, возникали и исчезали. Аромат стал гуще, сладостнее, хотелось пить его горстями, дышать полной грудью и всё было его мало, хотелось всё больше и больше его вдыхать. Мы глядели на красное поле и невольно улыбались. Чего ещё лучше в жизни можно желать, чем видеть красоту, ощущать её всеми порами души и тела.
-      Вот он, рай земной! - воскликнул разомлевший от восторга Голубев. - Жаль, что те, кто будут видеть эти кадры, не почувствуют, какой аромат исходит от поля.
      Цветы протягивали к нам свои шелковые бутоны, лепестки их ласково шевелились, слегка колеблемые ветром.
        "Надо будет нарвать букет и привезти домой, но потом, в конце съёмок", - подумал я.
-      Попробую снять из центра поля, - сказал Голубев и двинулся вперёд.
      И мне подумалось, что это предлог. В действительности же, ему, как и всем нам, хотелось зайти на поле, чтобы ещё острее почувствовать аромат цветов, насладиться зрелищем красного шелковистого моря. По мере того, как Голубев всё дальше заходил на поле, шаг его замедлялся. И вдруг он повернулся к нам, на лице его был написан ужас:
    -  Помогите мне, - с отчаянием крикнул он. - Ради бога.
    -  Что с тобой? - с тревогой спросил я.
    -  Я не могу двигаться, - голос его как будто стал слабее.
Я двинулся на помощь своему оператору, но успел сделать по красному полю только шаг, как раздался крик переводчика:
     - Назад.
   Я оцепенел от этого, полного страха крика. Придя через мгновение в себя, я повернулся к моим сопровождающим и тут почувствовал, что стебли цветов оплели мои ноги так быстро, словно это были не растения, а животные. И следом бутоны сквозь одежду присосались к моей коже. Их холодное прикосновение наполнило меня ужасом. Опьяняющий аромат, красота бутонов - всё исчезло для меня, осталось лишь одно желание: поскорее убраться с этого поля. Но стебли крепко держали меня. Перенося центр тяжести с одной ноги на другую, я попытался освободиться. Несколько стеблей со звуком, напоминающим звук лопнувшей струны, порвались, и мне удалось сделать полшага назад. Тем временем поле рядом со мной поднималось волной, бутоны тянулись ко мне со всех сторон, и всё больше стеблей оплетало мои ноги. Они столь цепко держали меня, что я понял: одному мне не выбраться.
      -     Дайте руку, - закричал я своим сопровождающим.
Полицейский и переводчик, встав так, чтобы бутоны не могли до них дотянуться, ухватили мои руки и дёрнули на себя, что есть силы. Я упал вперёд. Цветы как будто были разумными существами, среагировали мгновенно, теперь в  досягаемости
их стеблей и бутонов была ещё большая часть моего тела. Они стали оплетать мою талию и тем самым отпустили мои ноги.  Почувствовав некоторую свободу, я заелозил ногами по земле, помогая полицейскому и переводчику. Ещё лопнуло с печальным вздохом несколько стеблей. Медленно, прилагая все силы, мои спутники вытягивали меня с красного поля. Наконец, лишь два стебля ещё удерживали меня. Я был уже на полметра за чертой красного поля, но стебли, как резиновые, вытягивались, не отпуская меня. Вдруг они разом лопнули, и следом бутоны, потерявшие упругость, упали в траву.
      -     Вставайте скорей, - беря меня под руку, торопливо говорил переводчик. - Они вот-вот доберутся до нас.
      Ноги мои дрожали, голова кружилась. Оглянувшись туда, где был Голубев, я увидел над красным полем лишь его голову. Через мгновение она опустилась и исчезла среди цветов.
      Мы повернули обратно. Дойдя до леса, мы остановились, чтобы ещё раз посмотреть на пурпурное поле. "Где-то здесь, - думал я, - видимо, погиб и Соловьёв."
      Мы пошли по тропинке в сторону Пуастогончего. Аромат постепенно ослабевал, и в селении почти перестал ощущаться.
      Когда дошли до машины, я совсем обессилил, всё перед моими глазами плыло. Я лёг на заднее сидение и погрузился в полузабытьё.
      Целые сутки я приходил в себя после посещения красного поля. Потом сходил в посольство и сообщил о гибели Голубева и о предполагаемой гибели на этом же поле Соловьёва. Я надеялся, что мне разрешат вернуться в Москву, но администрация ВКТ настаивала, чтобы я снял это красное поле, определив экранное время для этого в ущерб другим темам. У меня оставалась запасная камера. Помощника мне прислать отказались, и теперь я должен был быть и за режиссёра, и за оператора, и за сценариста. Я снова обратился в полицейский участок с просьбой дать мне в сопровождение полицейского. В участке мне сообщили, что через два дня намечается уничтожение этого поля.
-      Его собираются опрыскать сильным ядохимикатом. Вы можете заснять весь процесс. Вам повезло.
      Известие меня не обрадовало, дело в том, что я собирался снять живое поле и потому стал поспешно готовиться к отъезду. Единственным моим спутником на этот раз был переводчик. Мы взяли с собой острые сабли, купленные на местном базаре, прихватили толстую брезентовую робу, а также несколько фляг с водой и запасной бак с горючим.
      До Пуастогончего мы доехали без приключений, не останавливаясь в пути нигде. Здесь по-прежнему не было ни души. Но что удивило и встревожило меня: ароматный пьянящий запах стал чувствоваться острее. Мы подъехали на нашем внедорожнике к зарослям саванны, и первое, что бросилось нам в глаза:      
 заросли сильно поредели, сквозь них теперь ясно просматривалось красное поле.
    -  Смотрите, смотрите, - указал переводчик вниз в сторону зарослей. Там на земле среди стволов вдруг появилось несколько красных бутонов. Их нежный дразнящий аромат заставил задрожать от восторга каждую клеточку нашего организма. Я взял камеру и начал снимать. Красные бутоны среди зарослей вспыхивали то тут, то там. Скоро их стало так много, что из зелёного нижний растениевидный покров стал красным.
    -   Обратите внимание на листья, - сказал переводчик.
Я поднял голову: листья на деревьях свернулись.
    -   Почему бы нам не попытаться объехать красное поле? Исследуем его размеры, - не дожидаясь, что ответит переводчик,  я повернул машину и поехал вдоль леса, надеясь, что когда-нибудь он кончится, и нам откроется красное поле. Вскоре мы выехали на торную дорогу и поехали быстрее. Дорога забирала вверх.
   -    Мы, кажется, уклонились в сторону, - с досадой заметил я, потеряв терпение ждать, когда кончится лес.
   -    Вот оно, красное поле, - указал мой спутник.
      Полотно дороги возвышалось над лесом, который занимал полосу примерно метров пятьдесят от дороги, а за ней раскинулось необозримое красное поле. Я ещё немного проехал вверх, и дорога уткнулась в край обрыва. И справа за лесом, и впереди нас окружало красное поле. Это была незабываемо прекрасная картина. Я снова принялся снимать, потом наговорил в магнитофон свои впечатления. Не успев закончить запись, я увидел леопарда, гнавшего в сторону красного поля антилопу. Выключив магнитофон, я принялся снимать. Антилопа, напрягая силы, стремительно мчалась вперёд. У неё не было выбора, куда бежать, ибо всё открытое пространство перед ней было занято красными цветами. Но, несмотря на её усилия, расстояние между ней и леопардом сокращалось. Достигнув красного поля, антилопа, не останавливаясь, продолжила бег. Леопард неуклонно следовал за ней. Вот он сделал последний прыжок и ударом передних лап опрокинул антилопу. Вслед за тем он вонзил клыки в её шею. Спокойное пиршество леопарда продолжалось недолго. Пурпурное поле вспучилось вокруг хищника и его жертвы, красный цвет там стал особенно насыщенным. И вдруг цветы разом стали надвигаться на леопарда и скоро совсем скрыли его от наших глаз. Затем, на поверхности этого красного покрова в том месте, где находился леопард, произошло сильное движение. Временами среди красного цвета мелькала жёлтая шкура леопарда. Но постепенно сопротивление зверя стало ослабевать, и скоро прекратилось совсем. Красное поле опять приняло безмятежно спокойный вид.
      Между тем солнце клонилось к западу, и пора было выбирать место для ночлега. Поскольку от шоссе до скалы, на которой мы стояли, было примерно час пути на машине, то мы боялись до темноты не успеть выбраться на дорогу, и поэтому решили заночевать в машине. Приготовив на спиртовке ужин, мы поели и улеглись, сознавая, что впереди у нас только один день съёмок живого красного поля.
      Едва забрезжил рассвет, как мы проснулись. Я соскочил на землю, чтобы размяться и, бросив взгляд вокруг, обомлел; границы поля так раздвинулись, что мы оказались на узком  полуострове. Вокруг нас было красное море. Мой спутник, как и я, с опаской озирался вокруг.
    -  Нам, пожалуй, пора выбираться отсюда.
  -    Может, сначала позавтракаем, - пошутил я.
   -   Мы - бутербродами, а потом - цветы нами?
      Я сел за руль, и мы поехали обратно к шоссе. Местами цветы так близко росли у дороги, что мой спутник ради развлечения отрубал саблей бутоны. Заросли саванны, которые цветы за ночь успели миновать, теперь стояли без единого листочка, будто поражённые болезнью.
    -  Эти милые цветочки пострашнее саранчи.
   -   Цветы ли это, ещё неизвестно, - ответил я.
      Мой спутник промолчал. Вдруг я затормозил, потому что впереди нас было красное поле. Впрочем, цветы росли и справа, и слева, только дорога сзади была ещё от них свободна.
   -   Что будем делать? - спросил я моего спутника.
   -   А что нам остаётся? Сидеть и ждать, пока они доберутся до нас?
-      Да, но в этом поле не знаешь, куда ехать. Машина может опрокинуться, и тогда нам конец.
 -     Держись леса, по крайней мере, хоть какая-то надежда у нас есть, только ради бога не останавливайся.
-      Знаю, - огрызнулся я.
      Нервы у нас обоих были напряжены.
      -     Подожди, - остановил меня мой спутник, - давай-ка наденем нашу робу.
      Мы натянули поверх одежды брезентовый комбинезон, застегнулись на все пуговицы и с тоской посмотрели на ясное небо.
-      Хоть бы дождик что ли брызнул, - сказал я.
-      А ты заранее напейся, поссать захочется, не стесняйся, ссы прямо в штаны.
-     Да уж, спрашивать тебя, когда приспичит, не стану, - я тронул газ, и мы поехали.
      О, какая какофония звуков раздавалась, пока мы ехали по красному полю. Цветы, попадавшие под колёса, визжали, стонали, вскрикивали тонкими голосами. Мой спутник отрубал саблей слишком назойливо тянувшиеся к нам бутоны и после каждого погубленного цветка радостно восклицал:
      -     Ещё один!
      Мы уже были близко к границе красного поля, когда мотор заглох.
-      Всё против нас! - в отчаянии воскликнул мой спутник.
-      Подними стекло, - сказал я.   
Переводчик, как и я, стал торопливо крутить ручку. Между тентом и поднятыми стёклами оставались лишь узкие щели.
 -     Никому бы я не пожелал просидеть весь день на жаре в закрытой машине, - сказал переводчик.
 -     У тебя есть выбор: можешь прогуляться на ветерке.
Красные бутоны настолько вытянулись, что уже заглядывали в стёкла машины.
 -     Так и хочется вмазать им покрепче, - сжав кулак, сказал переводчик.
 -     Наберись терпения, завтра им вмажут.
 -     До завтра надо ещё дожить.
      Воздух внутри машины ощутимо нагрелся, с нас стал градом катить пот. Брезентовый комбинезон, в котором я сидел, стал для меня чем-то вроде камеры пыток. Я то и дело припадал к бутылке с водой, но облегчение было кратковременным.
      -     Хватит! - не выдержав, воскликнул я и стал стаскивать с себя комбинезон. Мой спутник сочувственно наблюдал за мной.
      Красное поле вокруг машины поднималось, бутоны лишь сантиметров на пять не достигали верхнего края стекла. Цветы возвышались над капотом, их лепестки шевелились наподобие рыбьих плавников.
-      Нам до завтрашнего утра здесь не отсидеться, - наблюдая эту картину, сказал я.
-      Стекло и железо, я думаю, они жрать не будут.
-      Но до начинки всё-таки доберутся.
-      Будем защищаться, - мой спутник сжал рукоятку сабли.
Его жалкое оружие вызвало у меня приступ истерического смеха. Потом я снова попытался завести машину, но безуспешно. " Надо что-то делать", - я лихорадочно искал выход, и вдруг в голову мне пришёл план, который показался мне спасительным.
Я объяснил его моему спутнику, и он после некоторых колебаний принял его.
      Мы сняли брезент тента, потом разогнули раму, на которой тент держался, соорудив из неё два железных стержня. Оба они поддерживали противоположные стороны тента и одновременно согнутые перпендикулярно их концы служили нам ручками. Потом мы снова прикрепили брезент тента к железным стержням. Когда мы держались за ручки железных стержней, тент стал служить нам своеобразным щитом. Пока мы были заняты этими приготовлениями, цветы успели сильно вытянуться, их бутоны уже торчали поверх стёкол.
 -     Раздевайся, сейчас мы им вмажем.
-      Ничего, я в комбинезоне останусь, - осторожно заметил переводчик.
-      Учти, нам придётся бежать.
-     Так надёжней, -  продолжал упорствовать мой спутник.
      Я достал из багажника запасную канистру с бензином и облил им мой комбинезон, потом влез на капот вездехода, поджог комбинезон и бросил его перед машиной. Ветер, слава богу, дул не в нашу сторону. Вернувшись в салон, я напихал между брезентом и железным стержнем тряпок, оказавшихся в машине, потом осторожно, чтобы не облить ни себя, ни переводчика, полил бензин на брезент и тряпки, и когда всё было готово, вылез вместе с переводчиком на капот вездехода. Роба моя догорала перед машиной, на месте этого пожара образовалось чёрное выжженное пятно. Цветы, расположенные близко к огню, отклонялись от него в сторону.
      -     Прыгаем разом, - предупредил я.
      Мы прыгнули рядом с костром. Тент, коснувшись пламени, вспыхнул. Прикрываясь этим горящим щитом, мы торопливо двинулись к краю красного поля, которое за время, пока мы находились в машине, заметно отодвинуло свои границы. Скоро огонь стал ослабевать, и цветы успевали распрямиться, когда мы проходили мимо них. До края поля оставалось метров десять, когда я почувствовал, что огонь нас уже не защитит.
      -     Бросай и бежим, - приказал я.
      Мы бросили тент, и поскольку я был легко одет, то быстро оставил позади своего спутника. Бежать было так тяжело, как будто ноги мои были налиты свинцом, к тому же я то и дело грозил угодить в петлю спутанных стеблей цветов. Но всё обошлось. Я выскочил на зелёное поле, тяжело дыша, сделал несколько шагов и оглянулся. Переводчика нигде не было видно. Меня охватил ужас. Вдруг в метрах трёх от края красного поля показалась его голова и спина, оплетённая стеблями цветов.
      -     Помоги мне, - крикнул переводчик.
      Но чем я мог ему помочь? Я стоял и смотрел, как он гибнет. Стебли взрослых растений были, как резиновые жгуты, прочные гибкие, избавиться от их хватки было нелегко. Скоро всё было кончено. Я побрёл к шоссе, надеясь поймать там машину. Из этих мест надо было подальше убраться, чтобы не попасть в облако ядохимикатов. Мне повезло, когда я, наконец, выбрался на дорогу, то увидел автобус, идущий в сторону Конакри. Портье Барракуды сообщил, что мне звонили и просили, как только я вернусь, независимо от времени позвонить в Москву на студию.
-      Обойдутся, - буркнул я.
-      Что им сказать, если они снова позвонят?
-      Скажите, что я в невменяемом состоянии.
      Я действительно чувствовал себя отвратительно, уже второй человек, сопровождавший меня, погиб, и я подумал, что, видимо, настала моя очередь. Приняв душ и выпив стакан горячего молока, которое действовало на меня как снотворное, я заснул. Проснувшись утром, я всё происшедшее со мной воспринял как кошмар, который привиделся мне во сне. Наскоро позавтракав, я поспешил в прокатную контору.
      Внедорожник, который я взял у вас напрокат, сломался. Не могли бы вы отправить со мной механика, чтобы починить его? - с трудом подбирая французские слова, объяснил я.
-      Эй, Лабе, - окликнул хозяин проката молодого парня, - поедешь с господином и поможешь ему пригнать наш внедорожник.
-      Ещё я хочу взять у вас противогаз и комбинезон напрокат. Да, и советую вашего механика тоже снабдить противогазом и комбинезоном.
-      Это ещё зачем? - удивился хозяин проката.
-      Мы поедем на поле, которое сегодня утром обработали ядохимикатами.
-      Тогда второй противогаз и комбинезон за ваш счёт, - предупредил хозяин, - мы заботимся о здоровье своих служащих.
      Усевшись в такой же внедорожник, какой я оставил на красном поле, мы с Лабе поехали старой дорогой. Часа через два быстрой езды стал ощущаться запах, от которого пощипывало глаза. Я надел противогаз, облачился в комбинезон и то же предложил сделать механику. Но он пренебрежительно сплюнул и сказал, что уже не раз ездил через облитую ядохимикатами местность и до сих пор прекрасно себя чувствует. Спорить я не стал, и мы поехали дальше. В отказе механика облачиться в комбинезон и надеть противогаз был свой резон. Дело в том, что было жарко и душно, так что скоро я взмок. Воздух через коробку противогаза проходил с трудом. То и дело у меня возникала мысль снять противогаз и подобно механику положиться на судьбу, но осторожность взяла верх. Наконец, мы достигли Пуастогончего.
-      Теперь по тропинке через лес, - указал я рукой.
-      Какой лес? - усмехнулся Лабе, оглядывая мёртвые деревья.
Мы двинулись по указанной мной тропинке. Стебли красных цветов теперь лежали на земле. Их бутоны почернели, цветы уже были не страшны нам. Мы миновали то, что было когда-то лесом и вышли в поле.
-      Где же наш внедорожник? - оглядывая открытое пространство, спросил механик.
      Я не стал отвечать, а пошёл туда, где погиб Голубев. Конечно, не только желание вернуть камеру, но и любопытство толкало меня. Наконец, я увидел его одежду, всю изрешечённую. Под одеждой не 'было ничего, даже волос и костей. Рядом с одеждой лежала камера, я поднял её. Около меня остановился механик.
      -     Где машина? - более требовательно спросил он.
      Я молча кивнул, потом достал из кармана одежды удостоверение Голубева, снял камерой то, что осталось от оператора, и пошёл обратно в селение. Раздосадованный механик последовал за мной.
      Усевшись в машину, мы поехали вдоль мёртвого леса и часа через два увидели брошенный внедорожник, невдалеке должен был лежать переводчик. Пока механик осматривал машину, я нашёл одежду переводчика. Роба, а под ней и нижнее бельё были в частых мелких дырках. Но здесь под одеждой остался скелет.
      "Надо будет отвезти останки в город и похоронить", - подумал я.
      Механику удалось завести мотор. Он тронул машину и остановился. К моему удивлению, под машиной остались два красных живых цветка.
-      Залезайте побыстрее и поедем, - сказал механик.
-      Помогите мне перенести в машину это, - указал я на останки переводчика. Механик подхватил один конец робы, я - другой, и мы перенесли одежду вместе со скелетом во внедорожник.
      И тут мне пришла в голову мысль, что оставшиеся цветы при повторной обработке ядохимикатами погибнут, а вместе с ними погибнет не исследованный человеком вид, и что этого нельзя допустить.
-      Подождите ещё немного - попросил я механика, взял из машины лопату, ящик из-под воды и направился к цветам. Подкопав их, я осторожно пересадил вместе с землёй цветы в ящик и, держа его над головой, потому что цветы принялись тут же вытягиваться, чтобы дотронуться до меня, понёс в вездеход.
 -     Что это за растения? - спросил меня механик.
-     Не знаю, хочу вот отвезти парочку домой, - я поставил ящик в багажник, так чтобы бутоны не могли дотянуться до меня.
      Но прежде чем тронуться в обратный путь, я снял общий вид красного поля после обработки его ядохимикатами. Больше в Гвинее делать мне было нечего.
      Дорога назад в Конакри показалась короче. Машина мне больше не была нужна. Я сдал ее в прокат вместе с противогазами и комбинезонами. Вернулся в отель и стал собираться в Москву. Незадолго до отъезда в аэропорт вспомнил про цветы, которые я забыл во внедорожнике. Обругал себя последней скотиной и отправился в прокат. Хозяин проката сначала ничего не понимал или делал вид, что не понимает, но я был настойчив. Наконец, он как будто сообразил, что я имел в виду и сказал, что жена поставила этот цветок в горшок и сейчас он его принесёт. Он ушёл и действительно скоро вернулся с горшком, в котором рос мой красный цветок, с трудом оторвал бутон, присосавшийся к его руке и поставил горшок передо мной. Помещение сразу же наполнилось пьянящим ароматом, от которого  повеселело на душе.
-      В машине было оставлено два цветка, - объяснил я владельцу проката.
-      Два? Но моя жена нашла только один. Если вы говорите два, то, верно, другой цветок забрал механик. Он занемог после той поездки, а когда выйдет на работу, я его обязательно спрошу про второй цветок.
-      Тогда его необходимо предупредить, что растение это представляет смертельную опасность. Из-за этих цветков погибли мой оператор и переводчик.
      Хозяин проката побледнел и устремился вон из помещения. Любопытство и сознание, что не нужно совать нос в чужие дела, недолго боролись во мне. Любопытство победило. Я последовал за хозяином проката, поднялся по лестнице в жилую часть занимаемого им дома и вдруг услышал животный крик. Открыв дверь, я осторожно зашёл в квартиру и в гостиной рядом с таким же горшком, который принёс мне хозяин проката, увидел распростёртое тело женщины. Фигура хозяина, стоявшего перед женщиной на коленях, заслоняло её лицо, но руки её были мертвенно бледными. Ждать, когда хозяин изольёт на меня свои чувства, я не стал, незаметно вышел, взял горшок с красным цветком одной рукой, а другой ухватил стебель чуть пониже бутона и пошёл в магазин, где продавались клетки для птиц. Стебель извивался в моей руке, норовя выскользнуть. Но всё же один цветок был слишком слаб, чтобы справиться со мной. В магазине я выбрал достаточно вместительную клетку, чтобы дать цветку возможность расти и с мелкими ячейками, чтобы его бутон не мог проникнуть за клетку, а потом  поместил горшок с красным цветком внутрь клетки. "Будем надеяться, что таможенники не потребуют, чтобы я оставил цветок в Гвинее", - подумал я, отправляясь в аэропорт.
      Мои надежды оправдались. Я привёз клетку с цветком домой и, рассказав жене и сыну, что это за цветок и как опасно приближаться к нему, преисполнился уверенностью, что привёз в дом лишь аромат, какой до сих пор ещё не знали мои родные.
      Я снова вошёл в обычную жизненную колею и лишь время от времени вспоминал о цветке. Жена моя, со всей присущей ей осторожностью, уложила на дно клетки чернозём, а саму клетку поставила в корытце, потом пересадила из горшка цветок прямо в чернозём, желая, видимо, создать ему побольше простора. Каждый день она поливала красный цветок, а вечерами вместе с сыном любила садиться недалеко от него, хотя аромат от цветка и разносился по всей квартире. Жена сделалась как будто моложе и веселее. Всё окружающее теперь представлялось ей в радужном свете. Сын тоже заметно изменился, стал лучше учиться, у него вдруг, открылась превосходная память, учителя стали говорить, что у него замечательные математические способности. В игре на фортепьяно он тоже заметно прибавил, так что преподаватели музыкальной школы предложили ему участвовать в конкурсе молодых пианистов Москвы.
      Через год после моего возвращения из Гвинеи, придя однажды домой, я обнаружил сына, сидящим неподвижно около клетки с цветком. Голова его была прислонена к прутьям. Испугавшись, я с криком бросился к нему, тронул за плечо и к ужасу своему увидел, как тело его безвольно повалилось на пол. Пощупав пульс, я убедился, что сын мёртв. Первым помыслом моим было облить цветок бензином и сжечь. Но потом я подумал, что этим я сына не верну, и решил дождаться жены и посоветоваться с ней. "Это мне наказание за моё легкомыслие и беспечность", - подумал я с горечью. Наконец, пришла жена. В отличие от меня у неё даже мысли не возникло наказать цветок за смерть сына.
-      Зачем он это сделал? - спросил я её. - Ведь он же знал, как опасно прислоняться к клетке.
-      Мальчик очень эмоционален, наверное, что-то его подтолкнуло к этому. Мы уже не узнаем.
      Мы оставили лежать тело сына в той комнате, где находился цветок. И вот этой же ночью мне приснился сон, мой мальчик пришёл ко мне и сказал:
  -         Я стал цветком, папа, потому что цветок в клетке одинок, все братья и сестры его умерли. Не горюйте обо мне, я счастлив.
      Проснувшись, я рассказал о сне жене, и она призналась, что видела такой же сон. Мы вошли в комнату, где стояла клетка, и увидели, что рядом с первым цветком там вырос другой.  
     
     
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента