Проза пионера

«Перед лицом ушедших былей…» (по воспоминаниям бабушки Алины)

Ксения Рословцева Ксения Рословцева
2 июня в 20:05
 
Часть I  Прапрадед Самсон
 
Жил некогда в деревне Струговня на Брянщине крепкий трудолюбивый крестьянин Самсон Андреевич. Об его отце – Андрее Рословцеве – нам мало что известно. Говорят, что тот был лесником и, по-видимому, рано умер.
Самсон Андреевич, кроме традиционных полевых работ, занимался ещё разведением пчёл – держал пасеку. Он обладал массой разных полезных навыков: о таких людях принято говорить «на все руки мастер». Сам соорудил ткацкий станок, сам делал рамы для ульев.
Несмотря на крутой нрав, он нередко являл соседям радушие и щедрость своей души: помогал нуждавшимся, выручал их, давал деньги в долг и угощал мёдом на пасеке. За это он пользовался среди односельчан заслуженным уважением. Были, конечно, и завистники (из числа отъявленных лентяев), которые за глаза именовали его «куркулём». Тем не менее, к нему одному только и тянулись люди за мёдом, хотя многие тогда держали ульи. А в родительский поминальный день он всей деревне раздавал мёд бесплатно.
В момент его женитьбы на девице Анастасии Евграфовне, у той приключились «женские дни», что Самсон воспринял весьма странно. По своему невежеству и безграмотности он решил так: раз дни называются «женскими», то у девиц подобного быть не должно, и страшно расстроился.
Родившегося у них первенца посчитал чужим сыном. Каким уж образом он исхитрился сделать столь дикий вывод, известно было только ему самому, но факт остаётся фактом. Сына Дмитрия он не любил, как и всех его потомков – собственных внуков и правнуков.
А вот дочерей и их детей Самсон боготворил. Дочек выдал замуж, каждую, наделив десятиной земли и скотом. Внуку Александру Рыжанкову – сыну одной из дочерей – дал высшее образование. Но когда Дмитрий, было, заикнулся про своего сына Николая, заметив, что парень талантлив и тоже нуждается в учёбе, Самсон грубо отрезал: «Денег нет!» Это было неправдой, потому как в банке у деда лежало 300 золотых рублей.
Щедрый, добрый и справедливый по отношению к односельчанам, в своей семье он выказывал все пороки деревенского самодура и деспота: поколачивал внуков, игнорировал мнение жены, а труд сына использовал как рабский.
Старшую дочь Дмитрия - Фёклу, по деревенскому обычаю, семнадцатилетней  выдали замуж за Дениса Прошина, который был старше её на двадцать лет. У новых родственников ей жилось нелегко: тяготили чужие нравы и отношения. Свекровь унижала её своим высокомерием. Муж оказался прижимистым, если не сказать, жадным. Привыкшая помогать беднякам, она продолжала делать это тайком от него, когда они уже жили своим домом.
В Первую мировую войну Денис попал в плен. Возвратившись оттуда, молчаливый и суровый, он лишь изредка удивлял соседей своими экзотическими рассказами о нравах чужеземцев, например, историями о том, как французы любят лакомиться лягушками.
Однажды Феклуша, утомлённая безрадостным семейным бытом, зашла навестить родителей, живших почти в услужении у Самсона Андреевича. Попала она как раз на время обеда. Отец с матерью пригласили дочку за стол.
- Ещё чего! – заорал Самсон. – У неё есть свой дом, пусть там и обедает!
Дмитрий Самсонович и его жена Матрёна Николаевна, в сердцах побросав ложки, встали и ушли.
- Своих-то дочерей он всегда к общему столу приглашает, - заплакала Матрёна, оскорблённая грубостью свёкра, - всё самое лучшее, вкусное для них выставляет. А тут... эх!
- Я за Валентиной пришла - сказала Фёкла. – Пусть она сегодня за моим Павликом присмотрит. А то закрутилась я по хозяйству. Не справляюсь с ребятишками.
- Как только братика спать уложит, так сразу и придёт! - пообещала Матрёна Николаевна.
Восьмилетняя Валя, убаюкав младшего брата Афоню, поспешила на помощь сестре, но с полдороги была остановлена дедом.
- Эй, ты, куда это собралась? – грозно прищурился Самсон.
- Племянника присмотреть, - проблеяла Валечка.
Дед схватил её за волосы и пребольно несколько раз приложил головой об пол. «Убьёт ведь!», - крикнул кто-то из домочадцев. Прибежавшей на крики Матрёне едва удалось вырвать дочку из цепких дедовых лап. В руках у Самсона остался большой клок Валюшиных волос.
Днём позже, молотили зерно. В перерыве на обед его не убрали, а послали ещё одну дочку Дмитрия Самсоновича – Анюту посмотреть, нет ли кур поблизости, не испортят ли они зерно. Аня так и расслышала: «Иди, дескать, посмотри!». Это, согласитесь, совсем не одно и то же, что «иди, покарауль!».
Быстроногая Анечка, прибежав на молотилку, увидела, что никаких кур там не водится, и с чистой совестью умчалась играть на улицу. Только заметив приближающегося к ней деда, она поняла, что сделала что-то не так. Лицо Самсона искажала дикая злоба.
- Беги! – закричали ей ребята.
Анюта припустила, что есть духу под горку. Дед не мог её преследовать, но в злобе бросил вслед внучке толстую суковатую палку. Если бы попал, мог убить…
И это ещё не все чудачества «милого» дедушки, привыкшего тиранить семью.
В 1913-ом году Самсон Андреевич задумал женить старшего сына Дмитрия - Николая. Парню тогда только исполнилось 18 лет, и затею деда он воспринял в штыки. Николай бунтовал, как мог: он залезал на печку и там, упираясь ногами в потолок, кричал: « Не хочу жениться! Не хочу жениться!» Родители жалели сына, но не могли перечить Самсону. Тот был неумолим. Ещё бы! Ведь отец невесты занимал должность старшины. Породниться с таким казалось весьма заманчиво.
Николая обвенчали с Пелагеей Антоновной Сазоновой.
После родов молодая женщина впала в беспамятство. Она билась в припадке. Её держали за ноги, она беспрестанно вертела головой, так что даже волосы на затылке и те вытерлись. Потом она, ненадолго придя в себя, спросила, кто появился на свет. «Мальчик!», - ответили ей. Она счастливо улыбнулась, вздохнула и вскоре скончалась. Через полтора месяца умер и мальчик, которого она произвела на свет.
 
Вплоть до столыпинской реформы, позволившей крестьянам выходить из общины на хутора, большая семья Рословцевых жила в деревне, в двух хатах. В одной - дед Самсон, в другой - все остальные родственники, как сельди в бочке. В хату деда никто не смел являться без особого на то дозволения.
В 1919 году кто-то – так и не разобрались, кто – разорил дедову пасеку. Семнадцать ульев оказались разрушены, а пчёлы погибли. Для Самсона Андреевича это было жестоким потрясением. Он слёг в постель и вскорости умер.
Его жену Анастасию Евграфовну парализовало на Троицу в 1918 году. Она была без сознания, когда к ней пришёл священник.
- Умирает не по-христиански, - принялся выговаривать батюшка, - без соборования на тот свет отходит.
Больная вдруг пришла в себя.
- Сами-то вы, батюшка, не знаете, где и когда умрёте! – заявила она ясным голосом.
Священник струхнул и правильно сделал, потому как через несколько лет, лишённый сана, он жил в доме своего сына. Смерть принял в момент посещения уборной. Неисповедимы пути Господни...
Воспоминания о Самсоне Андреевиче, в особенности о его ненависти к сыну Дмитрию, вскоре после смерти деда стали передаваться в семье из уст в уста, а все несчастия, свалившиеся в дальнейшем на головы Дмитриевых потомков, негласно связали с "Самсоновым проклятием".
 
Часть II  Несчастья
 
По реформе П. А. Столыпина для освоения новых земель разрешено было выходить из крестьянской общины на хутора.
Дмитрий Рословцев и ещё несколько семей решили обустраиваться на новом месте, образовав, посёлок Венера. Дочери Дмитрия были не в меру романтичны, отсюда такое несколько странное для российской деревни название. Посёлок расположился вдоль большака (грунтовой дороги, теперь шоссе) на пути Брянск – Рославль, недалеко от Струговни, Жуковки и Овстуга, музея – усадьбы, где родился Ф. И. Тютчев.
Дмитрий Самсонович и его жена Матрёна Николаевна имели большую семью. Пять их дочерей, три сына, невестки, внуки и 100-летняя прабабка Хима (Матрёнина мать) жили в одной старой хате. Дети бегали по посёлку босиком, потому что дедушка Митя не успевал плести всем лапти.
Позже построили новый дом, с черепичной крышей.
Трудились Рословцевы в поте лица. Батраков у них не было. Справлялись собственными силами, благо семья была не маленькая, обязанности легко распределялись между всеми её членами. Кто-то весь день стоял у печки, кто-то обеспечивал хозяйство водой, кто-то пилил и колол дрова. 
В 1918-м году опять встал вопрос о женитьбе Николая Рословцева. Сняв траур по скончавщейся супруге и маленькому сыну, юный Николай вновь придался развлечениям, свойственным его возрасту. Он частенько захаживал в гости к братьям Емановым, в доме у которых устраивались гуляния, собиралась хуторская молодёжь. У братьев имелась и сестра – Ульяна Трофимовна.
«Хватит гулять! – строго сказал Дмитрий Самсонович сыну. – Пора тебе обзавестись семьёй. К тому же, если часто бываешь в доме, где имеется девушка на выданье, изволь на ней жениться. Люди уже судачить принялись».
Делать нечего, пришлось подчиниться родительской воле. Николай сильно сопротивляться на этот раз не стал. Невеста пришлась ему по сердцу: была она девушкой красивой, с волнистыми волосами и добрым нравом. Вскоре на свет появились их дети: Лидия (Люся), Евгений и Алина. Крёстной матерью младших детей - Али и Жени – стала Николаева сестра - Валентина Дмитриевна. Она увлекалась русской классической литературой, поэтому имена для крестников позаимствовала у Пушкина с Жуковским.
Сёстры Николая были барышнями романтическими, начитанными и, несмотря на суровые условия жизни, особами утончёнными. Происходившие с ними события напоминают трагические сюжеты Шекспира.
У одной из сестёр Наташи (в семье её звали Таля) имелся жених – латыш с соседнего хутора Мартын Орик. Молодые люди очень любили друг друга, но родители Мартына не разрешили ему жениться на Тале. Тогда он подарил любимой альбом, где красивым витьеватым почерком было написано: "Ты многое в жизни увидишь,/ И новых друзей изберёшь,/ Ещё ты, конечно, полюбишь/ И, может быть, счастье найдёшь./ А я – никогда, никогда".
Обливаясь слезами, она продолжила запись: "Скорее высохнет вода/ В источниках повсюду,/ На камнях вырастет трава,/ Чем я тебя забуду".
Бедный Мартын! Хотел служить – в армию его не взяли. Полюбил девушку – не разрешили на ней жениться. Одна судьба – броситься под поезд, что он и сделал на станции Тросна в 1927-м году, перед этим написав Наташе прощальное письмо.
Она, год спустя, вернулась поздно вечером из Брянска. Брат Семён подрабатывал в городе частным извозом, и Таля привозила для его лошади корм. Усталая, замёрзшая, она ушла ночевать в новый, только что отстроенный дом. В нём ещё никто не жил, но днём жёны братьев стирали там бельё и, наверное, слишком рано закрыли заслонку на печи.
Утром 23-летнюю Наташу обнаружили мёртвой. Девушка отравилась угарным газом. 
Долго ещё соседские кумушки, обсуждая этот случай, говорили о преднамеренности гибели Тали. Ушла она, мол, вслед за Мартыном. Не смогла жить без любимого.
Дедушка Митя и бабушка Матрёна горько переживали смерть юной дочери. Они пока не знали, какое испытание готовит судьба - им самим, их детям и внукам. Между тем, приближались роковые для нашей страны 30-ые годы прошлого века…
 
Когда начали организовываться первые колхозы, Рословцевы обрадовались, а Николай Дмитриевич "заболел" идеей создать на Венере Коммуну. Он принялся убеждать односельчан в правильности колхозных порядков. Мужики ещё сомневались, побаиваясь перемен в привычной жизни, но Николай с жаром уверял их, что трудиться в колхозе всем будет легче. Он почти убедил мужиков в своей правоте, когда случилось непоправимое:  в марте 1931-го года его отец - Дмитрий Самсонович был объявлен "кулаком" второй категории, а он сам, Николай Рословцев, соответственно, сыном "кулака". Постановлением общего собрания бедноты и колхозников посёлка Венера ему предписывалось выселение за пределы области.
 
В тот незабвенный день шестилетняя Аля играла с ребятишками на улице. Вдруг её позвали домой. Голос у мамы был такой, что Аля подчинилась немедленно. Она вбежала в дом и застыла на пороге. Кругом царил страшный беспорядок, вещи были вывалены на пол, все ящики комода перерыты. Девочка испугалась милиционеров и посторонних людей, рыскавших по комнате.
- Собирайтесь скорее! – велел милиционер. – Берите только самое необходимое.
Взять с собой разрешалось 500 рублей на всю семью.
- Не вздумай реветь! - предупредил председатель партийной ячейки, вырывая из рук Ульяны Трофимовны тёплую поддевку и сапоги. - Плач приравнивается к антисоветской агитации.
Алина прижала к груди дедов подарок – маленький медный самоварчик. Кто-то с криком: «Не положено!» вырвал игрушку из её рук. Малышка, несмотря на запрет, горько заплакала, но слёзы её не смогли тронуть налётчиков.
 
Рословцевых привели в сопровождении милиционеров в школу – сборный пункт, где они несколько дней томились в ожидании отправления в ссылку.
Маленькая Аля, её брат Женя и сестра Люся плакали от страха и волнения за папу. Николай Дмитриевич спешно отправился в Смоленск на поиски справедливости. Его двоюродный брат Александр Рыжанков, тот самый, кому дед Самсон в своё время помог получить образование, числился в области немалой шишкой. Но обращение за помощью к родственнику ничем не помогло. Тот отказался замолвить словечко перед вышестоящим чином.
Николая Дмитриевича под конвоем доставили всё в ту же школу, где уже находились его жена, дети, родители, брат Семён с женой и младшая сестра Вера.
Другая сестра Аня с 1929-го года жила в Бежице, училась портняжному делу и уже работала в швейной мастерской. Её никто не искал, не собирался арестовывать. Она сама приехала в Жуковку к сестре Валентине, чтобы узнать о судьбе родителей. 
Шла не улицей, огородами, и случайно наткнулась на деревенских активистов Федьку Рославцова и Гришку Гусакова. Они по собственной инициативе организовали дежурство на тайных тропках с целью задержания убегающих из-под ареста «кулаков». 
Позже мать одного из них призналась Валентине: «Кого-то же надо было высылать. Из города пришла разнарядка. Но вот, если бы выдали замуж одну из твоих сестёр за моего Хфедьку, ваших бы не тронули».
Вечером за Анной явилась милиция. Её забрали в той одежде, в какой она была, не готовая к этапу. 
Когда её привели в школу, Николай сказал с облегчением: «Хорошо, хотя бы все вместе будем!».
Произнося эти слова, он несколько покривил душой, потому что младшего брата Афанасия с ними не было. Узнав о выселении, Афоня бежал. Он мчался по лесу, словно затравленный заяц, а на него уже объявили облаву. Что с ним сталось потом, никто так никогда и не узнал.
Алина Николаевна плохо запомнила, как именно переправляли всех арестованных от школы до станции. Скудный скарб погрузили на подводы, арестанты шли пешком, за подводами, окружённые вооружённой охраной. Среди идущих, словно преступники людей, шагали шестилетняя Аля, восьмилетний Женя и заметно прихрамывающая десятилетняя нездоровая Люся. По обочинам дороги стояли праздные зеваки. 
Заключённых разместили в товарных вагонах. Поезд тронулся. В этот момент по всему составу раздались душераздирающие крики, плач. Никто не знал, куда их увозят. Оказалось – на Северный Урал, под Ивдель – посёлок в Свердловской области.
В памяти Алины не сохранилась та поездка по железной дороге в товарняках. Зато на всю жизнь память запечатлела необжитые места, вековую тайгу, санный путь, поднимающийся в горы.
На каком-то повороте она выпала из саней. Чужой молодой человек поднял её, догнал лошадей и посадил на прежнее место, - «…от него пахло духами, - записала она впоследствии в своём дневнике. – Какие духи в тех условиях? Это же наваждение! А я тот запах слышу до сих пор. Помню огромный барак (конец пути), где рядом друг с другом, прямо на полу, разные семьи (потом появились клетушки), помню огромные чугуны с пареным житом и маленького мальчика, повторяющего: «Сахару! Сахару!» Холодно… Голодно…"
 
Комендант посёлка однажды обратился к Анне Дмитриевне с предложением о сотрудничестве, обещая всяческие поблажки и послабления. Только всего и надо было, что ходить по ссыльным, заводить с ними нужные разговоры, пытаться узнать настроения людей, выяснять, не готовится ли где побег. Одним словом, "стучать".
- Никогда я ни у кого не была, никаких разговоров не слышала! – последовал возмущённый ответ. – И заниматься этим делом не собираюсь.
- Ну, как хотите! – недобро осклабился комендант.
И стал ещё больше придираться к дедушке Мите, её отцу. Его больного, с опухшими ногами, за-ставляли рыть могилы в каменистой почве. Он сказал своим родным, что уйдёт, куда глаза глядят.
- Пусть погибну, но так жить невыносимо.
И ушёл. Поселение – не лагерь, колючей проволокой не обнесено. Вышек тоже, конечно, не было. Кругом простиралась тайга. Далеко всё равно не уйдёшь. 
Звери ли растерзали несчастного дедушку Митю, умер ли он от голода, попал ли в каталажку, где и погиб – ничего о том неизвестно. 
Нет у него ни могилы, ни креста. Не знал он в жизни ни отдыха, ни покоя, а только тяжёлый крестьянский труд, за что и поплатился горькой кончиной.
Его жена – бабушка Матрёна – возвратившись с Урала, когда это стало возможным, последние свои годы жила поочерёдно у дочерей, окружённая их заботой. Умерла и похоронена она в Жуковке.
 
Часть III  Побег
 
Наконец, наступил тот день, когда Сталин разрешил детям спецпереселенцев выехать на родину, если у них там имелись родственники, готовые их принять.
Женю и Алю отправили с чужой бабкой и её внучкой из Выгоничей. Люся болела тифом, поэтому её привезли позже. Бабка была неприветливой, на детей смотрела недобро. Порой непоседливый Женя выбегал на перрон на какой-нибудь станции. Тогда Алина начинала дрожать от страха, опасаясь, что брат вовремя не вернётся, и поезд уйдёт без него.
«Чего дрожишь? – злилась бабка. – Перестань хныкать. Никуда твой Женька не денется!»
Девочка сжималась в комочек и успокаивалась только тогда, когда брат появлялся в вагоне.
Детей разлучили, расселив по разным родственникам. Все жили не очень богато, взять сразу троих никто не решился.
Алине повезло больше других – она попала в семью своей крёстной мамы Вали. Девочку выдали за дочь мамы Валиного мужа от первого брака. Подстраховались, таким образом, потому что Валин муж – Иван Васильевич Петин, бывший балтийский матрос и старый член партии опасался, открыто дать приют «кулацкой» дочери. В то время он был начальником лесопильного цеха и не хотел лишиться должности.
«Мама Валя», как всю жизнь называла её Алина, была одарённой женщиной, очень красивой, с прекрасным цветом лица, сохранившимся до старости – каким-то свежим, молочно-розовым. Она обожала книги, увлекалась русской литературой, сама слыла прекрасной рассказчицей.
Когда-то она окончила церковно-приходскую школу, и преподававший там священник специально приходил к её отцу, пытался убедить того продолжить образование дочери – у неё де редкие способности. Но у деда Мити не было на это денег.
Уже, будучи замужем, Валентина Дмитриевна закончила семь классов школы для взрослых, что давало тогда право учительствовать. Она много и охотно занималась воспитанием детей: своего сына Женика и племянницы Алины, прививая им любовь к чтению. Алю она любила как собственную дочь. Девочка платила ей ответным чувством глубокой и нежной привязанности.
 
После того, как детей отправили в центральную Россию, их мама Ульяна Трофимовна очень стра-дала в разлуке с ними. Однажды женщина не выдержала. Она самовольно покинула место ссылки, добралась до Жуковки и … пришла в органы НКВД.
«Умоляю, разрешите мне жить с детьми, - попросила она в надежде на сочувствие, - их трое, они нуждаются в моей заботе и любви».
Конечно, её никто не стал слушать. Арестовав на месте, Ульяну Трофимовну бросили в темницу в ожидании суда и этапа. Теперь ей уже, безусловно, грозил лагерь. А это похуже, чем поселение. Понимая это и коря себя за наивность, Ульяна, решила действовать.
Она всегда была тихой застенчивой женщиной и казалась не способной на Поступок, но любовь к детям придала ей сил. Поздним зимним вечером она, раздетая, почти босая, пошла будто бы в уборную, а сама перелезла через забор и побежала к Валентине.
Когда мама Валя, отперев дверь, увидела на пороге беглянку, она пришла в смятение. Страшно было укрыть у себя преступницу. Тем более, дома – дети, и искать Ульяну, конечно же, первым делом станут у родственников. Валя упросила соседа инженера Жихарева спрятать Улю у себя. Тот великодушно согласился , не побоявшись расправы.
Следующим утром Ульяну незаметно переправили на вокзал в Брянск, а оттуда она вернулась на Урал, словно никуда и не уезжала. Всё чего она добилась – это на несколько минут увидела спящую Алю. Но для матери и это было достаточной наградой за все страхи, ею пережитые.
Однако случай с Ульяной давал надежду на то, что покинуть поселение, не будучи схваченным по дороге патрулём, всё-таки можно.
Николай Рословцев решил использовать любую возможность, чтобы выбраться на свободу. Только к подобному шагу надо было хорошо подготовиться. Его дальний родственник - Григорий Кузьмич Корнеев в то время работал секретарём сельсовета. Он достал для Николая и Ульяны справки, по которым те могли получить паспорта на чужие имена и фамилии.
Николай тайком покинул посёлок. Его даже не искали. Чуть позже к нему присоединилась жена.
 
К остальным членам клана Рословцевых фортуна оказалась менее благосклонной. Брат Семён, его жена и младшая сестра Николая – Верочка тоже решили совершить побег. Они выбрались из поселения под покровом темноты. Из вещей у них с собой был лишь небольшой узелок. Из провианта – кусок засохшего хлеба. Так прошли они уже километров десять, но вдруг на мосту столкнулись с местной молодёжью, устраивавшей там свои игрища.
Пламенные комсомольцы тут же приметили беглецов, связали их, посадили под арест. Потом отправили назад, на работы в лесу.
 
Верочке Рословцевой второй побег всё же удался. К этому времени Николай уже обосновался в городе Надежденске и поспешил на помощь сестре. Помощь была ей, как нельзя, кстати, - ведь восемнадцатилетней Вере приходилось несладко. Морозной зимой, стоя по пояс в снегу, она обрубала сучья с деревьев в лесу, распиливала наиболее громоздкие, стаскивала их в кучу. На пару с сестрой Анной она маркировала лес.
Потом её, невероятную трусиху, определили сторожем в лесную избушку. Верочка очень боялась грозы. Уже, будучи совсем взрослой женщиной, она, завидев молнии и заслышав громовые раскаты, пряталась в чулане или под кроватью. А тогда, в свои восемнадцать, она одна- одинёшенька вынуждена была коротать денёчки в сторожке посреди леса. Там был телефон. Вере надлежало сообщать начальству о том, куда везут спиленные деревья, на какой участок.
Время от времени к ней приезжал десятник, привозил ей еду и по-отцовски жалел девушку. Но однажды вместо десятника явился вышестоящий начальник. Приехал он поздним вечером и без лишних разговоров стал принуждать Веру к «любви».
- Не хочу, отстаньте от меня!
- Ты думаешь, твои желания кто-то берёт в расчёт? Делай, что велено, сволочь кулацкая!
Верочка метнулась к телефонному аппарату, прижала трубку к груди:
- Только посмейте – я позвоню!
- Ну, запомни тогда: подохнешь голодной смертью!
Она рассказала о происшедшем десятнику Антону Иванову, бывшему почти её земляком (он происходил из Карачева). Тот очень удивился и разозлился: «Не бойся, милая, в обиду тебя не дам!» Через некоторое время Антон и фельдшер Шевырёв добились увольнения похотливого начальника.
А вскоре подоспела и помощь родственников. Сестра Валентина выслала в Надежденск «белый костюм», как она написала. То был чистый бланк справки для Веры. Его опять-таки достал Григорий Кузьмич. Николай заполнил бланк на имя Прошиной, на четыре года моложе. От Верочки требовалось теперь какими-нибудь судьбами добраться до Надежденска.
Вера выменяла у местной женщины за деньги и брошь её справку, надела самую хорошую свою одежду и в кромешной тьме через лес отправилась на станцию. Пока шла, вздрагивала от любого звука: где-то хрустнула ветка, прошелестел ветер, заухала сова – всё это пугало её почти до обморока. Собрав в кулак всю свою силу воли, она продолжала путь и на заре добралась до железнодорожной станции.
В поезде ей пришлось пережить ещё немало тревожных минут – там затеяли проверку документов. Проверяли выборочно: лишь у тех, кто вызывал подозрение. К Вере не подошли. В своём платьице синего цвета и оранжевой косынке она совсем не походила на беглянку.
Но главное испытание поджидало её по приезде в Надежденск. Вера, выйдя на перрон, чуть не потеряла сознание: её никто не встречал. Это был настоящий удар, потому что она не знала, что делать дальше – одна в чужом городе, без денег и без надежды найти себе пристанище. Верочка проглотила подступивший к горлу комок. Плакать было нельзя, чтобы не привлечь внимания. Но где же брат?
И вдруг она увидела его. Николай был в низко надвинутой на лоб фуражке и в очках, для маскировки. Она едва его узнала, кинулась вперёд с немым вопросом: «Почему же ты так долго?»
«Поезд опаздывал. Я давно уже здесь, просто отошёл на минутку. Не называй меня по имени. Делай вид, что мы не знакомы». Он произнёс свой монолог быстро, одними губами, кивнул головой, чтобы она следовала за ним. Привёл он Верочку к своим хорошим знакомым
– Кузнецовым. Те оказались посвящёнными в тайну.
Вера, оформив липовую справку, отправилась, прежде всего, в Жуковку, к сестре Валентине, а потом в Сещу, где работал Иван Васильевич Петин. Один знакомый устроил её в столовую развешивать хлеб и выполнять другие мелкие подсобные поручения. Позже, когда Вера работала на аэродроме, к ней подошла совершенно не знакомая ей женщина и злобно выплюнула в лицо: «Кулаки нигде не пропадут!». У Верочки снова затряслись поджилки, она поняла – покоя не будет, всегда кто-нибудь сможет вычислить её прошлое.
 
Итак, на Урале в тридцатые годы остались «куковать» только трое Рословцевых: дядя Сеня, его жена и бабушка Матрёна, но уже в своей избе, которую построил Семён Дмитриевич.
Вернёмся же теперь к главным героям нашего повествования, моим непосредственным предкам – Ульяне и Николаю…
В 1934-м году с паспортами на чужие фамилии они обустроились в рабочем посёлке Верхняя Тура, Свердловской области. Николай теперь стал Фатеевым Кузьмой Ивановичем, его жена – Фатеевой Юлией Николаевной. Супруги нашли работу, сняли комнату и решили забрать к себе детей.
Вначале племянница мамы Дуся привезла Люсю и Женю, потом тётя Аня - Алину. Валентина очень не хотела расставаться с девочкой, желала, чтобы та росла её дочерью. Маленькая Аля плакала, повторяя, как заведённая: «Хочу в Жуковку, в свою школу, к своей учительнице, хочу к маме Вале!»
Семья долго мыкалась по чужим квартирам, пока не получила казённую жилплощадь, состоящую из двух комнат и кухни. Тогда Николай Дмитриевич уже работал заместителем главного бухгалтера.
А начинал – счетоводом. Впоследствии дослужился до главбуха. И всё это самоучкой.
Можно только догадываться, как они жили - в постоянном страхе перед угрозой разоблачения. Дети хорошо понимали и свято хранили тайну семьи. Они знали о непростом положении своих родителей. В душах гнездился страх, особенно в тридцать седьмом году, когда начались процессы над так называемыми врагами народа, пошли доносы, расстрелы…
Когда заводили патефон и слушали романс А. Гурилёва «Однозвучно гремит колокольчик», Аля всегда смотрела на папу. Он плакал, слыша последние слова песни: « И припомнил я ночи иные и родные поля и леса, и на очи, давно уж сухие, набежала, как искра, слеза».
 
Эпилог
 
Реабилитировали семью Рословцевых в 1992-м году.
Алина Николаевна, трепеща и волнуясь, держала в руках «Дело» своего деда, присланное с Урала по запросу УВД. «Архивное личное дело спецпереселенца Рословцева Дмитрия Самсоновича» состояло из нескольких листов. Первый лист – постановление о высылке – поразил её до глубины
души: документ был написан карандашом, безграмотно, корявым почерком и… без печати. Фактическими и грамматическими ошибками изобиловали все листы этой наспех составленной «филькиной грамоты».
- Как оценить это, не нахожу слов! – возмутилась Алина Николаевна.
- У вас хоть «филькина грамота» да сохранилась, - бросилась утешать её женщина-майор, - а у других ничего…
В УВД по просьбе Алины Николаевны сняли для неё копии Учётной карточки и описи дедова иму-щества. Почему-то экспроприаторы не указали пасеку и дом, перечисляя всё, чем владел дедушка Митя. Наверное, кто-то захотел присвоить их себе.
Алина Николаевна видела тот дом последний раз в 1952-м году. Она постояла немного рядом со зданием, где прошли ранние годы её детства. А потом на его месте председатель колхоза построил себе хоромы, такие, какие труженику Дмитрию Самсоновичу не могли привидеться даже в самых смелых мечтаниях. Хотя и был он, как сказано в постановлении, «кулаком, эксплуатирующим наёмную силу», мироедом и тунеядцем…
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента