Проза пионера

Райка

Юлия Федина Юлия Федина
8 апреля в 19:20
 

Тайга рвала цепку, захлебываясь лаем. Вот дурная псина! Сколь народу мимо неё шастает, а всё не поутихнет, как завидит - чужой - тотчас в лай. А где сейчас свои?! Всех на фронт угнали! Слава Богу, хоть Райка не пацан. Как наследника хотел, дурья башка! Райка теперь мой наследник. Тайга всё брехала. Николай цыкнул на неугомонную шавку и потащил цыганенка дальше. Тяжелый, чёрт! Даром, что одни кости!

 

Наконец дохнуло из сенцев избяным духом - тестом, теплом, овчинным тулупом, чем-то подгоревшим. Ништо! Раз горит, значит готовится. Значит, будет что пожрать.

- Дарья! Дарья! – крикнул Николай, ссаживая цыганенка с закорок.

- Ба, эт ищщо кто? – испуганно воскликнула Дарья, выскакивая из подпола.

- Сын твой, Мальков Николай Николаевич, - с упором на каждом слове процедил Николай, укрывая цыганенка тулупом.

- Что ты, Коля! Господь с тобой! Колюню ж давеча схоронили! Что ты, милай, - запричитала Дарья, поглаживая Николая по плечам, до головы не доставала, малорослая была,- Ты ж, Коля, куда ездил? Оградку Колюне справить? Правильно я говорю? А?

Дарья с надеждой глянула на повредившегося в уме Колю, тот молчал. Цыганенок стонал и ворочался на лавке.

- Ты, Коль, зачем цыганенка-то приволок? Как избили-то его, бедного! Живого места нет! Ништо. Потерпи. Сейчас я тебе взвару черничного.

И засуетилась вокруг парнишки, все еще не понимая. Николай стоял недвижимый и сверлил Дарью глазами. Вот баба-дура! Восьмерых из одиннадцати схоронила, шестой десяток разменяла, а все не нанянчилась! Заколготилась! Николай закусил губу, обнял свою бестолковую Дарью и медленно, глядя ей в глаза, повторил:

- Вот этот, на лавке, если спрашивать придут – сын твой, Мальков Николай Николаевич. Поняла, Дарья?

Она кивнула. Поняла, выходит дело. Блеклые губы зашевелились:

- Мальков Николай Николаевич

Дарья заплакала, уронив руки.

- Ну, всё, всё. Довольно слезомойничать. Займись им, пока дух не испустил, - буркнул Николай, доставая из печки горшок с кашей.

- Коля, а Коль, - робко обратилась к нему Дарья, супруга она побаивалась, и каждый раз все ждала окрика или тычка, нрава Николай был крутого.

- Ну, чего?

- Кашу-то я для эвакуированных сготовила. Эшелоны пойдут к вечеру, так пусть Колюню нашего…. то есть не его, а вообще, пусть деток наших помянут.

- А для меня, значит, нет каши?

- А для тебя я все уж давно собрала, Коля, - зачастила Дарья, - Глянь, на столе под полотенцем, хлебца, луку, простокваши. Садись, ешь.

 

Николай сунул горшок обратно в печку и уставился на цыганенка. Глаза у обоих были черные, блестящие, как вишни. И кудрями они друг на друга походили, только у Николая седые, а цыганенка - смоляные. Пусть только кто заикнется, что он, мол, не мой Колюня. Сам бы только….

- Эй, парень! Как тебя звать? – спросил Николай.

- Яшка, - прохрипел цыганенок, и тут же попросил, - Попить дайте.

Дарья кинулась к столу, налить ему простокваши, но Николай не позволил. Схватил за руку как, ровно, клещами.

- Погоди. Дашь опосля попить. Пусть он скажет сначала, как его зовут.

- Яшка меня зовут, - растерялся цыганенок.

- Ах ты ирод! – взъярился Николай, - А ну говори, как теперь тебя зовут? Или не слыхал, что я вот ей твердил?

- Мальков Николай Николаевич, - сказал цыганенок, присаживаясь на лавке.

Николай одобрительно кивнул и сунул ему в руки кружку с простоквашей.

- Пей. И мотай на ус. Я Мальков Николай, тоже, как ты, Николаевич, батя твой покуда, она – Малькова Дарья Тимофеевна, мамой пусть побудет, есть еще у тебя сестра Райка, - Николай обернулся к Дарье, - Где Райка, мать?

- Да кто ее знает. Я-то ее послала на дальние огороды, капусту поливать, а уж где она, Бог весть.

Николай удовлетворенно кивнул и продолжил:

- Значит, есть у тебя сестра Райка, вы с ней погодки, ей двенадцать, а тебе выходит, сколь?

- Тринадцать.

- Верно. Тринадцать тебе. Еще Нинка есть и Нюрка, старшие сестры, взрослые уже, их на фронт угнали, окопы рыть. Нинке двадцать, Нюрке восемнадцать. Понял?

- Понял.

- А вот еще что пойми. И крепко запомни. Мальковы не воруют. Трандычиха тебя на станции смертным боем била за то, что ты у нее ягненка свёл, мало била. Я если узнаю, что ты у кого чего стащил – кнутом с живого шкуру спущу. Понял?

- Понял.

- Трандычиха баба злая. Она не успокоится так просто, придет к нам разбираться. И запомнит все крепко. Не дай Господь, придут сюда фрицы, первая побежит рассказывать в комендатуру, кто цыгана прячет, так что ты – не цыган пока. Будешь Мальков Николай – до победы, а там, как сам решишь. Ты болел скарлатиной, с лица спал, потому тебя узнать трудно. Понял?

- Понял.

- Ну, и молоток. Лежи, лечись. Сейчас Дарья тебя покормит. Лежи, лечись.

- Понял.

 

*****

 

«Качели свободны! Но все равно, что заняты, во-первых, капусту никто не отменял, а она, зараза, воду бочками тянет, а во-вторых, Яшка идёт на капусту со мной, значит, сорвись я бежать на качели – опередит, как пить дать,» - думала Райка, стараясь сбить ведром как можно больше чертополоха за раз. Она задумчиво елозила ведром по чертополоху и вдруг, фьють… сорвалась на качели. Бежала она как оглашенная, но всё равно не успела. Над прудом уже летел Яшка, ива скрипела, а лохматая веревка, которая должна была вот-вот перетереться, все не перетиралась, терпела.

 

Качели сделал Егорка Линковский еще до войны и Райка, кажется, даже помнила, как он полз по вон той ветке с мотком веревки через плечо, и все гадали: сверзится или не сверзится.

- Давай вместе! – крикнул Яшка, тормозя о край обрыва пятками.

- Ты что?! Они не выдержат!

- Запросто выдержат! Давай, разок!

- А капуста? – нерешительно пробормотала Райка, взбираясь на качели. Поймав равновесие, они встали спина к спине и стали раскачиваться. Главное было раскачаться посильнее, тогда можно было забыть, что летишь не по-настоящему.

- По врагам Советской Родины, пли! – скомандовал Яшка.

- Трррра-та-та-та!!! – застрекотала Райка.

- Я вам дам кататься! Я вам покатаюсь! А ну марш на капусту! – закричала с пригорка мамка, взмахнув полотенцем. И маленькая Фроська-повторюшка тоже закричала: «Я вам покатаюсь!»

 

А все говорили – немая. Ничего и не немая. Мамка ее с сиротского эшелона сняла. Кашу на станцию понесла, а Фроську на носилках с поезда снимают. В больничку везти. Знаем мы эту больничку! Колюню туда возили, привезли в гробике, и Верочку, и Томку. Мамка говорит, еще другие до них были, которых тоже, сначала в больничку, а потом в горбик, но я их не знаю, те старшие.

 

Мамка не дала Фроську в больничку везти. Сказала всем – это племянница моя. Все сразу – как так? Откуда? А мамка за Фроську горой! Оттуда, мол! Романцова Фрося. Племянница моя. Отбила, в общем. На руках домой принесла, а Фроська даже воду не пила. Горячущая. Лежит, молчит. Мамка нас с Яшкой к ней не подпускала, чтоб не заразились, а когда Яшка хотел ее наговором цыганским лечить, его отец вожжами отходил. Бьет и приговаривает: «Какие еще тебе цыганские наговоры? Какие такие наговоры? Ты – Мальков Коля. Русский!» Яшка терпеливый, молчит, только губу закусил. Я бы так ни за что не смогла. Жалко было Яшку. А Фроську еще жальче. Мать за ней ходит, а толку нет. Лежит Фроська и помирает.

 

Мамка меня к Няньке Линковской послала, а Нянька сама на печке лежит, не слазит, только говорит, чего взять. Возьми, говорит, ивы белой. «Это которая?» - спрашиваю. Она пальцем своим черным – тык.

Ой, боюсь я Няньку! Ей, наверное, лет сто, такая вся черная. Я батю спрашиваю: «Отчего Нянька Линковская такая черная?» А он мне: «От старых годов. Начала по старости лет в землю врастать, потому и черная.» В общем, с этой ивы белой Фроська на поправку пошла. Стала пить и ганьку сосать. Мамка хлебца нажует, в тряпку завернет и Фроське даст. Ей пробовали каши жидкой дать – не ест. А ганьку сосет. Нянька потом для нее еще трав каких-то приносила и Фроська стала совсем обыкновенная девочка, только не говорила.

 

А давеча Яшка ее на плечах катал и приговаривал: «Фроська-моська-колбаса, на веревочке оса!» Она смеялась-смеялась, а потом сказала: «Сам такой!» И стала говорить, как все. Все слова сразу. Батя говорит, что Фроське, наверное, года четыре. Я ее спрашиваю: «Сколько тебе лет?» Она не говорит. Глупая Фроська! Но я ее люблю. Хорошо, что мамка ее к нам взяла.

 

****

- А ты, Яшка, гадать умеешь? – спросила Райка, останавливаясь.

- Не останавливайся! Чего остановилась? Нам батя велел до вечера всё просо на крупорушку свезти.

-Ну, свезём, значит. Мешок-то тяжелющий!

- Давай вместе что-ли?

- Давай, - обрадовалась Райка.

Яшка бросил свой мешок и взялся за Райкин. Но и вдвоем мешок тащить было тяжело. Если б мамка не таскала чуть не каждый день кашу на станцию, не пришлось бы последние запасы везти на крупорушку. Но мамке не втолкуешь, что просо самим пригодится. Одно твердит: «Не дай тебе Бог, Раиса, сердцем закаменеть! Ты так говоришь от того, что ни дня голодная не сидела. А наши-то, Ниночка с Нюрочкой, сейчас в чужих людях. На окопах этих клятых. Может, и их кто подкормит.»

 

В том, что Нинку с Нюркой кто-то подкормит, Райка сомневалась, потому что все как один говорили про мамку, что она блаженьненькая, как раз за то, что она кашу на станцию таскает и за то, что Фроську к себе взяла. Нинка с Нюркой писали, что у них все хорошо и скоро будут дома, а больше ничего не писали, и это было странно. Обе сестрицы болтушки несусветные, а тут пишут только – всё хорошо, любим, целуем - и всё. Странно.

- Не зевай, Райка! – прикрикнул Яшка. Райка встрепенулась и снова поволокла мешок.

 

Тайга лизнула ногу шершавым языком, прыгнула и лизнула в щеку. Пахла Тайга мокрой псиной, потому что ночью был дождик. Но Райке было все равно, как Тайга пахнет, потому что она самая лучшая на свете собака. И осенью, наверное, снова принесет кутяток. Пузатых, смешных и коротконогих. Райка снова остановилась и сунула Тайге сухарик. Та, счастливо улыбнулась, прямо как человек, а Яшка снова заворчал:

- Лучше бы мне сухарик дала.

 

Вообще-то Яшка не вредный. Терпеть можно. Не дерется, от работы не отлынивает. Но вот иногда так и охота ему в лоб дать. Уф! Дотащились до телеги. Гнедко стоит смирно и гоняет слепней хвостом. Он старый и хромой, потому его и не забрали под расписку.

 

У нас была кобыла Лана, да ещё два мерина - Воронок и Бес, тех всех забрали. Попали они под мобилизацию, а Гнедко, как раз, ногу сломал. Приходил председатель и страшно на батю орал: «Я тебя засужу, кулачья ты морда! Вредитель ты! Ты Гнедко специально спортил! Ты, вражина, у меня попляшешь!» А отец глянул на председателя и тихо так говорит: «А я, Тихон Ильич, про пляски тоже ведь много чего помню. Сам-то ты не забыл?» И утих председатель.

 

Знает кошка, чьё мясо съела! У него об ту зиму Галкину свадьбу гуляли, да так отплясывали, что весь сельсовет трясся. Ажно чуть по бревнышкам не раскатился! А там на стене был портрет товарища Сталина. Ну, и свалился портрет со стены. Бывает. А Гришка-то Антипов портрет подхватил и спрашивает: «Куда его, Тихон Ильич!» Тихон Ильич по тому времени сильно пьяненький был, ну и ляпни: « Да поставь вон туда, к стенке.» Все аж замерли! Такие слова про товарища Сталина сказал! Ну, пусть не про Сталина, а только про портрет, и то….

 

В общем, как Тихон Ильич то дело замял, я не знаю, но как-то замял. А когда пришел к нам за Гнедко, тут батя и вспомнил про стенку. Этим только спасся. А без Гнедко, хоть и хромого, никуда нам. Что ж просо-то на горбе что ли на крупорушку тащить? Да и то, что само просо у нас в подполе, а не по колхозникам размыкано – спасибо портрету.

 

***

 

Уже пятый мешок взвалили на телегу, а тут Розка Сазонова мимо летит:

- Патоку дают! У сельпо патоку дают!

Что же делать-то? За патокой или на крупорушку? Розка побежала дальше. Раззвонит теперь по всему Первомайску, народу набежит, и снова патоки не достанется. Мать будет ругаться, а Фроська плакать, потому что Фроська до патоки больно охоча.

- Ты, Райка, хватай карточки и бегом за патокой. Патоку получишь и на крупорушку, если успеешь, а я пока сам, - решил Яшка.

 

Карточки лежали за буфетом, стенка буфета в одном месте отстает, туда надо руку просунуть, и снизу под отогнутый гвоздик засунуты карточки. Вот! Райка пересчитала заветные квадратики и ринулась за патокой. У сельпо народу было видимо-невидимо. Бабы гудели и размахивали бутылями. Разговор был обыкновенный:

- Куда прешь, оглашенная? Тебя здесь не стояло!

- Я занимала! Вот лопни мои глаза, занимала!

Райка пристроилась за тетей Катей Епифанцевой и тихо радовалась, что не в самый хвост встать пришлось, а в середку. Тетя Катя, опять же, своя, она локтями пихать не станет. Наоборот, сказала:

- За мной держись, Раиса!

И Райка держалась, уставившись в тети Катину спину в мелкий цветочек. Вот бы мамке такую кофту сатиновую. Где там! Весь сатин пошел Нинке и Нюрке, потому что они невесты, а мамка так и осталась в своей синей тиковой кофте, которой сто лет в обед. Наконец, смутно мелькнул впереди прилавок. Райка улыбнулась, облизываясь. Первый глоток патоки, ясное дело, мне пойдет.

 

Райка протянула продавщице карточки. Та сложила руки на необъятном животе и глянула на Райку выжидающе:

- Ну?

- Чего «ну»? – растерялась Райка.

- Чего! Тару давай!

- Тару! Ой-ей-ей! Да забыла же тару! Как же теперь-то?!!

Райка заплакала и продавщица сжалилась:

- Дуй домой за тарой. Я тебе потом без очереди отпущу.

 

Очередь недовольно загудела, но бабы справедливость понимали. Что ж, дитё, все-таки. Райка метнулась домой, примчалась вся в мыле. В голове гудело: «Тара, тара, тара, тара, тара, тара…» На столе стоял кувшин с простоквашей. Не то! В печке одни чугунки, их и пустыми-то не допрешь, не то что с патокой. Тут Райка глянула на буфет. В нем блеснул кофейник. Кофейник был деда Вали, который при царе еще служил на железной дороге и набрался бур-жу-аз-ных привычек. С тех пор как дед Валя умер никто не пил из кофейника ни кофе, ни чего. Он был большой, двухлитровый, с удобной ручкой, а главное с крышкой. Пойдёт!

 

Патоки продавщица налила полный кофейник. Не обманула, отпустила без очереди! За то бабы, пока Райки не было, сильно переменились в своём настрое - пошел слух, что патока кончается, и всем не хватит, даже нечего и стоять. Бабы зло поджимали губы и шипели, при том каждая норовила пихнуть Райку, а скользкий от патоки кофейник рвался из рук.

 

Райка в отчаянии подняла его над головой и стала пробиваться от прилавка назад, до дому. Тут проклятый кофейник накренился, и патока полилась блестящей коричневатой струйкой на головы разгневанных баб. До дому Райка донесла едва полкофейника. Сама виновата! Надо ж было додуматься такую никчемушную тару выбрать! Не зря, оказывается, никто им не пользуется. Райка устало опустилась на лавку и стала гадать, высечет батя за патоку или не высечет.

 

Не высек. Наоборот. Долго и громко смеялся прихлопывая себя по коленкам. А Яшке целую чашку патоки налил за просо. Молодец Яшка, сам, один на крупорушку съездил. Сам все дело сладил, а к вечеру еще и лещей наловил на жарёху.

 

Мамка тоже не ругалась и даже дала молока, хоть молоко обычно все шло маленькой Фроське. Коза Заза была под секретом, мать держала ее в лесу на выпасе, чтобы ни дай Бог, кто-нибудь не разлачил, что Мальковы, кроме Гнедко, еще и козу завели. Козочку матери подарили Дивеевские монашки. В Дивеево мать ходила пешком по два раза в год, как бы на молебен, а на самом деле навестить сестру свою Лиду, которая еще с молодых лет подалась в монашки от несчастной любви.

 

Райка не понимала, как это можно от любви подаваться в монашки. Если ты любишь, то внутри ведь все кипит, хочется…Хочется…. Ну, не знаю, бежать, бежать без остановки и кричать что-нибудь веселое и хорошее, а тут – в монастырь, молиться день и ночь, и, уж ясное дело, ни в коем случае не бегать.

 

«Нет, в монастырь ни за что! Ни за какие коврижки! – решила Райка, - А лучше мы с Яшкой, как кончится война, поедем на море и будем плавать на корабле, как Васко да Гама.» Райке снился бородатый Васко да Гама в старинной одежде, нарисованное море и индианки, завернутые в новые отрезы сатина в цветочек, прямо как тети Катина кофточка.

 

***

Зимой батя разрешил в школу не ходить, потому что она далеко и валенок нет. Приходил пионерский актив – Розка Сазонова в новых белых валенках с опушкой и Томка Сергачова в городских штиблетах. Райка показала свои и Яшкины лапти, и пионерский актив отчалил. Обещали приносить задание сразу на месяц. Но что-то больше ни разу не пришли. Конечно, не с руки им с Каракарши ломить на Лапотный конец через овраг, да через мостки, которые все обледенели, того и гляди сверзишься. Райка спрашивала: «Батя, почему ты нам валенок не купишь?» Батя отвечал странно:
- Нам, кулакам, Раиса, валенок не положено. Сиди себе на печке. В лапоточках походишь.

 

Ну, и ладно. Нам и на печке хорошо. Яшка много чего интересного рассказывает. И даже гадать согласился. Летом-то сколь его ни просила – ни в какую. Одно твердит: «У нас женщины гадают, не мужчины.» А потом, как зима настала, размяк. Сначала сказал: «Тащи сорок один боб.» Но бобов не было и в помине, а горох, оказывается, для гаданий не годится. Нужны или бобы, или ничего не выйдет. Потом вспомнил еще одно гадание – на иголке. Иголка у мамки была, а красную нитку выдрали из полотенца, которое Нюрка себе в приданное вышивала. Еще нужна была серебряная монета, чтоб гадание было верным.

 

Райка долго отнекивалась, а потом пошла в хлев. В хлеву дед Валя прятал деньги. Никто не знал, а Райка знала! Она тогда еще говорить не умела, поэтому, наверное, дед не принимал ее в расчет. Райка сидела на пороге и сосала ганьку, а дед ходил по хлеву, давил по углам костылем мягкий земляной пол и закладывал в каждое углубление по стопочке монет, а сверху затирал глиной.

 

Закаменевшая от мороза земля ни в какую не поддавалась. Райка даже засомневалась – не приснился ли ей дедов клад. Но она была упорная. Ковыряла ножом пока не доковырялась. И нашла! Тяжелые кругляши тускло блестели. Райка взяла один, а больше не стала. Для гадания-то одна монета нужна.

 

Но Яшка монету сначала забраковал. Не пойдет, мол, такая она не серебряная. Серебряные беленькие, а эта желтенькая. Но скука его все ж таки додавила. Согласился гадать и на желтенькой. Пока мамка пошла трудодни в колхоз вырабатывать, а Фроська уснула, слезли с печки и за стол. Монета кладется на стол. Садишься прямо перед монетой и держишь иголку на красной шелковой нитке. Нитку Яшка тоже было забраковал. Сказал, что шелковая – гладкая, а эта, кто ее знает какая… Ну, да ладно. Сели.

- Задумай вопрос, на который тебе иголка ответит. Иголка говорит только «да» или «нет», - велел Яшка.

- Наши фрицев победят осенью? – спросила Райка, зажмурившись.

Иголка замоталась над монетой поперек, вправо-влево, вправо-влево.

- Иголка говорит: «Нет», - хрипло проговорил Яшка.

- Наши фрицев победят зимой? – спросила в другой раз Райка.

- Иголка говорит: «Нет»

Райка закусила губу и спросила:

- Наши фрицев победят весной?

Иголка качнулась пару раз как-то неопределенно, по кругу, а потом уверенно закачалась вперед-назад.

- Иголка говорит: «Да»! – воскликнул Яшка и заплясал по кухне, так что задрожали стекла в буфете. Райка тоже обрадовалась и, пока Яшка плясал, потихоньку спросила:

- Яшка меня любит?

- Да! Да! Да!

Яшка схватил Райку за обе руки и запел что-то. Райка упиралась, петь и плясать не хотела.

- Что ты поешь?

- Я пою, что люблю тебя, и что наши скоро победят!

- Еще спой тогда, что мы поедем к морю, как Васко да Гама, - попросила Райка.

- Поедем! – обещал Яшка.

- А ты никому не скажешь?

- Про море?

- Ну, вообще, про все.

- Могила.

- Тогда, гляди!

И Райка достала из-под подушки книжку.

- Что это?

- Это «Приключения Васко да Гамы». Ее Нинка из заводской библиотеки взяла, а я у нее стащила. Я эту книжку наизусть знаю. Тут и про море, и про индианок, и про все, про все.

Яшка долго рассматривал книжку, а потом сказал:

- Хорошая книжка. И море нарисовано похоже.

- Да ладно, брешешь. Где ты его видел, море? – не поверила Райка.

- Где-то видел, - отозвался Яшка с неохотой и замолчал надолго, а потом сказал:

- Море это хорошо, а горы – лучше. Знаешь такие горы – Карпаты? Вот они – самые лучшие горы на свете. Когда кончится война, мы пойдем туда.

- Как пойдем?

- Ногами. У нас ноги молодые. Ты будешь гадать, а я петь, играть, в бубен буду бить, на гитаре тоже могу. После войны будет много свадеб. Нам будут везде рады.

- Я так не хочу, - испугалась Райка, - Я хочу жить дома, ну, или плавать на корабле. Это чего ради мне под голым небом жить, когда у меня дом?!

- Эх, Райка! Дом – клетка. Дом тебя схватил и держит. Сама не знаешь, что говоришь.

- Ну, и дурак, - обиделась Райка и полезла было на печку, да Тайга подала голос. Кто-то, видно, пришел. Райка кинулась на крыльцо. На пороге стояла Нюра.

- Нюрочка! Нюра! – кинулась к ней Райка, но та отшатнулась:

- Не подходи! У меня вши – тьма-тьмущая. Беги за мамкой. Мне в баню сейчас надо и всю одежду сжечь.

 

Мамка бежала через овраг так, что Райка еле за ней поспевала и приговаривала: «Нюрочка моя, кровиночка моя, вернулась! Слава тебе Господи!» А потом вдруг остановилась и охнула: «А Нина-то где?!» Райка почувствовала, что мать готова завыть, как тогда, когда Колюню из больнички везли на телеге, вперед ногами.

- Мамочка, миленька, пойдем скорее, нам Нюра все расскажет, и про Нину и про все. Только зря не волнуйся! Пойдем!

 

И они побежали еще скорей. Нюра стояла у крыльца и снова не дала себя обнять.

- Мама, баню скорей, - попросила Нюра окоченевшими губами.

Было не больно-то холодно, градусов десять от силы, но и на ней одежонка жидкая – полуботинки еще мамкины, гамаши, которые ей нянька вязала, пальто, которое Нюре еще в девятом классе Дивеевские монашки за сметану шили. Мамка крепко надеялась, что Нюре и Нине выдадут шинели, но гражданским на окопах шинели не полагались.

- Где Нина? – выдохнула мама, едва добежав до калитки.

- Жива, мам, жива. Просто меня отпустили из-за тифа, я с тифом в госпиталь попала, а Нинка сдюжила, не поддалась заразе. Их, говорят, через месяц-другой тоже отпустят. А пока – нельзя, мам. Укрепления нужны, как воздух. Давай баню, мама.

 

Баня-то у нас была кулацкая – топилась не по-черному, а по-человечески, и предбанник был хороший, и полати. Баню готовить долго, но мамка у нас хозяйственная, сразу как вымоемся все, снова велит дрова в предбанник таскать, воды в бак, чтобы, в случае чего – раз, и готово. Вот он и случай! Нюра сказала: «Я как пойду мыться, вы все вещи мои сожгите тут же. Стирать там нечего. Я с тифом лежала, да во вшах вся. Сожгите.» Мамка только кивала.

 

Во век того не забуду, как Нюра пальтишко скинула! Мама ей кричит: «Готова баня, Нюрочка!», а она снег чуть утоптала и в предбанник не заходит, прямо на снег скидывает вещи. Сбросила пальто, а от него воши черной волной покатили. И было их как муравьев в муравейнике. Весь снег черный. Нюра на снегу прямо до гола разделась, и бегом в баню. Мама вещи Нюрины похватала, керосину плеснула и тут же на снегу сожгла.

 

Нинка вернулась совсем не такая – вся как роза майская, в гимнастерочке, чистенькая, ни тебе вошки на ней. Я теперь, говорит, мужнина жена, Пятакова теперь моя фамилия. Красавица у нас Нинка.

А после Нинки потянулся народ с фронта. Контуженных, да еще каких увечных, много стали комиссовать. Егорка Линковский вернулся, правда, без ноги, но живой. Сазонов Витёк вернулся – контуженный. Дурной маленько. То работает-работает, а то как возьмется башкой трясти, уши ладонями зажмет и воет этак страшно: «Ууууууу». Но мать его, тетка Наталья, все равно рада была. Да и вообще люди повеселели, стали ждать победы.

 

А Яшка, тот совсем голову потерял – день поёт и ночь поёт. Дома не видно его. Один раз на трое суток пропал. Говорили, что в Алексеевку калечный цыган вернулся с фронта – дядька Зурало. Он там еще до войны кузнецом был. А теперь глаз ему вышибло, но ковать может. Вот к нему Яшка и бегал. Что ж поделать, к своим потянуло. Батя молчит, а мамка так вокруг Яшки и ходит:

- Яша, ты уж не дури! Не сбегай, не пугай меня. Мне тебя вместо моего Колюни Бог послал. Без тебя тосковать буду.

- Нет, мама. Куда ж я от вас? – говорит Яшка, а сам смотрит куда-то в сторону.

 

В мае объявили победу. Ой, счастье было! Ой, счастье! Словами не сказать. Все, от мала до велика, от радости как с ума посходили. Победа!!! Райка скакала по заборам, чисто мартышка, и кричала: «Ура!» А Нинка в тот же день собрала вещички и поехала к своему мужу Пятакову, который, вроде бы в Нижнем.

- Слазь с забора! Иди, проводи Нину! – велела мамка, и Райка спрыгнула в кучу трухлявых щепок. В них мягко прыгать, считай как в сено, да вот ведь беда, попалась одна остренькая щепочка и загналась занозой между пальцами, там, где кожа еще не совсем задубела, где мягонько. Что нам заноза! Иииех! Нам заноза не помеха!

 

А на третий день стала вдруг нарывать. К концу недели Райку зазнобило, стопа распухла как шар, не то что ходить, ногу повернуть больно. Надо было в больницу, но мамка больницы боялась хуже черта.

- Из одиннадцати восемь та больница унесла! Не отдам Райку! – повторяла неизвестно кому мамка, прикладывая тряпку, намоченную в самогонке к распухшей ноге. Райке к вечеру стало еще хуже, она никого не узнавала и твердила только: «Поплыли! Поплыли! Как Васко да Гама!»

- Батя, дай я ее полечу, я умею, - попросил Яшка.

 

Николай сгреб бороду в горсть, задумался и разрешил. В больницу Дарья Райку не даст, а одними молитвами тут дело не решится. И Яшка стал точить нож. Три раза провел лезвием над свечкой и вжик! Вскрыл нарыв. Райка даже не вскрикнула. Гной вытек зловонный, зеленый. А щепка так и торчала между пальцами, скользкая, мерзкая. Яшка тронул ее, Райка закричала.

- Не ухватить щепку, - объяснил Яшка побелевшей Дарье и наклонился к ране. Зубы у Яшки были, что твой жемчуг. Миг, и щепка выдернута из раны. Яшка сплюнул щепку на пол и попросил самогонки – прополоскать рот и промыть Райке рану.

- Ну, молоток, Коля. Спасибо, сынок, - сказал Николай и обнял приемыша.

- Я теперь снова Яшка, батя, - сказал Яшка и пошел на огород, за свекольной ботвой. Всю ночь просидел возле Райки, прикладывая к ноге прохладные свекольные листья. К утру жар у Райки спал и она пошла на поправку.

- Уйдешь теперь? – спросил Николай, глядя на бледного от бессонной ночи цыганенка, устраивающегося на лавке.

- Не теперь, батя. Позже уйду.

Николай скрипнул зубами. Сколько волка не корми, все в лес смотрит. И хороший ведь парень, чего ему не хватает? А Яшке снились Карпаты, костер, и как Райка возле костра пляшет, хорошо пляшет, даром, что не цыганка.

 

***

В августе Нинка привезла в Первомайск своего Пятакова. Он оказался радистом и на все руки мастером, но на вид так себе, плюгавенький и старый, лет тридцати, в общем, не чета нашей Нинке. Пятаков мог говорить только про радио и индустриализацию. И в дом он принес только ящик с инструментами, да радио.

 

Впрочем, радио дорого стоит. Тарелка раньше висела только возле сельпо и больше нигде. А теперь висит у нас на стене, в углу, напротив иконы. Икону Нинка с Пятаковым хотели снять, но мать отстояла. Тем более, что ее за икону никто не признавал. Ее дед Валя из Нижнего привез, и называлась она – репродукция. На иконе нарисованы три красивых девушки. Мамка говорит, что это Вера, Надежда, Любовь, а Нинка, что это – буржуазные пережитки.

 

У Нинки – все буржуазные пережитки. Венчаться ей – буржуазные пережитки, родительского благословения спросить – тоже пережитки. Батя хотел было гнать их с Пятаковым, откуда приехали, да мамка умолила: «Не позорь, Коля, девку. У них и документ есть. Расписаны они, сам читай.»

 

Яшка от радио тоже не отлипал, не хуже Пятакова. Все выспрашивал – зачем этот проводок, да зачем тот. К ним еще прибился Семен Трехпрудный. Одногодка Яшкин, вот они втроем то радио то соберут, то разберут. И так всеми днями! Отец поглядел-поглядел, плюнул и пошел в колхоз – вырабатывать трудодни.

 

А Яшка взял, да снова пропал. Опять на трое суток. Райка все дни сидела на заборе как галка и ждала его. Мамка уговаривает: «Слезай, Раиса, своди Фросю в лес за грибами.» А Райка сидит себе, ждет. Так, почитай, трое суток и просидела, даже обедать не слезала. Яшка вернулся чумазый как черт и сразу к печке – шасть. Жрать, значит, захотел.

- Где ты был? Где тебя вдругорядь носило?! – кричала мамка и лупила его крапивой. Хорошо хоть не вожжами. Яшка молчал. Он терпеливый. Потом, как мамка угомонилась, позвал Райку в огород, к рябине. Там тихо и Нинка с Нюркой туда не сунутся, потому что крапива.

 

Крапива жгла, но Райке было не до этого. Сердце выпрыгивало, замирая от страха. «Уйдет Яшка, уйдет,» - стучало сердце.

- Я ходил тебе за подарком. Вот смотри, Зурало для тебя сделал. Это монисто. Красиво?

Райка кивнула. На руке у Яшки покачивалась цепочка с голубенькими камушками и желтыми кругляшами.

- Надень!

- Не, - засомневалась Райка, - Больно аляписто, как бы вороны меня не унесли.

- Это монисто. Красиво. У моей мамы такое было. Золото! Лазурит! Знаешь, как дорого стоит!

- И где у тебя деньги, раз дорого?! Стянул у кого-нибудь.

- Если человек за своими вещами не следит – сам виноват.

- Мальковы – не воруют.

- Ты не Малькова. Ты – моя.

- А вот и нет! Я своя собственная! – взвилась Райка, кинула монисто на землю и убежала. А Яшка что? Ничего. Стоит, как ни в чем не бывало. Монисто подобрал, в косынку завернул и только.

 

На другой день Пятаков, Трехпрудный и Яшка решили радиосвязь испытывать. Мы, говорят, пойдем к сельпо, где у столба тарелка висит, а ты тут стой, слушай. Будем тебе сообщение передавать. Только смотри, не уходи никуда. Стой прямо тут. Может, не с первого раза выйдет, сообщение передать. Ты жди. Слушай.

 

Райка слушала старательно. Даже на стул встала, чтобы поближе к тарелке быть. Вдруг они тихо передавать будут. Но нет! Не передали!

 

Мамка уж из колхоза вернулась, а Райка стоит. Все ноги затекли. До ветра охота, а отойти как?

- Что ты Раиса, Яшу даже проводить не вышла? – спросила мамка, устало опускаясь на скамейку.

- Как проводить? Куда проводить? – затараторила Райка, переминаясь с ноги на ногу на скрипучем стуле.

- В Карпаты. Все его провожали – и Нюра, и Сема, и Нина с Пятаковым. А ты тут. Чего на стул-то залезла?

- Так, мама….Они ж сообщение хотели передавать. По радио. Слушать велели.

- Слезай, Раиса. Слезай. Это они пошутили. Вот тебе Яша подарок передает – косыночку, и это, как его, панисто.

- Не панисто, а монисто.

- Ну, не важно. Слезай, дочка. Да на стол собери. Скоро батя вернется.

- А Яшка?

- Яшка не вернется, детка. Он навсегда ушел. В Карпаты.

- Пешком?

- Зачем пешком? На поезде. Его Пятаков на поезд устроил, как-то там договорился.

- Ненавижу Пятакова!

- Ну-ну. Кто ж его, Пятакова, любит кроме Нинки! Иди сюда. Иди, поплачь. Что ж теперь? Вольному воля. Будет наш Яша гулять по Карпатам, бить в бубен, на гитаре на свадьбах играть. Разве плохо?

- Плохо!

- Ну-ну. Все пройдет. Монисто-то то примеришь?!

- Пусть его Нинка носит! Это она у нас сорока.

- Как хочешь.

Нинка монисто не надела.

- Что я вам – цыганка?

И мамка спрятала его за икону. То есть за репродукцию, на которой Вера, Надежда, Любовь.

 

 

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента




 
Новое