Проза пионера

Артек. Путешествие в прошлое.

Ольга Калинина Ольга Калинина
8 апреля в 15:32
 

Артек. Путешествие в прошлое.

 

 

Это путешествие в далекие уже, как нам сейчас кажется, «годы застоя». Воспоминания, которым более четверти века. Воспоминания, покрытые патиной времени, ставшие романтичными, как картины Айвазовского, или мечтательно- философскими, как акварели Волошина, а иногда смешные, похожие на карикатуры художников «соцарта».

Все началось на третьем курсе художественно-графического факультета Костромского пединститута, когда нас в третий раз заслали в колхоз. Не помню точно, как он назывался, возможно «Путь Ильича» или «Рассвет Коммунизма». Путь явно вел в никуда, а рассвет никак не наступал. Мы называли это место «Ruin», шифровали слово «Разруха», и это было исчерпывающее определение всего, что было вокруг. К концу сентября мы озверели и одичали. А к началу октября, когда пошел снег, совершили массовый побег. В деканате с нашим курсом проводили беседы, на бюро комсомола отчитывали и взывали к нашей совести рассказами о том, что из-за нас, где-то померзла картошка. И вот в разгар всей этой проработки до нас стали доходить слухи о том, что некоторые особенно умные студенты избежали этой несчастной участи - колхоза, и «барщину» отработали в Артеке. У нас, особо озверевших к концу последнего трудового семестра, появилось твердое намерение ссылку провести в Крыму.

Спасибо Виктору Янычу Битколову преподавателю живописи, он каким-то образом договорился со своим приятелем Борисом, директором одного из лагерей в Артеке, что приедут его студенты-художники на практику. И мы поехали. Добирались как шпионы, все в разное время, и из разных городов. Мы с Леной Слышевой (ласково называемой Слышик), ехали от моих родителей из Горького. Саша Карпов прибыл из Барнаула, Ольга Трусова с Ирой Опановой из Костромы. Наш главный партиец Володя Лямин и его невеста Лариска Сизова приехали из Кирова.

Вся эта братия прибыла в Крым раньше нас и расселилась по всему Артеку. Я и Слышик приехали последними, когда нас уже никто не ждал и видеть не хотел, как потом выяснилось.

 

От Симферополя до Гаража.

Мы вышли из вагона поезда на вокзале в Симферополе чудесным июльским утром. Оно тем более показалось нам чудесным, оттого, что мы ехали в поезде, в плацкартном вагоне тридцать шесть часов. Томный, пропитанный смесью тропических ароматов и железнодорожных путей, воздух привокзальной площади подействовал на нас одуряющее. В этой одури мы стали всех расспрашивать, как доехать до Артека. Оказалось, что на троллейбусе. И мы поехали вдоль гор, виноградников, живописнейших поселков. Это было фантастически нереально: троллейбус здесь, среди гор.

Где Артек мы представляли смутно, думали: доедем, спросим. И это было настоящим провидением, что первого, кого мы увидели, когда доплелись до поселочка приартековского под названием «Гараж», был Володя Лямин. Он стоял под навесом у

магазинчика и не спеша, укладывал в сумку бутылки с пивом, а тут вдруг мы. Пиво он в руках удержал, а вот лицо нет. «Вот кого я не рад был видеть, так это вас!» - ворчал он при каждом удобном случае. Но все же не бросил своих однокурсниц, своих комсомолок, спортсменок и просто красавиц, благо, что был комсоргом факультета. Всех пристроил, меня художником и вожатой в лагерь «Кипарисный», а Слышика художником в Музей Артека. Так начались наши два с половиной месяца в Артеке, которые слились в прекрасные воспоминания, анекдоты, приключения, о которых хочу рассказать.

 

От Гурзуфа до Аюдага.

Артек не просто один пионерский лагерь. Нет, это целый город, длинное побережье, где один лагерь переходит в другой без видимых границ. От Гурзуфа начинается Кипарисный. Само название говорит о кипарисовых аллеях с дорожками, лесенками и свежем, смолистом запахе. Я жила в нем два месяца и привязалась к нему, поэтому в моих воспоминаниях он ярче других мест в Артеке. За Кипарисным находится лагерь Лазурный. Помпезные дворцы, бесконечная мраморная лестница с вершины, от корпусов- дворцов до самого моря. Все наводит на мысль о том, что здесь жили до Октябрьской революции какие-то царские особы, но все это богатство было экспроприировано в пользу пролетарских детей. Правда, в те годы застоя, когда мне довелось здесь побывать, пролетарских детей не встречалось. Все больше дети партийных функционеров и руководящих работников, что не мешало им быть очень симпатичными.

Дальше я могу запутаться, так много названий, из которых часть - это название лагеря, а другие - название корпуса. Здесь все очень загадочно: Лесной, Полевой, Прибрежный, Морской, Горный, Хрустальный и т.д. В центре Артека еще и Музей, Дирекция, Больница. Где то в районе Прибрежного - аллея гостевых корпусов. Названия их тоже весьма поэтичны: Тюльпан, Ландыш, Ромашка… Там среди этих аллей встречались известные личности. Часто видели очень популярную в те годы певицу Валентину Толкунову с маленьким сыном. Она совсем не походила на «звезду», ходила в простом ситцевом платье, русая коса, очень доброе лицо. С ней можно было заговорить душевно, будто с подругой.

На пляже по утрам мимо нас пробегал композитор Владимир Шаинский в ластах, с ружьём для подводной охоты. На пирсе он кричал: «Девочки, привет!» И нырял, а через некоторое время появлялся с рыбиной на гарпуне. Мы, почему-то, прозвали его «Дуремарчик», хотя более подходящим было бы, наверное, «Ихтиандр».

Набережная Артека совершенно замечательная. В то время как в курортных городах и поселочках Крыма яблоку негде упасть, так много народа, Артековский пляж и набережная, в основном, пустынны. Пионеров выводят загорать и купаться строго по режиму, и на довольно короткое время. В остальное же время там бродят гости и знаменитости. Однажды, проходя по набережной Прибрежного, мы еще издали увидели, что происходит что-то необычное. Толпа всякого народа, а в центре, как богиня в белом платье, с развевающимися волосами София Ротару. Мы хотели подойти ближе, хоть что-то ей сказать, но какие-то люди с камерами нас оттеснили и начали снимать клип к тогда культовой программе «Утренняя почта». Перед лицом Софии держали вентилятор, чтобы волосы красиво развевались, рядом стоял человек с белым экраном, с другой стороны два ассистента с огромным зонтом. Все действо снималось таинственно беззвучно. Странное зрелище, мы смотрели как завороженные, но так и не поняли, о чем пела наша «дива», к какой песне была эта съемка.

Да, одно можно сказать, Артек притягивает знаменитостей.

Двигаясь по побережью к Аюдагу, еще издали увидишь непомерно большой памятник Ленину. Подойдя ближе к этому гиганту, я удивилась тому, что площадь у постамента вся в провалах. Квадраты бетонных плит разломились, треснули, зияют дыры. Все это рядом с показным величием выглядело весьма удручающе. Но взгляд мой переходил на чашу стадиона, на поразительной красоты вид горы, уткнувшейся в море, и мысли становились светлыми, как этот пейзаж.

 

Форма и содержание.

Получив в Дирекции направление на работу, мы со Слышиком стали полноправными членами этого тайного общества - Артек. В нем оказалось множество загадочного и странного. Все дети здесь ходят в Артековской форме. Своей одежды у них практически нет, ее забирают по прибытии и сдают в камеру хранения. Туда же отправляются деньги, которые родители дают детям с собой. В Артеке они не нужны, нет ни единого магазина, нет места, где их тратить. Только на экскурсиях вожатый выдает всем равную сумму на сувениры, взяв часть из этого хранилища. Уравниловка, конечно, но таковы законы здешних мест. Мне рассказывали случай, когда одна девочка из Средней Азии, дочь председателя колхоза, привезла с собой десять тысяч рублей, сумму по тем временам фантастическую, так как столько стоил хороший автомобиль. Ничего! Деньги сдали на хранение, а среднеазиатская принцесса жила среди всех на равных.

Не только пионеры, но и вожатые должны ходить в форме. Мне тоже выдали комплект: юбка выше колена голубого цвета, белая рубашка с многочисленными эмблемами, кармашками, называемая, почему-то, «шведка», пилотка, курточка, брюки и что-то еще, уже не помню и, конечно красный галстук.

Надевая форму, становишься частью, ты неотличим. Выйдешь за территорию, и по всему Крыму все знают, что ты из Артека. Вожатые, которые работают здесь давно, не узнают друг друга без формы, в цивильном. Удивительно, но в этой Артековской форме совершенно стирается возраст. Так в Кипарисном среди юных вожатых бегала такая же юная, с двумя косичками, в короткой юбке вожатая Оля. Но как-то я была поражена, увидев ее на террасе гостиницы «Скальное», где мы жили, и с трудом узнала в сорокалетней женщине в халате, с пучком на затылке, нашу Олю.

Форма, вернее ее безликость, могла сыграть и злую шутку. Однажды Шура Карпов решил пообщаться с американскими детьми. А иностранцев, кстати, тоже переодевали во все Артековское. Американские пионеры высокие, шумные. Наш Шурик решился подойти к самому маленькому из них. Похлопал по плечу со словами: «Hello, friend!». Но этот маленький был не пионер, это была пожилая женщина афроамериканка, их руководитель, из Американских коммунистов, видимо. Мог случиться дипломатический скандал. Шура Карпов был так смущен, а американцы так добродушны, так хохотали, что все обошлось.

К форме привыкаешь, и с ней жаль расставаться, когда приходит пора уезжать. Девочка из Москвы, вожатая, говорила, что пару лет назад работала в Артеке и, уезжая, выкупила форму буквально на последние деньги, так не хотелось расставаться с Артековской жизнью. А жизнь Артековская тоже полна загадочных правил и необъяснимых традиций. Тихий час здесь называется «Абсолют», от абсолютной тишины, не путайте с водкой. Пионеры строятся тройками и сами себя в них пересчитывают. Каждый день в отряде назначается новый командир, которому дают часы и лист бумаги с распорядком дня, и он, а не вожатый всех организует. Смены в Артеке не двадцать дней, как в обычном пионерском лагере, а два месяца. Если смены не летом, то значит, пионеры ходят в Артековскую школу. Но к одной традиции мы не привыкли, это когда отряд, идущий своими тройками, всем встречным выкрикивает, в зависимости от времени суток: «Всем, всем! Доброе утро! Всем, всем! Добрый день! Всем, всем! Добрый вечер!» К концу дня хотелось прятаться в кустах, лишь бы не слышать это: «Всем, всем…» Некоторым после бурной ночи было особенно тяжело, когда на больную голову, неожиданно из-за поворота раздавалось дружное и оглушительное: «Всем…!»

 

«Скальное» и его обитатели.

Если из Гурзуфа посмотреть в сторону Артека, то обязательно увидишь, примостившееся на высоком уступе скалы, белое здание. Это и есть «Скальное».

Не помню точно, сколько было этажей, но помню просторные комнаты, огромные балконы- веранды. В Скальном жили вожатые, медработники, служащие Артека и, так называемые, гости, как я понимаю сейчас, всевозможные партийные «шишки» и их дети.

Комната, в которой мы поселились, вмещала еще пять вожатых. Вернее это нас к ним подселили. Удивительно, но девочки не высказали ни малейшего недовольства, бойко передвинули кровати, составив из них замысловатые композиции, и все мы вместе прекрасно зажили. Но и это был не предел. Скоро разными неисповедимыми путями население нашей комнаты продолжило увеличиваться.

Вожатые: Лида из Житомира, Амида из Душанбе, Гражина из Вильнюса, Надя из Минска. Они пропадали в своих отрядах, то каждый день, когда была так называемая «установка», установочный период, в который из обычных детей делают Артековцев, то через день, когда пионеры их отрядов уже усваивали все, или почти все Артековские правила. Все вожатые были необыкновенно спокойны, дружелюбны, видимо сказались те годы, что они здесь работали. Вещи их были аккуратно сложены, никаких плакатов на стенах рядом с кроватью. Казалось, они в любую минуту готовы взять чемоданы и отправиться туда, куда позовет комсомол.

Самой безалаберной личностью в нашей комнате была Катя из Питера, вернее из Ленинграда, тогда этот город так назывался. Она не была обычной вожатой и не походила на остальных. Катя работала баянистом или баянисткой, не знаю как правильней.

Пышногрудая блондинка, в артековской блузке, готовой треснуть всеми пуговицами на её груди. Утром она эротично набрасывала на плечо ремень от баяна и с этим баяном ходила весь день по отрядам подыгрывать, то есть аккомпанировать, распевающим песни пионерам. Вечером после артековского отбоя у нее начиналась вторая серия. Катерина, скинув униформу, облачалась в цивильное, если так можно назвать вещи, что были на ней, или почти их отсутствие. И уходила на танцы в Гурзуф. О ее возвращении мы узнавали по бешеному цоканью каблуков. В стиле этой девушки было каждый раз убегать от особо навязчивых кавалеров. Поскольку через проходную в Артек ночью не пускали, ей приходилось перелезать через забор, вернее каменную стену, в которую кто-то предусмотрительно вцементировал несколько выступающих булыжников, образующих как бы лестницу. В какую-то из этих ночных пробежек Катеринина туфля на каблуке предательски соскользнула, и Катя ударилась о каменный забор носом. Утром мы стали свидетелями драмы «Нос». Почти как у Гоголя, но здесь Нос распухал не по дням, а по часам, водил девушку к хирургу, на рентген, даже заставил остаться вечером в Артеке и не показываться на Гурзуфских танцульках. Мало было ей расстройства, так еще буквально на другой день на пороге нашей комнаты появилась Катина мама. Картина «Не ждали» Ильи Ефимовича Репина пришла мне сразу на память. Дело в том, что за несколько дней до этого маминого явления, Катя повздорила с комендантшей Скального, из-за того, что та орала на Катю и требовала возмещения убытков в виде размокшей на дожде кровати. Кровать эту Катя забыла на балконе- террасе, куда перетащила ее в жаркую крымскую ночь, что бы засыпая, смотреть на звезды. Утром она убежала с баяном к пионерам, но тут, как назло, хлынул ливень, естественно, кровать пострадала.

Эта же комендантша, когда Катина мама позвонила поздним вечером из Питера на вахту Скального: «Позовите, пожалуйста, Катю». Ответила ей: «Её нет, шляется где-то». Сердце матери дрогнуло, и буквально через двое суток, время пути в поезде Ленинград- Симферополь, она уже стояла перед своей дочерью. Катина мама решила не подвергать себя дальнейшим волнениям и поселилась с нами в комнате. Попутно она быстро устроилась на работу нянечкой в корпус с младшими пионерами. Сказать, что она была женщиной странной, мало. Она, обожая Катерину, не давала ей житья, из чего происходили различные коллизии. Но мы прощали ей все, так как узнали, что она девочкой пережила блокаду, работала на оборонном заводе, видела неописуемо страшные вещи, смерть близких. Да, и была она женщиной доброй, заботливой, так что мы к ней быстро привыкли.

Следующей нашей соседкой стала Дина из Башкирии, которая прибыла из отпуска заменить Надю, которая в свою очередь должна была ехать заменять кого-то в ГДР на пионерской работе. Но документы какие-то никак не оформлялись, и все мы продолжали жить в одной комнате, все больше походившей на зал ожидания вокзала.

Дина привезла из Башкирии овечий сыр, сметану из овечьего молока, слоеный хлеб, необычайно вкусный, с привкусом степных трав. Продукты эти волшебным образом не портились весь тот долгий путь, что пришлось ей проехать, везя в Артек гостинцы для своих соседок. Ее отец был пастухом огромной овечьей отары, но все дети, а их было семь, получали образование. Даже самый младший восьмилетний Батыр - настоящий вундеркинд, уже победил в шахматном турнире.

Все мы так привыкли друг к другу, что казалось всю жизнь прожили вместе в этой комнате в Скальном.

Мы со Слышем, конечно, вносили свою долю сумбура в жизнь Артековских старожилов. Но это были не гулянки, не наезды родни, а наша живопись. Вместе с майками и шлепанцами мы привезли в Крым этюдники, грунтованные холсты, картон, ватман, акварель, тюбики с масляной краской всевозможных цветов, вполне алхимический набор флакончиков с пиненом, дамарным и пихтовым лаком, льняным маслом, связки кистей разной толщины и разного волоса, простые карандаши различной мягкости, уголь, сангину. Все это необходимо каждому художнику, решившему поработать на пленере. Елене через месяц отец, тоже художник, выслал посылку с теми же красками и холстами, что вызвало некоторое удивление у окружающих.

Мы писали этюды: море, закоулки Гурзуфа, горы, фрукты, оставленные на столе. Делали на бумаге углем и сангиной наброски с фигур усталых к вечеру вожатых. Вскоре вокруг наших кроватей образовался вернисаж, который с интересом рассматривался и хозяевами комнаты, и ее гостями.

Милые мои соседки, где вы сейчас? Не знаю, куда разъехались вы после того, как Артек закрылся, а главное, после того как прекратили свое существование КПСС, комсомол, да и страна в которой мы жили. Если можно было бы встретить вас, разве узнали бы мы друг друга?

 

«Банка».

Страсть к этюдам завела меня однажды в совершенно мистическое место.

Да, это действительно страсть. Чем еще объяснить, что вместо нарядов пёрли мы с собой на юг весь этот набор юного художника. Что могли проснуться ни свет, ни заря, ради того, что б запечатлеть несколькими мазками рассвет на берегу Черного моря. Что вместо романтических танцулек стояли часами на каком ни будь пригорке и писали обветшалые домики и тенистые переулки Гурзуфа или Ялты, причем, чем обветшалее тем лучше. Поймет меня лишь тот, кто так же прикрепил к этюднику подрамник с натянутым холстом, на палитру по кругу надавил красок из всех тюбиков, налил в маленькую баночку пинен или «тройчатку», смесь пинена, лака и масла, и начал это все смешивать, а затем кидать на холст с помощью кистей или мастихина. Процесс захватывающий не зависимо от результата.

Расставив этюдник на нашем балконе, я пыталась красками передать на какой-то ничтожной картонке всю красоту мира: сияющую бирюзовость моря, буйство закатного неба, огни Гурзуфа. Невыполнимая и слишком смелая задача. Иногда впадала в отчаяние, оттого, что ничего не получается. В такие моменты особенно грустно. Бросишь кисти и слушаешь доносящиеся из Гурзуфа, бесчисленные повторы «Море, море…» Антонова, а то вдруг застынешь, и дыхание перехватит от невозможного Битловского «Yesterday».

В таких вот творческих метаниях и заметила я, что под скалой, на которой громоздится наше «Скальное», есть маленькая бухта, кромка отмели, окруженная почти отвесными обрывами. Соседки мои тут же рассказали, что это место называется «Банка», и туда можно спуститься, перемахнув через каменную ограду Артека. Там есть выступающие булыжники, а затем надо спуститься вниз по тропинке, держась за металлический трос. Я хотя и не занималась альпинизмом, тотчас засобиралась в эту «Банку» на этюды, так заманчив был вид этого, как мне показалось, уютного местечка. Слышик в этот день, где-то без меня бродила и все не возвращалась, поэтому пришлось одной лезть в эту авантюру.

Если бы я пошла налегке, то еще бы ничего, но с этюдником, с холстом всё на много затруднялось. И стена предстала слишком высокой преградой, и тропинка оказалась какой-то горкой с обрыва. Держась за ржавый трос, я с воплями скатилась вниз. Бухта оказалась местом неуютным, совершенно диким и пустынным. Добавляло жути и то, что среди камней валялись рыбьи кости, перья птиц и даже птичьи черепа и скелеты. Стараясь не обращать внимания на ободранные при спуске колени, на все эти страсти вокруг, я развинтила ножки этюдника и начала писать этюд: море, камни, отвесный край скалы. Но погода стала резко меняться. Ветер, невыразимый грохот волн, который усиливался в этом амфитеатре. Уши закладывало от ударов воды о камни. Жутко стало до дрожи, до почти первобытного ужаса, но все же я быстрей- быстрей с упрямством, что раз уж дотащилась, так надо этюд дописать, замазывала бедный холст. Но дописать быстро никак не удавалось, потому как природа этого места, будто издевалась надо мной, постоянно меняясь, нагоняя необыкновенной красоты облака, поднимая волны, а то утихая. Небо только что было синим, и вдруг в миг стало красно-бардовым. И каждое изменение хотелось мне запечатлеть на холстике, вновь и вновь смешивала я краски и все переписывала и переписывала, пока не увидела, что стою в темноте и с трудом различаю краски. Чертыхаясь, складываю этюдник. Пытаюсь подняться по той же тропинке, держась одной рукой за железку, в другой руке подрамник с холстом, этюдник на плече, и конечно, безнадежно скатываюсь назад. Не помню, сколько раз я съезжала по каменисто- глинистому склону, помню только, что отчаянно пыталась сберечь мой этюд. В этом вот отчаянье, в полной темноте вижу, что с противоположной стороны вдоль обрыва, как бы по касательной идет вверх другая тропинка. Заканчивается она калиткой из металлических прутьев, выкрашенных белой краской. Находясь в «Банке», в этой ловушке, по крайней мере, три-четыре часа, я не видела ее раньше. Что это? Игра больного воображения? Как под гипнозом иду туда, понимая прекрасно, что эта дорога не приведет меня в Артек, что калитка откроет совсем другой мир…

Если вы смотрели фильмы Альфреда Хичкока, вы поймете, что испытывает юная девушка, ночью открывая белую калитку и заходя в незнакомый сад, двигаясь по дорожке и не встречая ни души. Я в отчаянье орала: «Извините, пожалуйста! Я из Артека, из Скального!» Но крики заглушал шум волн, нет, не шум, а настоящий рев. Даже саму себя я почти не слышала. Пройдя еще несколько шагов, увидела освещенную беседку, в ней стол, накрытый скатертью, на столе бутылки с вином, фрукты, цветы, кажется розы. Думаю, что все это сон, и мне снится натюрморт Константина Коровина «Вино, розы, фрукты». Страх меня обуял неописуемый. Казалось сейчас выскочит собака здоровенная и злющая, а может быть другое существо, человек, не человек. Было чувство полной ирреальности: темно, и в то же время светло от луны, или от какого-то невидимого источника света. В конце концов, я повернула назад и побежала из этого потустороннего места, и оказалась там же в «Банке» среди камней и костей. Что делать!? Сызнова полезла вверх, держась за трос, сдирая кожу на ногах. Не помню как, но буквально вмиг перемахнула стену и оказалась в Артеке. Первое, что я почувствовала, была тишина. Не было этого дикого, заглушающего все рева, слышно даже как мотыльки бьются крылышками о фонари. Что за благодать!

В Скальном мои соседки- вожатые и подруга Лена уже начали меня искать: выглядывали с балкона, кричали с обрыва. Но я, как понимаете, ничего не слышала.

Я предстала перед ними уже за полночь, с глубокими ссадинами на ногах и руках, с этюдом, отпечатавшимся на моей груди в виде монотипии с абстрактным сюжетом. На холсте была тоже полная абстракция: хаотичные мазки всех оттенков, прилипшие камешки, какие-то колючки, перья птиц, рыбья чешуя. Ничего не сохранилось от изображения, от того упоительно жуткого места, куда занесло меня мое безрассудство.

К счастью, кроме пленера нас ждало много другой работы - горы оформиловки: стенды с портретами коммунистических вождей, лозунги, плакаты с призывами к пионерии и комсомолу и многое, многое другое.

 

Дорогой Леонид Ильич.

В самые первые дни пребывания в Артеке мы все включились в эту оформительскую работу. Проект наш, как бы сейчас сказали, был креативный. Нам поручили сделать оформление комнаты- музея о пребывании Леонида Ильича Брежнева в Артеке. Конечно, уже в должности Генерального секретаря КПСС.

Множество стендов с фотографиями: пионеры дарят Леониду Ильичу цветы, пионеры показывают ему свои рисунки, пионеры поют для Леонида Ильича, танцуют для него же, ходят строем, бьют в барабаны. Центром всей этой экспозиции был огромный вогнутый внутрь стенд, на котором нам предстояло, за отсутствием большой фотографии, нарисовать портрет Леонида Ильича, делающего всем ручкой. Я была в некотором недоумении, как воплотить этот грандиозный замысел. Но наш партиец Лямин знал что делать. Маленькое фото из газеты подсунули в странный агрегат, кажется эпедиоскоп. Размытая тень Леонида Ильича появилась на белой поверхности стенда. Мне вспомнился фильм незабвенного Леонида Гайдая «Двенадцать стульев», тот, что снимался в ставшем мне сейчас родным городе Рыбинске. Тень Кисы Воробьянинова витала над нами, и хотелось, вслед за Остапом, спросить того же Володю Лямина, умеет ли он рисовать. Но годы обучения на художественно-графическом факультете не прошли для нас даром, Леонид Ильич получился как живой. К сожалению, нашим творениям не суждено было просуществовать долго. Буквально через четыре месяца, в ноябре этого же года, Брежнев скончался.

В следующий сезон, приехавшие на смену нам художники закрасили и Леонида Ильича, и пионеров бегущих к нему навстречу. Так готовилось место для новых вождей.

 

Музей.

Скорее всего, экспонаты этого музея пережили смену вождей, распад Советского Союза и другие катаклизмы. По крайней мере, хотелось бы в это верить, столь интересно и необычно было все, что мы там увидели.

Само здание музея необыкновенно красиво, изящно, похоже на сказочный дворец. Сейчас не вспомню точно, как оно выглядело во всех подробностях, но всюду было впечатление ажурной резьбы, легкого изящества стиля «модерн». К музею вели мраморные дорожки, по бокам целые поля цветущих роз. Интерьер музея начинался с просторного вестибюля и мраморной лестницы с мраморными перилами. Поднимаясь, мы со Слышиком увидели, что перила не просто перила, а гроздья, листья, ветви винограда, выполненные с иллюзорной точностью, гладкие и теплые на ощупь.

Таинственные залы с колоннами, а между колонн витрины, стенды, рассказывающие об истории Артека. Но самыми примечательными экспонатами были подарки Артеку от различных делегаций. Флаги, кубки, вазы, скульптуры, картины… Поднимешь голову, а под потолком гигантские воздушные змеи в виде драконов с горящими хрустальными глазами и шелковыми хвостами, самых невероятных расцветок.

Елене Слышевой, а здесь в музее мы не называли ее Слышик, так как она была принята на работу, как младший научный сотрудник, поручили оформить витрину с весьма петровским названием - «Все флаги в гости к нам». Выдали ей несколько вместительных коробок с экспонатами. Чего там только не было: флаги, вымпелы, значки, футболки, кепки, шляпки, галстуки. Все с символикой детских прокоммунистических организаций. Естественно, мы не удержались и начали все это примерять: футболки с портретами африканских вождей, яркие майки с невероятными символами, галстуки всех цветов и размеров. Особенно нас удивили зеленые галстуки размером с покрывало, вероятно, их одевали, как паранджу. Во всех этих одеяниях мы, смеясь, устроили дефиле вдоль стеклянных витрин и как-то незаметно забрели в небольшой, будто скрытый от случайных посетителей, зал. С картин, развешанных на стенах этого потаенного зала, на нас смотрел Иосиф Виссарионович. Картины в золотых рамах, были написаны добротно в стиле соцреализма. На них дети дарили Сталину цветы, несли его портрет, пели для вождя, танцевали, играли в горны и били в барабаны. Во всем этом было что-то мистическое, жутковатое. Мы тогда уже многое знали о сталинских репрессиях, знали о трагической судьбе наших родственников, которые в эти годы пострадали. Но нам казалось, что все это так далеко в прошлом. В коммунистическую, пионерскую символику мы скорее играли, не воспринимая ее серьезно, и тут вдруг увидели, как все близко. Холодок пробежал при мысли, что с нами может быть за все наши шуточки и анекдотики.

Но время очень быстро все изменяло. Не за горами была Горбачевская гласность, а за ней и ГКЧП, и развал Советского Союза, затем эпоха Ельцина и реформы Гайдара. Хотя, есть у меня такое ощущение, что Иосиф Виссарионович до сих пор за нами приглядывает.

 

Дети Палестины.

Дружба народов в Артеке понятие не абстрактное. В каждую смену здесь можно встретить детей из других стран, детей всех рас. Вспоминаю, кто был во время нашей смены.

Конечно американцы - непосредственные и жизнерадостные. Они постоянно занимались спортом: бегали вдоль набережной, играли в настольный теннис, бадминтон, волейбол. Казалось, что здесь собрался Американский олимпийский резерв. Из Французской делегации помню двух худеньких мальчиков, ходивших обнявшись. Наших вожатых они просвещали на тему, что гомосексуальные отношения во Франции законом не запрещены. Дети из Конго – спокойные, послушные, изящные, как статуэтки из черного дерева. Мальчики с гладкими, остриженными головами. Девочки со странными прическами. Они расчесывали свои волосы палочками из африканского дерева, вернее разделяли их на сегменты, скручивали канатики и закрепляли их золотыми бусинами. Фантастически красиво и необычно.

Но более всех запомнились мне дети, приехавшие в Артек из Палестины. Их вывезли из зоны конфликта, из под бомб. Некоторые были ранены и лечились в Артековской больнице. Они все поразили нас своей красотой и, какой-то неуправляемостью. В Артековских палатах они сразу развесили портреты Ясира Арафата. Вместо красных галстуков на них были платки с вытканной черной клеткой по белому фону с черно- белыми кистями. По ночам они постоянно куда-то сбегали. В мирной Артековской тишине был слышен их топот, крики наших вожатых и отчаянные призывы девушек- переводчиц. Палестинские дети то намеревались купаться ночью в море, то залезть ночью на Аюдаг, то еще что-то. Слушались они только руководителя своей делегации, серьезного мужчину в годах. Одного его слова было достаточно, что бы их угомонить.

Был еще эпизод, запавший мне в память. На огромном Артековском стадионе проходил спортивный праздник. От каждого лагеря, от каждой делегации должны были бежать команды. Забег - круг по стадиону. Даже меня, совершенно неспортивную художницу одели в тренировочный костюм и вперёд! Первый круг бежали вожатые, я среди них. Не последняя, слава Богу, дотянула до финиша. Второй забег - дети. И вот из этой группы детей буквально на старте вырвался вперед невысокий худенький мальчик- палестинец. Он бежал с первых минут на пределе своих сил, с восторгом видя, что всех обгоняет. Но каждый, кто хоть чуть-чуть занимался спортом, знает, что силы надо распределять на весь забег, а рвануть уже на финише. На середине трассы все постепенно начали обходить маленького палестинца. Но он не хотел сдаваться, из последних сил пытался всех обогнать, даже кричал от отчаянья. Когда он стал хвататься за грудь и задыхаться, его земляки с трибуны закричали, что бы он остановился. Но нет, этот мальчик не мог сдаться. Чуть ли не ползком он дошел до финиша. Лег на землю и плакал от боли и обиды, что был первый, а стал последний. Подоспевшие медики уносили его на носилках, а весь стадион аплодировал его упорству и воле к победе.

 

«Всюду жизнь».

Мне больно, когда слышу, что Артек закрывается, что он опустел, и в нем нет жизни. В то лето, что довелось мне там работать, жизнь в Артеке кипела.

В основном Артек населяют дети. Они живут и в красивых современных зданиях, и в старинных особняках, а иногда в «бочках». Это такие домики со скругленной крышей, на несколько человек. Вожатые живут кто где. Некоторые в специальных гостиницах для персонала, а кто и рядом со своим отрядом в небольшой вожатской. В такой комнатке с двухъярусной кроватью жили наши коллеги по оформительскому цеху Ольга Трусова и Ира Опанова. Когда к Ольге приехал Юра - жених из Москвы, они зажили там втроем. Иногда и мы со Слышем оставались у них, когда лень было ночью переться в Скальное. В первую ночевку мы с Леной чуть не свалились со второго яруса, когда в семь утра раздалась бодрая пионерская песня. У самого окна располагался репродуктор и с нечеловеческой мощью орал. «Всегда играет только семь. Скоро заглохнет», - промямлили хозяева сквозь сон. Когда заиграла восьмая бодрящая композиция, все хором заорали: «Убьем радиста!» Но все остались живы, так как народ здесь в Артеке мирный.

Стоит походить по окрестностям и оглядеться, замечаешь, что всюду, даже в самых казалось, непригодных для обитания местах, тоже живут люди. В хозяйственных пристройках к кухне и в изоляторе медпункта. Мы познакомились с двумя парнишками, которые работали спасателями на Артековском пляже, здесь же на пляже в будке со спасательными кругами они и жили. Спускаясь как-то с вершины склона к морю по бесконечной мраморной лестнице, увидела, что сбоку под лестницей открывается дверь. Я, конечно, потом подошла и с любопытством заглянула внутрь. Оказалось, что здесь в комнатке под лестницей обитал замечательный старик- сапожник. У него были роскошные седые усы, фартук из кожи, а в руках молоточек. Вся комната была завалена сандалиями, ботинками, а вдоль стены висели инструменты. Старик чинил обувь всем, кто ее приносил, причем не брал за это денег, видимо в Артеке уже были элементы коммунизма.

Как уже сказала, сама я жила в Скальном. Но там я скорее ночевала, а вот обитала по большей части в художественной мастерской. Это, конечно, громко сказано: «художественная мастерская», скорее дощатый сарай. Вернее - задник сцены, небольшое пространство между экраном и стеной. Дверь из этой коморки Папы Карла выходила прямо на сцену. Каждый вечер на этой сцене перед, сидящими амфитеатром пионерами и вожатыми лагеря Кипарисный, проходили концерты, встречи с писателями, артистами и режиссерами. Если у меня была срочная работа по изготовлению всяких стендов и плакатов с деяниями комсомола и пионерии, то мне приходилось, будто в заточении рисовать и слушать все из-за экрана. Иногда мне хотелось выйти посредине действия, но мое появление могло испортить концерт, да и напугать выступающих. Эдакое приведение с кисточкой в руках!

Ох, немало я всего прослушала, только по звукам, доносящимся из-за стены, догадываясь о происходящем. Помню концерт Владимира Шаинского, на котором он, и весь лагерь Кипарисный хором пели: «Пусть бегут неуклюже», «Вместе весело шагать». Но с особым упоением - совсем не пионерское: «Обручальное кольцо». Топот, хлопанье и грохот передвигаемого по сцене рояля, причем, рояль двигал сам маэстро. В общем, концерт такой, что баночки с красками в моей мастерской подпрыгивали.

Вспоминаю сейчас, что так же в застенках слушала выступление перед пионерами режиссера Романа Балаяна. Дети шутили, задавали глупые вопросы. Тогда я совсем не знала этого режиссера и вместе с ехидными пионерами подсмеивалась над односложными ответами Романа Гургеновича, да еще произносимыми таким мрачным голосом, будто выступал он не перед детьми, а перед какой-то комиссией, которая его фильм не приняла. Много позже посмотрела я и «Полеты во сне и на яву» с великолепным Олегом Янковским, и «Храни меня мой талисман», и «Леди Макбет Мценского уезда». Но тогда неизвестный мне Балаян грустно и задумчиво представлял, как он говорил, детский фильм «Каштанка». Как только погас свет, я, наконец, выбралась из засады, и посмотрела фильм, который действительно был и грустный, и задумчивый. Потом уже в Артековской столовой, за соседним столиком, увидела того, почитательницей чьего таланта являюсь по сей день. До сих пор жалею, что не попросила автограф.

В Артеке так много людей, так много событий и впечатлений, что живую природу воспринимаешь не сразу. Постепенно, день за днем видишь, распознаешь все новые растения, насекомых, птиц, другую живность.

На перила балкона в Скальном каждое утро садилась морская чайка. Причем, как мне казалось, это была одна и та же птица с большим клювом и гигантским размахом крыльев. Кинешь ей кусок булки - схватит и улетит. А нет, так в отместку нагадит по всему балкону.

Место, где мы жили, Скальное, действительно будто высекалось из скалы, где гора составляет единое целое с этим удивительным зданием. И, конечно, всякая живность появлялась, будто выползая из-под камней в самых неожиданных местах. Черные мохнатые мокрицы, все называли их склопендрии, ползали на лестничных площадках, юркие ящерицы шныряли повсюду. Однажды, спускаясь по лестнице Скального, у самого выхода задумываюсь, наступить или не стоит на поливочный шланг, тут шланг зашевелился и уполз в разлом между ступеней. Не помня себя, с визгом я неслась до самого моря, прыгнула в воду прямо в одежде, и хотя там, в воде плавали ненавистные мне медузы, все же это было лучше, чем змеи.

На «Костровой» в Прибрежном, в залах музея, где мы ваяли стенды с Леонидом Ильичем, в огромные раскрытые окна постоянно влетали бабочки, мотыльки, кузнечики. Однажды, каким то образом, заполз огромный зеленый богомол. Лариса, в наступившем перед свадьбой приступе садизма, всех их насаживала на иглу. Хотела сделать коллекцию, вероятно в назидание будущему мужу. Но часто за ночь, какая-то другая живность их, бедолаг, успевала съедать, оставляя вокруг иглы симметрично лежащие хитиновые лапки и клешни, обрывки крылышек. Таковы законы природы: кто-то кого-то и что-то все время ест. И мы здесь совсем не исключение.

 

Вкус Крыма.

Мы со Слышем, как малые дети, хотя нам было уже по девятнадцать, пробовали все на вкус. Первые дни есть совсем не могли, стояла жара градусов 37 по Цельсию. Скажите, не так уж и жарко, но мы приехали из средней полосы, где лили дожди, и все, даже в июле ходили в плащах.

Есть не хотелось, но я питалась странным продуктом под названием ацидофилин, он продавался в магазинчиках за Артековской оградой. Лена могла есть только фруктовое мороженое и запивать его минералкой. Но через неделю мы адаптировались, нас поставили на довольствие в Артековской столовке и кормили четыре раза в день вместе с пионерами и вожатыми. Мы уплетали все, ведь меню в Артеке тех лет было сродни ресторанному. Всё чрезвычайно вкусно, но к концу месяца все же казалось, как-то однообразно.

Не знаю, что нами двигало, скорее любопытство, а не голод, но при каждом удобном случае мы что-то тащили в рот. Однажды проходя мимо здания Дирекции Артека, видим, как милая девушка собирает с мохнатых кактусов ярко-розовые плоды, похожие на колбаски. Мы с любопытством за всем этим наблюдали, потом узнали, что девушка биолог, а плоды съедобны и даже полезны. «Хотите - попробуйте». Конечно, хотим! Розовые колбаски на вкус были похожи на крыжовник. Мы их набрали в ладони, идем, жуем. Но самое интересное было впереди. Если вы когда-либо трогали мохнатые, похожие на валенки кактусы, вы поймете меня. Собрать плоды, не прикоснувшись к этим иглам невозможно. Мягкие иглы коварны и впиваются в кожу, как ворсинки стекловаты, при этом еще и выделяя яд. В тот миг, как скрылась из виду кактусовая поляна, мы почувствовали, что руки, лицо, рот, все в этих ворсинках, все неимоверно жжет. Только сейчас мы поняли, почему биолог была в перчатках и резиновых сапогах.

Отплеваться и отмыться от кактусовых игл удалось только на третий день. Тут настало такое блаженство! Мы в те годы еще не читали Карлоса Кастанеду и не знали о просветлении, наступающем после поедания кактусов.

Этот случай не научил нас. Как-то мы наелись горького миндаля. Так, не до сильного, а всего лишь до легкого отравления. Хотя вкус должен был бы нас насторожить.

Клянемся с Леной друг другу, что будем есть только то, что на сто процентов съедобно. И буквально через день на набережной Лазурного, видим, как садовник собирает и пробует на вкус ягоды желтой рябины. Ну, конечно, и нам надо! Спрашиваем, можно ли это есть. Садовник, очень добродушный мужчина, наклоняет нам ветки. «Угощайтесь!» Желтая рябина крупная, ягоды, как янтарь, аж просвечивают. Сочные, на вкус медово- терпкие. То, что было потом опять, как дурной сон. Сначала не чувствуешь, но потом горло сдавливает вяжущее вещество, содержащееся, вероятно во всех сортах рябины, но в желтой как-то особенно. В какой-то момент даже дышать стало невозможно. Под удивленным взором садовника мы резко рванули на газон в сторону поливочных фонтанчиков и припали к ним, отпаиваясь совсем не питьевой водой. Думаете, мы после этого остановились? Нет, конечно. Следующим нашим экспериментом было тисовое дерево.

Ветви его нависали над оградой Артека, спускались к самому тротуару. Мы много раз проходили под ним, мотаясь туда сюда из Морского или Прибрежного в Кипарисный и обратно. В тот день мы увидели под деревом парня. По всему - московский хиппи. Собирает плоды в стеклянную банку. Нам, конечно, интересно, что и зачем. Этот интеллигентный хиппи нам все научно рассказывает и о том, какая это разновидность тиса, и его лекарственные свойства. Показывает плод, бледно розовый, похожий на каплю, снизу с полусферической вмятиной. Мы стояли, как под гипнозом и слушали, пока друзья нас не позвали. На обратном пути мы никого не увидели под загадочным деревом, ни хиппи, ни стеклянной банки. Но, подняв головы, заметили, что плоды еще есть, забрались на парапет и начали их дегустировать. Вкус странный, вернее отсутствие вкуса, легкий привкус. Нашу вполне научную дегустацию прервали ребята- вожатые из Артека. Мы все узнавали друг друга по униформе. «Эй, вы что делаете? Умереть хотите? Это же ядовитое дерево, ядовитый тис!» И еще что-то в этом духе. Мы со Слышем молча смотрим друг на друга, молча слезаем с каменной ограды, молча идем все дорогу до Скального. Так же, не говоря ни слова, ложимся в свои кровати и ждем. Не знаю, чего мы ждали: признаков отравления или летального исхода, но прошел час, другой, третий, а ничего. Мы потихоньку начали болтать, делая всякие предположения, кто над нами подшутил: вожатые или этот с банкой? И кстати куда он делся? Теряемся в догадках и хохочем. На этот раз кроме психологического стресса никаких последствий.

Вкус Крыма, конечно, это и вполне что-то съедобное.

Часто попробовать что-то на вкус нас провоцировали наши занятия живописью. Только расставишь этюдник в каком ни будь гурзуфском переулке и начнешь писать этюд с видом на живописный домик с деревянным балкончиком и открытой террасой, как начинают доноситься умопомрачительные запахи. Потому как, это не просто домик, а ресторанчик, и там жарят шашлыки и запекают фаршированные перцы, и что-то еще вкуснейшее варят. И пусть в Артеке мы совершенно не голодали, устоять не могли и со свежим этюдом в руках, бежали отведать это великолепие.

Кроме того, две юные особы с палитрами и кистями в руках, пишущие пейзажи, конечно, привлекали внимание окружающих. Особенно донимали нас особи мужского пола не обремененные семьей. Ежеминутно появлялись они перед нами, закрывая собою весь вид и произнося сакраментальную фразу: «Девчонки, нарисуйте меня». Потом начинали нас куда ни будь звать: выпить, на танцы, замуж, но почему то никогда не звали где-то поесть. Хотя на предложение поесть мы бы возможно согласились. Некоторые с интересом разглядывали наши этюдники на складных ножках: «Какой удобный столик! И место есть внутри под закуску!»

Пытаясь скрыться от назойливых зрителей, мы забирались в самые невероятные места. Однажды оказались на крыше ангара, стоящего прямо в море. Перебрались по хлипким доскам, причем с этюдниками и холстами в руках, да еще и с литровой бутылкой черного стекла, наполненной местным вином «Солнце в бокале». Это вино, красное, терпкое, почти закипающее на жаре, ударяло в голову и оставляло во рту долгий вкус чего-то запретного. Тут же в стиле Винсента Ван Гога мы написали «Вид причала в жаркий день. Гурзуф», хотя конечно шедеврам Ван Гога предшествовало не крымское вино, а французский абсент.

Продолжая наш пленер, мы уходили все дальше и дальше, стараясь объять необъятную красоту Крыма. Многие художники до нас воплощали ее в своих произведениях, мы тут были совсем не первооткрыватели. Иван Айвазовский, Федор Васильев, Константин Коровин. Уже много позже узнала я о поэте, художнике, философе Максимилиане Волошине, увидела его акварели с видами Крыма. Мне кажется, что именно ему, в этих отрешенных от действительности листах, созданных им в «Окаянные дни» гражданской войны и первых лет советской власти, удалось воспроизвести умиротворяющую, фантастическую красоту этого полуострова.

В конце августа отправились мы с Леной на этюды к подножию Аюдага. Мы до этого рисовали гору издалека и ужасно хотели посмотреть ее вблизи. Добраться до горы- Медведя не так уж просто. От Скального очень далеко. Надо пройти всю территорию Артека и подойти к краю горы, вернее, ее боку. Затем спускаться по узким тропинкам с осыпающейся под ногами горной породой, похожей на слоеный пирог.

У самого подножия горы на берегу, будто кто-то собирал и разбрасывал огромные камни. Круглые или похожие на пирамиды и кубы, иногда напоминающие гигантские каменные столы, невероятных форм и размеров. Место совершенно пустынное, даже дикое, но не то, что напугавшая меня до полусмерти «Банка». Здесь было необыкновенно величественно и спокойно.

Находясь среди такой красоты, часто не можешь сразу выбрать, что зарисовать, не решишься никак начать этюд, боясь, что никакой рисунок, никакой цвет не передаст этого величия. Так мы и пребывали весь день в раздумьях лежа на плоских камнях. Потом увидели настоящую идиллию: супружескую пару, как говорится, в годах. Он в ластах, с маской и трубкой ловил мидии. Она их готовила на костре. Это была такая чудесная картина, а мы такие голодные! И когда нас пригласили попробовать то, что они приготовили, мы не отказались. Первый раз в жизни я ела мидии. До недавнего времени морепродукты вызывали во мне отвращение. Но тут: копченые на прутиках, жареные с помидорами, свежие в уксусе. Раньше я ни за что не стала бы это есть, но здесь, среди этого дикого пейзажа, не только съела за милую душу, да еще и, надев водолазную маску, поплыла собирать с камней под водой раковины для нашего Аюдагового пиршества.

О Крым! Благодатный и гостеприимный, всегда ты припасал нам какое-то лакомство. В награду за то, что мы так долго поднимались с этюдниками вверх по тропинкам, минуя улочки Гурзуфа, перед нами вдруг представало дерево с переспелыми плодами, похожими на луковки. Плоды эти внутри зернистые и сладкие, источающие медовый сок. Мы потом узнали, что эти луковки - инжир или фига, кто как называет.

Однажды мы набрели на виноградник. Вернее забор, его окружающий. Виноград так разросся, что перекинул свои ветви и листья через сетку изгороди, спелые гроздья свисали наружу. Я и Слышик расставили этюдники, а сами стали потихоньку эти гроздья таскать. Вдруг видим, идет высоченный мужчина в плащ- палатке с ружьем и направляется прямиком к нам. Мы в ужасе, что нас пристрелят за воровство, пакеты с оторванным от изгороди виноградом сунули под этюдники и стоим, ни живы, ни мертвы, пишем этюд - вид на море с вершины горы. Человек с ружьем подошел, молча постоял за нашими спинами, посмотрел, что это мы тут делаем и, не говоря ни слова, ушел. Только мы вздохнули, как он возвращается и, что бы вы думали, несет нам в обеих руках огромные гроздья винограда. От страха мы даже «спасибо» не смогли вымолвить. Человек с ружьем сказал: «Кушайте!», и скрылся. Нет, никогда я не видела столь огромных, спрессованных в многогранники виноградин, не ощущала столь божественного вкуса этих прозрачно- золотых ягод.

Через пару лет, когда в Крым приехали наши друзья, они рассказали, что повсюду виноградники начали вырубать, закрывать винные магазинчики. Крымское виноградное вино стало исчезать. Так происходила Горбачевско- Лигачевская антиалкогольная компания. Надеюсь, что тот памятный мне виноградник уцелел, что Человек с ружьем отстоял его от варварской порубки.

 

Мои пионеры.

Постоянной вожатой в Артеке я не работала, но часто заменяла Лиду в ее отряде, так как она преподавала в Артековской школе. По специальности Лида была учителем математики, причем с особой квалификацией: «математика на украинском языке». Она уверяла нас, что там есть существенные отличия от русского.

Мой отряд – дети двенадцати, тринадцати лет. Большинство детей из Москвы. Но были и из других мест.

Артек предъявляет свои требования ко всем без исключения, независимо от того, какими путями попал ты в этот особенный пионерский лагерь. Один мальчик, откровенно говорил, что путевку в Артек ему родители купили, он совсем не пионерский активист, да и неужели здесь все такие активисты. На что ему предложили собрать вещи и отправиться домой. Конечно, до этого не дошло, он быстро усвоил Артековские законы. Но был в моем отряде случай, когда ребенка все же пришлось отправлять на родину. Мальчика из Узбекистана звали Учкун. Он почти не говорил по-русски, не понимал, куда он попал и что от него требуют, все время просился домой. На вопросы, задаваемые через вожатых знающих узбекский язык, зачем приехал в Артек, он отвечал со слезами, что: «Хлопок собирали, потом мама чемодан собрала и посадила в автобус». Видимо там, в далеком Узбекистане произошла нестыковка какая-то, и вместо обкомовского дитя приехал мальчик из самой простой, вероятно, нищей семьи. После телефонных звонков сделанных на родину маленького Учкуна, за ним в Артек приехал солидный партийный работник этой республики и забрал незадачливого собирателя хлопка домой.

Кроме этого исключения, дети моего отряда были очень ответственные, иногда, правда, из-за излишнего усердия, попадающие в смешные ситуации. Так на экскурсии в местечке Алупка, у подножия горы Ай-Петри, во время посещения Воронцовского Дворца, мои пионеры в начале экскурсии вместо того, что бы надеть музейные тапочки поверх своей обуви, сняли свои сандалеты и аккуратно составили их под скамейки в раздевалке. Пройдя по всем залам великолепного дворца, налюбовавшись интерьерами царской эпохи, выслушав все истории из уст молоденькой девушки экскурсовода, мы оказываемся в последнем зале. Дети мои снимают музейные тапочки и стоят босиком. Планировка Дворца и экскурсионный маршрут таков, что вход и выход находятся в разных крыльях здания. Экскурсовод наш в ужасе, мы галопом бежим за ней в обратном направлении через все эти залы, в которых только что стояли по часу перед каждым экспонатом, мимо всех шедевров, мимо удивленных экскурсантов, за нашими драгоценными, видавшими виды сандалиями и шлепанцами.

Часто на экскурсиях дежурный командир отряда пугал меня, постоянно пересчитывая «тройки», прибегал с криком: «Одного не хватает! Кто-то потерялся!» Я, чуть не падая в обморок, начинала поиски, на что другие вожатые спокойно мне говорили: «Успокойся, никто не потерялся. Он себя забыл сосчитать». Они всегда были правы, так оно и было.

Вожатый, работающий в отряде целый день неотрывно с пионерами. От подъема до отбоя и даже после. В столовой отряд сидит за длинным столом во главе которого - вожатый. Самым большим наказанием для отряда за какую-то провинность - это если вожатый не сядет с ними за один стол в Артековской столовой и уйдет за стол персонала.

Тогда в эти, казалось, безоблачные советские годы, мы, вожатые, вдруг столкнулись с неким протестом. Репетировали праздник «Пятнадцать республик - пятнадцать сестер». Пионеры должны были выходить друг за другом на Костровую площадь с флагами союзных советских республик. Вдруг один из наших пионеров с Украинским флагом в руках, забастовал. «Я не пойду за этим!» - выкрикнул он, показывая на мальчика- эстонца со знаменем прибалтийской республики. На вопросы: «Почему, что случилось?» Ответ: «Их республика позже вступила в Советский Союз! А моя Украина- первая после РСФСР!» Мы просто растерялись, нам тогда казалось, это не имеет никакого значения, что все мы одна страна, как одна семья, и так будет всегда. Как мы ошибались. Советскому Союзу оставалось жить всего девять лет. И как это символично, что первыми из него вышли как раз прибалтийские республики.

Детей из Украины, своих пионеров я вспомнила, когда в 1986 году, уже работая в средней школе в Ярославской области, вдруг увидела в разных классах новеньких учеников, робких, испуганных детей с украинским акцентом. После Чернобыльской аварии перепуганные родители вывозили своих детей к родственникам в другие регионы страны, пряча их от последствий этой страшной катастрофы.

Пионеры из моего отряда записывали мне в блокнот свои адреса, приглашали приехать. Особенно звали меня в гости две небесной красоты девочки- армянки. Зная, что я постоянно рисую, Рузанна говорила мне: «Приезжайте к нам в Нагорный Карабах. Там очень красивые горы. Мы будем Вам очень рады. У нас все-все добрые люди, и очень- очень спокойно». Впервые от них я узнала, что существует такая республика - Нагорный Карабах в составе Азербайджана, и думала, а почему бы не съездить туда на пленер. Но буквально через три года там началась война, которая длится до сих пор. Где вы мои пионерки, мои девочки? Надеюсь, война не коснулась вас, хотя возможно ли это?

Сколько чудесных дней прожили мы все вместе, сколько незабываемых событий! Парад кораблей в День Военно-Морского Флота, на который мы смотрели с Севастопольской набережной. Всюду флаги, оркестр играет военные марши, а мои пионеры орут от восторга, забывая отдавать пионерский салют проходящим кораблям, как учило нас Артековское начальство.

В другой день в Музее - «Панорама «Оборона Севастополя»» мы столпились на смотровой площадке и всё крутились вокруг своей оси, всматривались, пытаясь отличить картину от бутафории. Выглядывали, просовывая головы в овальные окошечки на лестнице. Дай нам волю, мы бы в саму панораму влезли.

А однажды мы упросили водителя автобуса остановиться перед горой, в которой были видны галереи пещер, будто окна. Нам сказали, что это, так называемый «Татарский город». Самые отчаянные из моих пионеров рванули на гору посмотреть вблизи на эти пещеры. Я бежала за ними отговаривая, зная, как обманчива перспектива, и то, что кажется близким, оказывается на значительном удалении. Обернулась, а весь мой отряд взбирается вслед за нами. В этот день мы опоздали на Артековский обед, за что был мне выговор. Но дети мои были в восторге, потому как, что сравнится с минутами необыкновенного счастья, когда стоишь на вершине, пусть невысокой, но на которую ты, себя преодолевая, взобрался, не отстал от товарищей. Среди древних камней, в таинственных пещерах нашли мы наполненные дождевой водой каменные колодцы, сводчатые галереи и вездесущие надписи «здесь был Вася».

 

Долгое прощание.

В конце сентября закончилась смена. Я и мои пионеры становились в круг, положив руки, друг другу на плечи, пели Артековские песни. И все мы рыдали, пока, наконец, автобусы не увезли детей в Симферополь.

Жизнь вожатых в Артеке резко делится на две составляющие. Жизнь в период пионерской смены и то, что называют «пересменок». Этот короткий временной отрезок, пять-семь дней, все меняет в Артеке. Некоторые вожатые одевают что-то из обычной одежды. Устраиваются вечеринки с выпивкой, часто вполне официально, с тостами произносимыми директором лагеря, причем, со спиртным, купленным на профсоюзные деньги. Молодые люди и девушки, будто очнувшись, начинают флиртовать друг с другом. Во время смены, когда кругом дети, существует неофициальный сухой закон, а на любовные глупости просто не хватает сил. В пересменок вожатые разными группами уходят в походы по окрестностям Артека в Крымские горы. Некоторые уезжали на экскурсии по музеям в Ленинград и в Москву. В разгар этого пересменка я и Лена тоже засобирались на учебу в родной институт. Занятия по нашим данным должны были начаться первого октября.

Здесь в Артеке ничто не напоминало осень, хотя был конец сентября. Жаркие дни, цветение, теплое море, только меньше стало отдыхающих в Гурзуфе, исчезли очереди в кафешках и столовках. И мы с Леной часто забегали выпить чашечку кофе в маленькую кофейню на центральной улочке Гурзуфа. Уезжать не хотелось, тем более что директор лагеря уговаривал меня остаться поработать, и для этого перевестись с дневного отделения факультета в институте на заочный. Но одно дело вот так отработать в Артеке смену и уехать, а другое жить и работать здесь долгие годы. Я видела эту неустроенность и неприкаянность вожатых, годами обитающих в общаге, без всякой перспективы создать семью и жить в каком бы то ни было отдельном жилище. Нет! В институт, в Кострому, на художественный факультет, выставить на просмотре все этюды, что были написаны в Крыму. В Крыму, где кажется все создано для того, что бы запечатлеть красоту его в живописи.

С вожатыми еду в Симферополь встречать новых пионеров. Из окна автобуса любуюсь пейзажем, мысленно намечаю себе новые места для пленера. Думаю, что уезжаю не надолго и вернусь уже в следующем году. И билет на поезд Симферополь- Москва был куплен сразу без всякой очереди, и отправление уже через час. И попрощалась я с моими дорогими Артековскими друзьями слишком быстро. И всю дорогу я умудрилась проспать на второй полке в плацкартном вагоне. Поэтому как-то для себя неожиданно оказалась в Москве, где холод, дождь, все серое, после Крымского буйства цвета, будто выцветшее. Все слишком быстро, как в ускоренной съемке.

Alma mater встретила нас неласково. Всех, кто пытался уклониться от колхоза, грозились отчислить из института. Спасли нас только положительные отзывы и характеристики из Артека, да еще заверенные всяческими КПСС-овскими печатями. Но окончательно отвертеться от колхозной барщины не удалось. Занятия с первого октября перенесли на пятнадцатое, и всех студентов отправили в колхоз, на картошку.

Золотистый крымский загар мой скрылся под свитерами, куртками, джинсами, резиновыми сапогами. Вскоре, стоя на промерзлом комбайне, сортируя картошку от комьев грязи, и сама этой грязью покрываясь, окоченевая, думаю, что весь этот Крым, Артек, Черное море мне приснились. На самом деле я здесь, в Костромской деревне, торчу всю свою жизнь и уже потихоньку схожу с ума.

В Крым и в Артек я больше не смогла приехать. Слишком много всяких событий было и у меня в жизни, и в судьбе той страны, которую мы называли Советский Союз. Артек остался только воспоминанием, той мечтой куда стремилось, да и сейчас стремится мое сердце. Памятью о тех чудесных днях стали этюды и рисунки, что уцелели при многочисленных переездах. Смотрю, где-то они пожухли, где-то трещинки в грунте и отваливается краска, но слышится мне шум волн, грезится запах моря, южных растений, и я уже там, в Крыму.

 

 

Рыбинск 2009г. Калинина (Лунькова) Ольга.

 

 

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента




 
Новое