Проза пионера

Аполлон Сергеич Залихватский

Алексей Козлов Алексей Козлов
3
( 2 голоса )
1 апреля в 23:27
 
***
 
Пожалуй, мало кто так любил балет, как Аполлон Сергеич Залихватский. Только здесь, в Большом, в ложе первого яруса, был ему гарантирован и почти на целых три часа абсолютный покой от сидящей подле него супруги Марьи Дмитриевны, в девичестве Мясоедовой, и ее ежеминутных нападок. Только здесь мог он предаваться сладчайшей дреме и представлять себя генералом на балу в честь девицы Н-ской, где он мирно посапывал в дальнем углу, где ему подносили рюмку ледяной водки и жирный масленок, где шуршали кринолином юбки и девица Н-ская готовилась исполнить первый танец. Марья Дмитриевна пухла от злобы, наливала кровью глаза и метала из-под тяжелых бровей хищные взгляды по ляжкам танцоров, и готовила колкости на антракт и дорогу до дома
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский не любил Петербург – Петербург слишком сквозил, слишком продуваемый, слишком простреливаемый был ему Петербург, бил, пробивал его Петербург насквозь. Аполлон Сергеич уже с четверть часа уныло смотрел в самое дуло Литейному проспекту и думал, как хорошо было бы взять и ни с того ни с сего дать какому-нибудь ваньке или матросу в самую морду. Аполлон Сергеич раскачивался на пятках и представлял себе, как на побитой морде лезли бы в чернильную ночь из орбит изумленные овечьи глаза и как бы удирал он с Литейного, покуда слетала с той морды овечность, и как бы несся он по скользким полувымерзшим лужам в своих новых галошах, купленных Марьей Дмитриевной ему в подарок. Аполлон Сергеич стоял и тихо выл на ветру от тоски
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский поддел серебряной вилкой желтый, живой, жаром дышащий блин и распластал его перед собой на гарднеровской фарфоровой тарелке. Он помедлил, перекрестил блинный круг каплями топленого масла, бросил по центру две горстки икры и вздохнул
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский запустил нос во влажную гроздь сирени и зажмурился от удовольствия. В памяти его замелькали разбросанные на маменькином туалетном столике цветные пузырьки с ядом. В доме хлопнули ставни, и тяжело повисшая на подоконнике Марья Дмитриевна срочно потребовала Аполлон Сергеича в дом полдничать. Аполлон Сергеич вздрогнул, отнял голову от лопающегося, кипящего соками куста и, преисполненный коварства, засеменил к крыльцу
 
***
 
«Я приказываю, я по своему супружескому праву повелеваю вам остановиться!» – кричал возбужденный донельзя Аполлон Сергеич Залихватский и опускал свой сухой кулачок на расшитую драконами скатерть. Марья Дмитриевна, задумавшая выбросить из мужниного кабинета старый ухабистый диван с пробившейся из-под обшивки пружиной, равнодушно взирала на вены, вспухающие у висков Аполлона Сергеича, и, прикидывая что-то в уме, пускала из начищенного самовара тугую струю кипятка. Она поморщилась, распорядилась выдать мужу двести грамм водки и принялась шумно тянуть чай с блюдца
 
***
 
В кабинете Аполлон Сергеича Залихватского было натоплено до звона в висках. Аполлон Сергеич любил, чтобы было жарко, чтобы до сладкого хруста просыхали все его косточки и суставы, чтобы тучная, любящая прохладу Марья Дмитриевна не могла выдержать в его кабинете и пары минут. Если бы он только мог не покидать пристанища, не ходить на холодную лестницу, не студить лодыжки и не хватать насморк, а сидеть здесь денно и нощно в халате с кистями и давить сонных осенних мух в окне. Как хорошо было бы посылать за бутылкой игристого, да велеть еще к нему цыпленка и четверть пирога с капустой, да, готовясь откушать, вставать к гудящей печке и водить по ее изразцам лопаткой, но груба была жизнь Аполлон Сергеича Залихватского, и Марья Дмитриевна уже зачем-то требовала его к себе вниз в темную выхоложенную залу
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский опустил пальцы в расписанную испанскими танцовщицами чашу и выудил со дна налившуюся коньяком ватку. Стараясь не выжать и ненароком не растерять живительной влаги, он бережно поместил компресс на воспаленную десну и закатил глаза. На десне вспыхнул короткий язычок пламени, виски Аполлон Сергеича обмякли, в желудке затлел уголек. Он застонал от сладкой ноющей боли и взялся нежно массировать распухшую челюсть. В углу, словно вторя круговым движениям пальцев Аполлон Сергеича, принялась скрести мышь. Аполлон Сергеич вышел из забытья, скривился и хорошенько пнул разлегшегося у печки кота Марьи Дмитриевны, которым та, прикладывая к пояснице, лечила себе радикулит
 
***
 
- Любезный друг! – Аполлон Сергеич Залихватский вынул острые резцы из жадно надкусанного райского яблочка и, играя босою ногой по ковру павшей с обеденного стола виноградиной, продолжил сочинять телеграмму, – случилось страшное: Марья Дмитриевна второго дня... – Аполлон Сергеич почувствовал, как под большим пальцем ноги хлынул липкий тягучий сок, и остановился. – Не так, – решил он и начал сначала. – Любезный друг! Случилось – чудо: Марья Дмитриевна второго дня... – он споткнулся, ища нужный глагол, уронил взгляд на разрезанную Марьей Дмитриевной второго дня книгу сочинительства Л. Толстого “Анна Каренина” и вздохнул
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, пригубила из клейменной рюмки с черчением особый, иностранного варения, ликер, в значительной мере облегчающий ей дела кишечные и силой собственного убеждения подспудно способствующий завинчиванию талии, и обрушила на червонного валета, не без вызова брошенного ей своим супругом Аполлон Сергеичем Залихватским, грудастую пиковую даму в истасканной горностаевой накидке. Аполлон Сергеич взвился и велел супруге одуматься и переменить ход, требуя, чтобы та била в масть, но наотрез отказавшаяся вникать в правила Мария Дмитриевна только бойко прошлась перстнями по пальцам Аполлон Сергеича и отобрала у мужа взятку. Аполлон Сергеич закусил усы, поднялся из-за стола и, как будто невзначай столкнув на пол сахарницу, с достоинством вышел в сени
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, поднесла к губам кусок буженины, щедро мазанный сметанным хреном, и, бросив голодный взгляд на мужа, тяжко вздыхавшего над яичком всмятку, поинтересовалась у того, хорошо ли он спал. Аполлон Сергеич втянул разбитую бессонницей голову в плечи и, поспешив от греха уткнуться в газету, заверил супругу, принявшуюся, не сводя с него глаз, терзать изнемогающую соками буженинную мякоть во рту, что сон его был глубокий и бессобытийный. – А я, – чуть насытившись, заметила Марья Дмитриевна, тут же отпиливая себе новый кусок, – совсем не спала
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский подкрутил коптящую керосиновую лампу и, отвлекшись от начертания письма своему воображаемому приятелю тенору Поповцеву, уставился усталыми глазами в утонувшую в тяжелых ноябрьских сумерках комнату. Он зевнул, с хрустом размял сухие длинные пальцы и собрался было продолжить писать о готовности посредничать в делах девицы Н-ской, как заметил, что в разверстой темноте замаячило и задвигалось на него что-то белое, безразмерное, лезущее неровными губчатыми боками во все стороны нечто. Аполлон Сергеич вскинул чуб, схватился за сердце и приготовился закричать, как различил в приближающемся кошмаре свою супругу Марью Дмитриевну Залихватскую, в девичестве Мясоедову, накинувшую на круглые плечи пышную грузинскую шаль. Аполлон Сергеич сглотнул воздуха и, преисполненный неподдельного ужаса, закричал
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский бродил по кипевшему на Театральной площади базару, ища в дом рождественскую елку. – Не та, – говорил он, оббивая мыском валенка ствол забракованной ели, требуя пахучее и пышнее. Он купил себе сбитня с медом и два калача и вертелся теперь у разведенного мужиками костра, поочередно подставляя огню то один, то другой бок. – Не та, совсем лысая! – кричал он вполоборота мужичонке, подкатывающему на пробу очередную ель. – Ну, разуй глаза, какой ты дурак, право, кактус мне сбыть хочешь! – важничал Аполлон Сергеич и смахивал с бобрового воротника калачные крошки. – Не та! – кричал он пуще прежнего и махал руками, – совсем не та! Наконец, он наигрался и утомился и, махнув рукавичкой, свершил было сделку, как подоспевшая супруга его Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, выторговавшая, тем временем, у тамбовцев два больших куска солонины, не преминула вставить свое слово: – Нет! – только и сказала Марья Дмитриевна, презрительно поглядев на ель Аполлон Сергеича, и, дернув лисьим хвостом на шапке, отправилась в птичий ряд смотреть гуся
 
***
 
– Вот сейчас пробьет три, – убеждал себя Аполлон Сергеич Залихватский, – и точно встану. Как сладко, как сахарно было лежать ему под струящимся и обволакивающим как в кокон шоколадного цвета пледом и не шевелиться, разве что следить глазами за ползущей по стене мухой, а как слетит, то и бог с ней, смотреть тогда в пустоту и думать только о том, как велик мир, и ни о чем больше. – В четверть встану, – стонал Аполлон Сергеич, стонал про себя, вслух было тяжело, вслух было невозможно. – Зачем вставать? – мысль его текла медленно, тягуче, вязла и как будто не в голове вовсе, а где-то далеко, чуть ли ни на самих Павловских дачах, за рекой, в розетке со смородиновым вареньем и жужжащими вокруг осами. Пробило четыре, и на горизонте показалась тучная Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, несущая на вытянутых руках кипящий самовар, всем своим видом выдавая намерение покончить с затянувшейся мужниной негой, но Аполлон Сергеичу было столь тяжко и сладостно, что Марью Дмитриевну, а заодно и ее мучительные полдники и нескончаемые планы по перекладке печки, и поездку к нахальной до безобразия сестре Анфисе Дмитриевне, и прочие невыносимые ужасы, непрестанно учиняемые супругой, только смыло сонной летней рекой. Как водится, Марья Дмитриевна не далась с первого раза, и ее смыло еще раз и еще один, а после неспешно унесло с глаз долой за излучину и за самый Павловск, куда Аполлон Сергеичу было до крайности лень смотреть
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, села перед зеркалом, плещущим по паркету оранжевой закатной рябью, и, не отводя глаз от своего отражения, принялась медленно, один за другим, стягивать перстни с пальцев. Стягивала и бросала свои перстни Марья Дмитриевна, как вдруг зацепилась за что-то и вздрогнула. Она опустила глаза и увидала, что держится за обручальное кольцо, вросшее в толстый и красный палец. Марья Дмитриевна умилилась, покачала головой и, тяжело поднявшись, отправилась запахивать почти догоревшее в окне солнце шторой
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, отложила вязанье, встала и, приняв из рук супруга подарочную коробку со злым чешуйчатым орнаментом, оборвала перевязывающие ее ленты. – Шляпка! – проурчала Марья Дмитриевна, – ах, Аполлон! Она обвила Аполлон Сергеича за шею, стиснула зубы и мужнины позвонки и измяла свободной рукой шляпку не с той лентой и не с тем бантом и совсем никудышным перышком. – С днем ангела, мой ангел, – прохрипел удушаемый Аполлон Сергеич Залихватский, дернулся и затих
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, не любила ничего скрипичного. В скрипке слышалось ей что-то распутное, наглое, вздорное, что-то кабацкое, что-то цыганское лезло ей от скрипичных терзаний в голову. Виделись Марье Дмитриевне прокуренные интерьеры с желтыми обоями и шумно раскрывающиеся в тех интерьерах юбки. Она измучилась и, вконец устав смотреть на скрипача, потевшего и извивавшегося в припадке на сцене, перевела лорнет на сладко посапывающего в углу ложи супруга, видавшего в тот самый миг во сне тарелку дымящихся жирных щей и занесенную над ней столовую ложку с водкой. Чмокал губами Аполлон Сергеич Залихватский и нежный был в своих грезах словно дитятко. Марья Дмитриевна смотрела в лорнет на мужа и не могла решить, то ль наброситься на его после концерта и извести, то ль приласкать и даже побаловать
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, распустила косу и велела супругу подать ей гребень. Аполлон Сергеич вздрогнул, похрустел пальцами и, узрев на ту алетном столике костяной гребень с горбатой резной спинкой, отправился за ним в дальнее странствие. Марья Дмитриевна скрестила на груди руки и глядела исподлобья, как Аполлон Сергеич медленно пересекает комнату, ища спасенья. Она не торопила, царила в своих креслах Марья Дмитриевна, зная, что спасенья не будет, и ждать могла вечность и более. Аполлон Сергеич поломался, отвлекся на кота и даже скушал по дороге моченое яблочко, но довершил подношение и, зачарованный, уселся к Марье Дмитриевне под бок, смотреть, как та, обернувшись ведьмой, чешет себе волосы
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский смотрел на пляшущие по паркету бусины, сорвавшиеся с надорванной в его руках нити и думал, что все кончено. Ах, если было бы можно вернуть, отмотать какие-то десятки секунд вспять и одуматься, не лезть без спросу в сокровищницу супруги своей Марьи Дмитриевны, в девичестве Мясоедовой, и зачем ему только вздумалось, ах, это бес напел, посмотреть, что за зверь вырезан на ее фамильной броши, ибо он запамятовал, а теперь узрел, что не лев, что вырезано там какое-то совершенно неизвестное науке животное, но только к чему теперь эта вся зоология, если любимое – любимейшее – ожерелье Марьи Дмитриевны, оплетавшее жемчужной змеей брошь с неизвестной зверушкой в шкатулке, надорвалось и сыпалось теперь на пол, каждой бусиной своей унося в прошлое радость и беззаботность бытия Аполлон Сергеича
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский томился в темной комнате, наглухо отсеченной от бренного мира безжизненной бордовой портьерой, и под неусыпные взгляды Марьи Дмитриевны Залихватской, в девичестве Мясоедовой, неустанно следившей за ним со вставленного в тяжелую барочную раму портрета, смиренно ждал полдника. Аполлон Сергеич переглядел все узоры на печных изразцах, пробуравил глазами две аккуратные дырочки в пузатой китайской вазе, загипнотизировал кота, замертво рухнувшего наземь, и вконец устал. Он потянулся, похрустел позвонками, выгнул оленью шею и встретился вдруг глазами с супругой. Аполлон Сергеич вздрогнул – он поднялся, подкрался к портрету, привстал на цыпочки и, тяжело вздохнув, поцеловал щедро писанные маслом губы Марьи Дмитриевны. Марья Дмитриевна опешила и разомлела, все то грозное и глубокое, что лазорево клокотало под ее ресницами, просветлело, успокоилось и улеглось, и она, оторвавшись от замочной скважины и подобрав повыше юбки, бесшумно спустилась по лестнице и, отдышавшись, прокричала Аполлон Сергеичу, чтобы тот шел полдничать
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, дочитала письмо, писанное ее супругом Аполлон Сергеичем Залихватским своему воображаемому приятелю тенору Поповцеву, и поглядела перед собой. Она обвела указательным пальцем обод остывшей чашки и подняла бровь. – Опровержение, немедленно опровержение! – стучало в ее висках. Аполлон Сергеич отправился за халвой, стало быть, час его еще не будет, ибо пока весь прилавок не перетрясет и не перепробует, домой не вернется. Марья Дмитриевна оттолкнула чашку, распорядилась выдать ей письменные принадлежности и, пока ждала, прочла перехваченное ею письмо еще раз. – Ответа не будет, – объявила она и отвела поднесенный поднос с чернильницей и бумагой в сторону. – Топите баню, – повелела она следом и, задумав что-то, звонко щелкнула перстнями
 
***
 
Недобро косясь на восседавшего на козлах ваньку, Аполлон Сергеич Залихватский ласково водил варежкой по заиндевелой морде запряженной в сани лошади и шептал той в ухо на древнем лошадином языке разные лошадиные нежности. Долго б мог виснуть растроганный Аполлон Сергеич на звенящей сосульками гриве да нежничать, если б на крыльце не показалась законная супруга его Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова. Марья Дмитриевна помедлила, полюбовалась луной, навалившейся на Москву огромным багровым шаром, а после, проворно вращая боками, как в танце, стремительно вышла расчищенной меж сугробов тропой на улицу. Аполлон Сергеич простился с лошадкой, помог Марье Дмитриевне усесться в сани, укрыл ее ножки овчинным тулупом и вздохнул
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, вытягивала мыски, неспешно и увесисто раскачивая гамак, и откусывала от пухлой и темной сливы, томившейся в ее изобилующих перстнями пальцах. Качалась и кушала Марья Дмитриевна, и кроме этого гамака и этой сливы, и позднего, шуршащего хризантемами августа, не было ничего больше на свете
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский негодовал и бесновался, поверить не мог и не верил глазам своим, хоть два раза глядел и переглядывал, – бутылка помрольского кончилась! Он взвился, заломал руки и откинулся со все еще заломанными в взвивании руками на спинку canapé à confidents в стиле Людовика XV. Запечалился Аполлон Сергеич и понял вдруг в своей печали, что все кончится – вино, канапе, Марья Дмитриевна, в девичестве Мясоедова, и он сам тоже кончится, да, но только отдал б в тот момент Аполлон Сергеич за глоток, за каплю помрольского не половину, а целое царство и всех орловский коней в придачу, ибо он, момент этот, длился и не кончался, и был дольше ему целой вечности
 
***
 
Зачарованный зимней забавою звезд, звенящих за заледенелой замоскворецкой заводью, Залихватский Аполлон Зергеич задумал заново зажечь запал забвенный, но Залихватская Марья Дмитриевна, в девичестве Мясоедова, велела мужу не галдеть и принять узбокоительное
 
***
 
– Любезный друг, доколь! – возвещал Аполлон Сергеич Залихватский, обращаясь к своему воображаемому приятелю тенору Поповцеву, и вскидывал руку. – Доколь, доколь! – повторял он снова и снова и длил языком скользящую вслед за огромной бесформенной "о" мягкую, словно в сахаре под коньяк вываленную, "л", и языком своим никак не мог наиграться вдоволь. – Доколь, доколь! – пел он, лишая слова всякого смысла и смакуя только одно его звучание. Будто бы колокол раскачивал Аполлон Сергеич, раскачивал и звонил. Наконец, в дверях показалась утомленная Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, и пресекла недобрым взглядом игрища своего супруга. – Доколь… доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит, – вжимаясь в стену, скороговоркой пробормотал сдувшийся Аполлон Сергеич. – Шел посмотреть, жив ли еще, – добавил он сухим, обезвоженным голосом, пряча руки с ломающимися пальцами под рубашку. – Так и ступай, коли шел! – велела Марья Дмитриевна и нервно подернула плечами. – Коли шел, коли шел, коли шел! – подхватил Аполлон Сергеич и покатил вместе с Поповцевым привидевшееся им обоим обитое шелком колесо вниз по лестнице, во двор и дальше, во весь подлунный московский мир
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, расправила юбки и увидала выпавшего из кринолинных складок червонного короля. – Опять выпал! – нахмурилась Марья Дмитриевна, памятуя о недавних гаданиях, учиненных ее сестрицей Анфисой Дмитриевной, и вспыхнула. Она нагнулась, изловила рыжебородого насмешника и, полная решимости, отправила его прямиком в топку да еще разворошила кочергой гудящие поленья, чтобы быстрее и ярче горел
 
***
 
- А ведь где-то сейчас, в этот самый момент, закручивается и выстреливает в ночь горячая, кипящая соками жизнь, – размышлял Аполлон Сергеич Залихватский, склоняясь над распахнутым на карте Испании атласом. – Где-то в эту сию минуту, – думал он, выстукивая указательным пальцем по мадридским предместьям, – нещадно жгут свечи и на сукно летит козырной валет, и не знавшая поражений девица Н-ская смеется невозможным густым контральто. – Где-то, – не унимался Аполлон Сергеич и поглаживал шершавые кастильские бока, – неотрывно и нагло глядят в очи и медленно вынимают из волос цветок. – Вынимают из волос цветок, – повторил Аполлон Сергеич и почесал в затылке. Он поплевал на отнятые от Кастилии пальцы, выдавил умирающий свечной огарок и провалился в злую московскую тьму. – А где-то, – не уставал дивиться на мир Аполлон Сергеич и лез в кровать, и кутал в одеяло ноги, – мирно спят и готовятся на рассвете отбыть в деревню
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский усиленно натирал уксусом виски своей супруге Марье Дмитриевне, в девичестве Мясоедовой, хоть та и находилась по обыкновению в полном сознании и здравом уме. – Я видела сон, – говорила Марья Дмитриевна, – будто свершилась революция, будто, – она направила руку Аполлон Сергеича, то и дело норовящего заехать ей уксусным тампоном в глаз, – я стою в магазине, том самом, где ты всегда берешь халву, и там отчего-то гуляет по прилавку метель, и я вижу, лежит на том прилавке, представь себе только, твоя, Аполлон Сергеич, голова, и поднимается от твоей головы пар. – И что же? – насторожился Аполлон Сергеич, – что же ты, Марья Дмитриевна, сделала? – Сделала! – фыркнула Марья Дмитриевна, – купила! Последние деньги за твою голову отдала! – Революция! – восторженно прошептал Аполлон Сергеич и не преминул поцеловать супруге ручку
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, отставила в сторону метлу и скинула шубу. Она бойко проследовала в залу, шумно распахивая перед собой двери, и потребовала к себе мужа. – Добыла! – объявила она явившемуся Аполлону Сергеичу Залихватскому и протянула ему пузырек с темной и вязкой жидкостью. – У немца? – волнуясь и раскрываясь, спросил Аполлон Сергеич, принимая из рук супруги зелье. – У немца! – ответствовала Марья Дмитриевна и поглядела, как Аполлон Сергеич надувает грудь и спешит к себе в кабинет заняться приготовлениями
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, пила чай и во всей своей красе отражалась в кипящем подле нее самоваре. Пыхтел самовар, пыхтела и Марья Дмитриевна, переливами шла и бликами, истончалась и растекалась, чаепитием своим насытиться не могла и долго б еще так со своим отражением чаевничала, как вспомнила вдруг о муже. Она отставила блюдце и, привстав, поглядела, как в беспокойных пальцах скучающего за другим концом стола Аполлон Сергеича Залихватского трепетала салфетка, которую тот то и дело складывал в мавританскую жабу и распластывал обратно. Марья Дмитриевна свела брови и повелела супругу пересесть к ней на солнечную сторону, дабы он отражался в самоварных боках вместе с нею
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский вскочил на коня и пришпорил коня, но не найдя в ножнах сабли, перевернулся на другой бок и стал смотреть, как деревенские девки плещутся в озере и ломаются, и смеются, и грозят Аполлон Сергеичу кулаками, чтобы тот не подглядывал
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, стояла посреди огромного, потопляющего горизонт поля и не могла смириться с тем, что поле было всамделишное и накатывало на нее по-настоящему. – Не может этого быть! – гневалась Марья Дмитриевна, омываемая длинными волнами колосьев. Поле плескалось, выплескивалось, лилось и берегов не ведало. – Мистификация, выдумка, вздор! – не сдавалась Марья Дмитриевна и только крепче держалась за свою парасольку, рвущуюся вон из рук и трепещущую на ветру, как парус. Вздор, тем временем, только креп – поле пенилось, шумело, прибавляло даже как будто в своей глубине. Марья Дмитриевна зажмурилась, как следует потрясла головой и повелела себе очнуться в голубой зале на диване и чтоб супруг ее Аполлон Сергеич Залихватский был под боком, дабы было на кого накричать первым делом после такого возмутительного обморока. Она открыла глаза и увидала склонившегося к ней рыжебородого червонного короля, расплывшегося в наглой кривой улыбке. Марья Дмитриевна отвела бороду в сторону, поднялась и уверенной поступью вышла обратно в поле
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский бросил весла и дал лодке увязнуть в неподвижно стоящей озерной глади. Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, повернула голову и побледнела под натиском хвои застывших на ней мужниных глаз. Она отчего-то вспомнила с тоской, что собиралась вечером перетрясти комод в спальне. На берегу мучительно звенели сосны
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, ехала в Петербург. Ей не спалось, из головы не шел червонный король, рыжебородый насмешник, преследующий ее с самых святок, когда она, поддавшись на уговоры сестрицы Анфисы Дмитриевны, позволила раскинуть на себя карты. Объявили Бологое, и Марья Дмитриевна, вознамерившаяся выйти подышать свежим воздухом, сошла на перрон. Она огляделась, отпустила столбик и, томимая необъяснимой тревогой, пошла неровным шагом по занесенным снегом доскам вдоль поезда, как путь ей преградил Вронский. – Зачем вы едете? – обрушилась на него Марья Дмитриевна. – Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы! – сказал Вронский и склонился над нею. – Нет, так никуда не годится! – возразила Марья Дмитриевна и вытолкала его под свет фонаря. – Говорите медленней, не надо скороговоркой, вы должны быть как прилив, накатывающий на берег, каждой волной терзая и потопляя, терзая и потопляя, понятно вам? – Марья Дмитриевна, миленькая, – взмолился вдруг Вронский, – нельзя ли мне к вам? – Какой там! – замахала на него руками Марья Дмитриевна, – за мной и так уже ходит один бородатый, стала бы я иначе лезть ночью с поезда в такой холод, ступайте же, как вам назначено! – велела Марья Дмитриевна, – а то моего спугнете, – с досадой добавила она, вглядываясь во тьму, поглотившую Вронского
 
***
 
В пальцах Аполлон Сергеича Залихватского трепетало ломкое, полное нервных изгибов письмо. Сам он глядел невидящим взором в гудящее жерло камина, плещущего сухим березовым жаром, и щурился. Из стеклянной вазы, бившейся на кофейном столике, выкручивался сухой стебель гортензии. По паркету бежал маленький волосатый с налитым, словно гирька, животиком черт. Кот выпускал и втягивал когти. Над крышей кровил и вспарывал небо месяц
 
***
 
- Ну что он тоскует? Что беснуется? – спрашивала Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, у тенора Поповцева, воображаемого приятеля своего супруга Аполлон Сергеича, и протягивала ему чашку пересыпанного последним сахаром крыжовника. Поповцев клевал ягодки, сплевывал ягодные хвостики и озирался. – Как же не бесноваться, – рассуждал он, навострив хохолок, – а вдруг не выдадут паспорта! – Анфиса договорилась, – уверяла Марья Дмитриевна, – едем через Стамбул! – Стамбул! – секретарски чеканил Поповцев, – а как явится к вам опять комиссар? Как перехватит? – А коль перехватит, – говорила Марья Дмитриевна, – убьем! – А коль не убьете? – привставал с жердочки Поповцев. – А коль не убьем, возьмем комиссара с собой, Анфиса договорится! – Вот! – торжествовал и взвивался Поповцев, – оттого и беснуется ваш супруг, что вы с комиссаром бежать решились, а сестрица ваша Анфиса Дмитриевна в деле!
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский держался перил на палубе и смотрел, как росли и крепли волны, как точили сводившими его с ума накатами тысячелетний порт, и как порт и город, и ребра города уходили за волны вниз, уходили не ниточкой и не перышком, уходили углом, всклокоченно, криво, отказывались тонуть, выбрасывали и выставляли, сколько хватало сил, на соленые языки самое последнее, сокровенное, из самого детства, и неловко было глядеть Аполлон Сергеичу и горестно, и никак он не мог помочь и страдания тонущего облегчить, и вспоминал отца, и как понесли лошади и кричали бабы, и как он ему верил и один в санях не боялся, и как теперь все бесславно кончалось и цеплялось, и никак не хотело его отпускать, о, море, думал Аполлон Сергеич и клонился все ниже и ниже, и совсем уже через борт, покуда Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, не хватилась его и не бросила считать остатки вырученных за перстни деньги, и не поймала его, вниз головой ринувшегося, и не прижала к себе
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский отчего-то держался за жизнь. Жизнь дивилась его навязчивости и, пытаясь ослабить нелепую себе сопричастность, уводила из-под ног Аполлон Сергеича исхоженный им Шарлоттенбург. Аполлон Сергеич схватился за ребро остроносого дома, кораблем входившего на Штуттгартерплац, подышал, спустился в пивную и, спросив сразу две рюмки шнапса, ибо первой никогда не чувствовал, услышал, как за стойкой по правую от него руку кто-то уверенно прочил скорый конец большевикам
 
***
 
Фритци стерла кулаком пивную пену с губ и, поправив на квадратной талии платьишко, оскалилась в зал. Герр Густав, снабжавший Фритци чулками и шоколадом, оскалился из зала в ответ. – Русская баронесса с песнью о степи и любви, – со знанием дела объявила Фритци, – Бронислава Вероломова! На сцену вышла Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, и с вызовом, вскинув ножку на стул, запела «Вы ели мясистые вишни». Герр Густав колыхался, внимая пенью, и таял. Он видел в запотевшем монокле красных коней и болотные лилии, и ведомость с растущим от куплета к куплету расходом на чулки и шоколад
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский стоял у входа в Зоологический сад и глядел, как лижущий мороженое племянник герра Густава чертил мыском в пыли под оградой буквы. Выходило: «Германия». В небе росло идеального цвета и формы облако. Напротив, с железнодорожной станции в клубах дыма медленно катился поезд. В саду отчаянно трубил слон
 
***
 
– Мне вчера удалось отужинать в Вальхалле еще при курсе тридцать шесть тысяч за доллар, – сказал герр Густав и протянул Аполлон Сергеичу Залихватскому десять марок. Аполлон Сергеич чиркнул спичкой, поджег купюру и прикурил. – А нам от фройляйн Лисбет достался гуляш, – сообщил он, помогая герру Густаву запалить сигару, – Марья Дмитриевна в кои веки насытилась. – Супругу надо кормить, – одобрительно отозвался герр Густав, – голодная женщина, майн фройнд, есть явление совершенно отвратительное! Постойте! – прервался он и поймал за локоть пробегавшую мимо их столика девицу. – Вы знакомы? – обратился он к Аполлон Сергеичу. – Артистка Марлен Дитрих, уже имеет роль в кино, и полюбуйтесь, какие крепкие ножки! – О, сладкий герр Густав! – засмеялась фройляйн Дитрих и, выудив у того из пухлых рук плитку шоколада, вскинула на Аполлон Сергеича глазки. – Сладчайший герр Густав! – уточнила она, оглядев несчастного Аполлон Сергеича
 
***
 
Аполлон Сергеич Залихватский подтянул лямки купального костюма и вошел в зеленые воды большого Ванзее. Он вспомнил своего воображаемого приятеля тенора Поповцева, отказавшегося в последнюю минуту ехать, сошедшего с перрона назад, в красную неровную зарю. Аполлон Сергеич обернулся на берег. На берегу кипела и продолжалась жизнь. На берегу кричали дети, герр Густав играл на скрипке, и Фритци вынимала из выцветшей поломанной корзины огуречные бутерброды с маслом, трепетал зонт, и Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, кусала под зонтом губы и была бледная и голодная, и злая. Аполлон Сергеич бросил берег, вышел на глубину и нырнул
 
***
 
- Будьте же благоразумны, Марийхен, дорогая, – говорил герр Густав Марье Дмитриевне Залихватской, в девичестве Мясоедовой, и подливал ей в тонконогий девичий хрусталь волшебный грушевый шнапс. – Взгляды моего племянника дурны, прямо скажем, безобразны, но если сам мир сходит с ума, не наш ли с вами долг продолжать, милая? – Оставьте, герр Густав! – отвечала Марья Дмитриевна, поднося к искусанным губам рюмку. – Коли с ума этот мир сходит, то отчего же и мне в стороне сидеть, тогда и я свою долю безумия отведать желаю. Не хочу учить вашего нациста музыке, хочу в притон, русской баронессой, Брониславой Вероломовой, хочу выходить по ночам на сцену и удалые петь песни, и скидывать шаль долой!
 
***
 
- Все образуется – убеждал себя Аполлон Сергеич Залихватский и, схватившись за голову, кружил в полу-бреду по Штуттгартерплац. Шел третий день, как у него нестерпимо болели зубы. Копье Аттилы пронзало верхнюю челюсть и вязло где-то ближе к затылку, посылая от наконечника трещины по всей голове – Это не горе, – бубнил он себе под нос, – это не горе, горе, когда не ходят поезда, когда разъезд, Войницевка, трехдневное стояние. Он вспомнил, как вышел на плоское, как расстеленная карта, поле, и, запрокинув голову, подумал, какой, должно быть, ничтожной точкой пришелся бы каждому смотрящему на эту карту затертый и затерянный всего лишь под Орлом эшелон
 
***
 
Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, сумела через Фритци достать по вчерашнему курсу бутылку помрольского и банку паштета и такой теперь себя чувствовала барыней, какой и в санях не была под январской луной, когда летела на ветру через Большой Каменный. Она и дышала по-барски, и ступала по-барски, и в трамвае глядела в лицо кондуктору так, что тот опускал глаза и не смел требовать за проезд денег
 
***
 
- Вот, получил сегодня, – сообщил Аполлон Сергеич Залихватский, вытаскивая из кармана избитое почтовыми штемпелями письмо, писанное его воображаемым приятелем тенором Поповцевым. Марья Дмитриевна Залихватская, в девичестве Мясоедова, коей была адресована сия весть, сидела с неубранными волосами перед закрытою у окна шторой и сжимала в голых, без перстей и колец, пальцах чашку дымящегося кипятка. – Пишет, что в Петербурге изобилие, воскресные гуляния и восторг, – продолжил Аполлон Сергеич. – Говорит, нас встретит Андрюшенька, если вернемся. Марья Дмитриевна отставила свое питье и, вспомнив расстрелянного Андрюшеньку, его девичьи дрожащие во всяком споре губы, каштановую прядь над острым ухом и первую главу сочиняемого им романа, потянула вниз шнурок, наводнив комнату видами цветущей на Штуттгартерплац сирени
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

Блог-лента