Проза пионера

Вернуть Галатею

Евгений Казарцев Евгений Казарцев
5
( 5 голосов )
29 марта в 01:12
 

«Мы бы никогда ничего не сделали, если бы понимали, что делаем». Бернард Шоу, «Пигмалион».

 
Галатея пропала.
Моя прекрасная Галатея, мой огонь, мой сон, моя страсть и мой воздух. Моя изморозь на окне, мои ласточки, мои облака и моё дыхание.
Сначала было так: я летал в Америку, бродил по косым улицам шумных городов, искал для нее шляпки, сумочки, туфельки, книжки, старинные фотографии ее любимых актеров, средство для полировки и ее любимые нэцкэ, которых моя родная Галатея называла своими детьми. Ах, как она порхала над ними, сдувала каждую пылинку, с сомнением переставляла с места на место и каждое воскресенье выставляла на балкон — чтобы они подышали воздухом, посмотрели на солнце и услышали пение птиц.
И вот я вернулся, ронял чемоданы себе на ноги, скулил от боли и от невыносимости разлуки, от еще большей невыносимости того, что вот-вот, день, час, минута, секунда — и разлука эта закончится. Открыл дверь. Огляделся. А Галатеи не было.
Дома ничего не изменилось. Сначала я так подумал. В углу комнаты на старых газетах — мраморная крошка. На окнах — тяжелые тюлевые шторы. Над кроватью — потрет какого-то французского философа, Галатея его любила, фамилия его чем-то напоминает слово «Русь», но я не помню. Не изменилось ничего. Кроме того, что дома не было Галатеи. И нэцкэ пропали. И пения птиц больше не было слышно — внезапно началась зима, и падал снег, и деревья сбросили листву, и ветер бил в окна.
Моя родная, чудесная, любимая Галатея! Как я старался, как я пытался, как я любил ее. Как умел: отчаянно, изо всех сил, каждым взглядом и жестом, странно. С самого первого раза, как встретил ее.
О, тогда она была лишь глыбой мрамора, холодной и обычной, но по-своему прекрасной. И эту глыбу, к слову сказать, я тоже привёз из Америки. С ней я летел над холодной Атлантикой, обнимал ее и ласкал, прижимал к себе и уже видел, какой я её делаю. А до этого я не мог отвести от нее глаз в каком-то маленьком городке, где человек по имени Джо, старик и пьяница, расхваливал мрамор. «Посмотрите, - говорил он, - да из него можно сделать и три памятника, и еще на вазочку для праха хватит!»
Какое кощунство! Как можно было так говорить про эту прекрасную застывшую белизну, от которой я не мог отовраться, которая манила меня к себе, которая будто бы кричала о том, чтобы я взял и увёз ее отсюда, погрузил на самолёт и приютил у себя, избавил от участи становиться памятниками, урнами для праха или, того хуже, плиткой в холле университета.
Не спрашивайте меня, почему я летел за тридевять земель и вернулся с глыбой мрамора. Я не знаю. Может, я уже тогда чувствовал, что обрету своё единственное и главное счастье в этом мире — свою чудесную Галатею.
Семь недель, денно и нощно я работал над ней. Я вкладывал всю свою любовь, всю возможную нежность своих огрубевших рук и освобождал из этой глыбы её. С каждой минутой она становилась всё прекраснее. Проступили волоокие глаза, пухлые губы, росчерки бровей и немного непропорциональный нос. И в этом всём она была прекрасна. И ее руки, и ноги, и грудь, и жесткие волосы, и родинка за ухом.
Вскоре она уже сидела рядом со мной и мы беседовали, беседовали, разговаривали часами, днями, неделями, месяцами. Изредка она бросала туманный взгляд в окно, а потом снова смотрела только на меня. Иногда, когда я работал, она читала, рассуждала про искусство, постигала этот мир. От глыбы, с которой я летел над океаном, не осталось и следа. Вот сидела она, моя родная, рассказывала мне про фильмы Годара, про картины Врубеля и, немного краснея, о работах Родена.
Я ходил для нее в библиотеку и приносил стопки книг: философия, история, искусство, политика, просто какие-то книги. В них я не понимал ничего, мне и не надо было понимать — я знал только то, что у меня есть моя чудная Галатея, и что это интересно мне. И это значило, что так надо. И потом я покупал ей те же нэцкэ, и красивые одежды, и редкие издания каких-то её любимых книг, и шляпки с цветами редких птиц, и шоколадные яйца с сюрпризами внутри.
С моей Галатеей мы жили вот так.
А потом, как вы помните, она пропала.
Не помню, сколько я горевал. День, два, неделю, месяц, год — время ничего не значит, когда его не с кем разделить. Я плакал, бил стены и вытирал потом грязными салфетками кровь с пальцев, я искал ее по всему городу, я просил птиц снова начать петь, а снег перестать идти. Но нет, я был бессилен, ничего не получалось. Никто меня не слушал, а Галатея не находилась.
Позже я нашёл её записку. Понятно, почему увидел её не сразу: она была заложена в книге про какого-то атланта, точнее я не помню. И это была ее книга, и она знала, что я к ней не испытываю интереса (написано ведь не о Галатее  — зачем мне интересоваться?), но всё равно положила записку туда. Маленький бирюзовый листок, чуть надорванный, и чёрными чернилами: «Прости, я больше не могу, прощай».
И ни намека, ни слова, ни даже случайной помарки, которые сказали бы мне, где моя Галатея. Где же она? Где? Раз я не знаю, где, значит, наверное, она была нигде. Или везде. Потому что я везде видел её образ, каждый миг вспоминал улыбку и целовал мысленно в брови.
Может быть, она вернулась на родину? Вдруг она вспомнила о том маленьком городке, о старом пьянице Джо, от которого пахло кошатиной, о том тёмном амбаре, где когда-то стояла. И решила вернуться туда. И разминулась со мной самолётами, собрала свои любимые куклы, шляпки и улетела домой? Туда, где и была раньше. Туда, где глыбой стояла после того, как привезли её откуда-то из-под земли и до того, как я создал её и назвал именем нереиды.
Но как она могла? Ведь у меня была одна-единственная Галатея. И как у Нептуна единственный спутник — Галатея, так и она была моим единственным спутником. Счастьем, чудом, радостью и улыбкой сквозь слёзы. А я был кем? А я?
Я думал об этом и снова собирал чемоданы, укладывал туда свои рубашки и записные книжки. Думал и когда летел над океаном, и когда на старом поезде ехал в тот самый городок, и когда заходил в тот самый амбар, и когда чувствовал запах кошатины и дешёвого пойла.
Но Галатеи там не было. Собственно, как и везде. Ведь она была нигде.
Были там лишь ужасный запах, темнота и еще одна глыба мрамора. Он был темнее, с парой трещинок, и в каменной глади его не было света луны, как в той глыбе, из которой и явилась мне Галатея. Но я купил этот мрамор. Хотел сделать из него пару памятников, урн для праха и, может, пепельниц для прихотливых богатых дам. И тогда я бы смог заработать на дальнейшие поиски своей Галатеи, а потом и на новые шляпки, нэцкэ, книги, платья и портреты философов.
Возвращаться домой с этим дешевым американским мрамором было страшно. Я почти не спал, а только смотрел в иллюминаторы, где в каждом облаке видел образ своей дорогой пропажи.
И вот я снова был дома, и с обуви моей стекала грязь в прихожей, и на пальто таяли снежинки. И я взял инструменты, подошел к глыбе и начал работать. Удары мои были жестки, я не думал над каждым вздохом, и мои грубые руки были истерзаны, и я ничего не видел из-за облаков мраморной пыли.
Наконец, пыль начала оседать, и я опустил окровавленные руки и посмотрел на плоды своих долгий мучений.
И там была она.
Нет, не Галатея.
Я ещё не спросил имя той, что явилась ко мне, хотя и должна была по замыслу стать лишь памятниками, урнами и пепельницами. Но мне сразу показалось, что вот она, она — здесь и сейчас. А Галатея — это тогда и нигде.
И птицы начали петь, и портреты философов улетели на свалку, и нужны были ей не шляпки, а я.
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

Блог-лента