Проза пионера

Лара

Дмитрий Козлов Дмитрий Козлов
5
( 4 голоса )
25 марта в 12:13
 
 
Как-то так получилось, что все – дедушка, Саня, и, может быть, даже страна – жили-были, и умерли-бумерли пусть и не в один день – жизнь всё же не сказка – но уж точно в один год, тут Лара была уверена. Правда, сложно было сказать в какой. Один из тех, когда каждый день случались новости, и всё больше плохие. Саня тогда ушёл, наконец, с завода, где не платили уже почти полгода. Почти все бурчали что-то вроде "если уйти, то и не заплатят никогда", но ходили, и работали, а что ели – неизвестно... А Саня вот ушёл. Неделю дома сидел, телевизор смотрел – там сплошь танки, стрельба где-то, то ли на Кавказе, то ли в Средней Азии, а может, и в Молдавии... Лара старалась не смотреть, но когда видела мельком, сразу вспоминала, как ходили на Эльбрус, на последних курсах, перед тем, как с Сашкой познакомились, и Женя родился... Помнила бесконечный, хрустящий морозом и звенящий тишиной воздух, а вокруг – земля, вздыбившаяся, изломанная, зелёная, серая, коричневая, дикая, рваная, пятнистая... И ещё: вид на Пятигорск – маленький, игрушечный, за ним – зелень и желтизна, нарезанные людьми, как торт, а дальше – гора... Белая шапка посреди зелени, будто вывалил кто-то самосвал снега на газон в летний день...
А теперь вот война... Может, там... А может, ещё где...
Фёдор Тихонович всё бродил из комнаты в комнату, искал что-то... Наверное, бензиновую немецкую зажигалку, которую привёз с войны, и вертел вечно в пальцах, так что углы у неё за годы сгладились, а металл, отполированный дедовыми пальцами, блестел, как его медали. Зажигалка не работала, но дед отчего-то без неё нервничал. А может, очки искал – большие, в роговой оправе, в которых он читал газету на кухне, заварив чай, пыхтел папиросой, и фыркал недовольно, листая страницы, а чай остывал, и его Женька потом допивал... 
– Объявляется всесоюзный розыск! – кричал он на всю квартиру. – Куда зажигалку задевали? Признавайтесь, контра! 
– На кухне, под столом валяется, за банкой с помидорами... Кот, наверное сбросил... – говорит Саня, и смотрит на Мурзика, а тот, нахохлившись, лежит на телевизоре, и в ответ зелёными глазами мигает, будто знает: опять на него бочку катят, оттого, что говорить не умеет...
– Это ты валяешься, а она лежит! Лежит в пыли там, бедная... 
Саня ухмылялся. Лежал он так второй день – то в телевизор смотрел, то в книгу Алистера Маклина "Пушки острова Наварон"... А завтра собирался к Витьке – Люськиному мужу, который кооператив какой-то запускал. То ли телевизоры продавать собрался, то ли компьютеры... А сейчас он с Женей играл целыми днями, строили что-то, возились, грохотали по паркету танком "Т-34" с погнутой пушкой – совсем как настоящий, говорил Фёдор Тихонович, только гусеницы потерялись где-то...
А когда Женька спать ложился, то просил сказку рассказать, и Санька ему как давай что-нибудь из Маклина своего только что читанное вспоминать: про шторм, и высадку с корабля, и скалы, и фашистов.... Тот и спать хочет, и глаза сомкнуть не может, как Мурзик, голубя на подоконнике завидевший... Но потом засыпал, конечно. А проснувшись, просил дальше рассказать, и, если Сани не было, дед садился, и про войну вспоминал – про настоящих фашистов, не книжных...
Летом Саня притащил домой компьютер. Не такой, который к телевизору и магнитофону подключается  – эту штуковину он уже как-то в дом приносил, перед продажей – а настоящий. Такой как в классе информатики, только не советский, а импортный, и не на продажу, а навсегда. Сашка его включил, тот застрекотал, заскрежетал, экран с треском вспыхнул… Потом по кнопкам постучал, и включил какую-то игру, где принц бегает по подземельям со всякими ловушками, чтобы принцессу спасти… Женька за неё как уселся, так за уши было не оттащить, и Лара на всякий случай ему сказала, чтоб больше часа не сидел, а то глаза заболят, и от радиации тошнить будет.
Где-то через месяц Женька за завтраком, играясь своими сырными цифрами, сказал:
– А давайте ещё одного кота заведём! Чтоб Мурзику веселей было!
– А что… Давайте, хорошая идея, – ухмыльнулся Сашка, а у него изо рта так смешно макаронина свисала, что и Лара, которой одного Мурзика хватало через край, засмеялась, и кивнула. Взяли тем же вечером – у дворника, дяди Феди, как раз его Марфа пару месяцев как окотилась. Тоже серенький, но с белой грудкой, и подушечки на лапках розовые, а не чёрные, как у Мурзика…
Назвали Карпом. Как-то сидели в комнате, Женька играл в свой компьютер, а они с Сашей в обнимку на диване смотрели «Поле чудес», и Саша говорит – давай Карпом назовём, а Лара ему – так ведь имя-то человечье… Некрасиво как-то, не люблю такое. Вон как у бабы Люды – такса Лёня… А Сашка ей – да какое ж оно человечье? Давно Карпов видела? Было человечье, да сплыло… Как Марфа у дяди Феди. А Лиде так хорошо было, так радостно, она мужу в плечо уткнулась, смеётся, и говорит – ну ладно, а чего не Поликарп тогда? А Сашка, хохоча – нет, это уж чересчур. А потом он вдруг говорит – слушай, может дедушке твоему операцию сделать нужно, и осколок этот достать? Деньги сейчас есть… А Лара подумала, и говорит – нет, опасно слишком. Врачи когда-то сказали, что может не пережить.
В тот день Лара по пути с работы зашла в гастроном, купить сыр. На улице глаза слепило от белизны, а в магазине царил сумрак, как в церкви. Она специально попросила у продавщицы, возвышавшейся за прилавком в своей белой шапочке и халате подобно айсбергу, кусочек "Российского" с цифрами. Женька обожал выковыривать эти синие пластмаски из сырной корки, и прятать в жестянку от чая, где он хранил всякую ерунду. Продавщица назвала сумму, вдвое превышавшую вчерашнюю, и Лара покорно вытащила разноцветные бумажки с кучей нулей, которые теперь назывались деньгами. 
– Сотки не принимаем, – пробурчал айсберг, ткнув пухлым пальцем в жёлтый лист с каким-то объявлением, криво висящий рядом с жалобной книгой, как объявление о розыске в старых вестернах. 
– Как.... Как не принимаете!
– А вот так! Что, по-русски не понимаешь? – взревела белая, как Эльбрус, гора, оттолкнув ворох коричневых бумажек. Одна из них, протёртая на сгибе, разорвалась надвое. – Только от тысячи! Теперь только от тысячи!
Висели застывшие пропеллеры под потолком. Под ногами клокочущих кипятком покупателей чавкала грязь со снегом. С колонн, обрамлённых чем-то вроде жестяных рельефов, безразлично глядели в пустоту жестяные Кий, Щек и Хорив, в компании своей сестры Лыбеди навечно застывшие в жестяной ладье посреди жестяной реки. Их фигуры поблескивали в тусклом свете ламп.
Лара молча достала тысячи. В последнее время Саня с Витей – мужем Люськи – начали неплохо зарабатывать, и денег на прокорм хватало, хоть порой из-за всех этих "сотки не принимаем" бывало сложно понять, есть у тебя деньги или нет... Кусок сыра шлёпнулся на дно дырявого пакета с надписью "BMW", где позвякивали бутылки с молоком, и Лара двинулась дальше. На углу позвонила из автомата Сане на работу. Пришлось забраться на снежную гору, которую намело под навес таксофона, и пригнуть голову. После того, как отменили монеты, автоматы стали работать бесплатно – хоть половина и стояла поломанная – и теперь Лара звонила мужу чаще. В недрах холодной трубки хрипели далёкие гудки. 
Не дозвонившись, пришла домой, а там, в коридоре, Фёдор Тихонович. Стоит молча, дымит своей папиросой, прилипшей к уголку рта, будто забытой там ненароком, а глаза за очками блестят, и рука к рубашке прижата там, где шрам от осколка. Потом он говорит. Лара не слышит. Как будто рот открывается, а звуков нет, как у рыб в "Подводной одиссее команды Кусто" по телевизору... Потом говорит ещё раз, а Лара, как в трубке междугороднего телефона на почте, слышит только отдельные слова: Саша... Убили... Бандиты... И Люсиного мужа... Застрелили на набережной... 
Тогда она прошла в коридор, задела ногой, и обрушила стопку каких-то детективов, которые Сашка вчера притащил из «Букиниста», пошла на кухню – надо ведь обед готовить – открыла газ, и спичкой чиркнула о коробок, а та не зажглась, коробок разъехался, и спички все по линолеуму разлетелись, а Карп с Мурзиком их ловить бросились…
И вот тогда только она заплакала. Села на пол, и заплакала, посреди весело скачущих котов, а дедушка подошёл сзади, закрутил шипящую конфорку, и положил её руку на плечо.
А потом всё побелело, совсем как на улице. 
На похоронах Лара держалась. А Люська упала в обморок. Перед этим сказала – знаешь, а мы думали во Францию поехать... Я всем на работе говорила, думала – умрут от зависти… Только вот не они умерли...
Лёшка Кривицкий пришёл в четверг. Лара открыла, и повисла на дверном косяке: она давно не ела – просто не могла – и ноги совсем не держали.
– Лариса Васильевна, вы в порядке? Вы совсем…  – воскликнул он как-то совсем по-детски, и тут же умолк, проглотил охвостье фразы, будто осознав её глупость.
– Ты проходи, а то тепло уходит, – сказала Лара, впуская худощавого парня в потёртой кожанке, и спортивных штанах с двумя красными полосками. Эти штаны она помнила: он у неё на физкультуре в отличниках ходил. Теперь вроде как бандит, из киселёвцев…
– Лариса Васильевна, я к вам вот по какому делу… – начал он, смущённо глядя на одну из старых фотографий за стеклом книжного шкафа: дед в форме, с цветами, за ним – какая-то улочка с пряничными немецкими домиками…
– Ты прям как Швондер… – прошептала Лара.
– Как кто?
– Неважно…
– Так вот… Ваш муж вроде как Владимиру Карповичу денег должен был…
– Это который Кисель? Начальник ваш? – тихо ответила Лара, глядя в пустоту, а сама думала, понравилось бы Киселю и его папе, как они назвали своего кота. 
– Он самый. Вы это… если сейчас отдать не можете, то он потерпит… Все всё понимают… Сумма не такая уж большая...  – начал бормотать Лёшка, и, сам того не замечая, пятился к выходу, будто желая сбежать от собственных слов.
– И сколько?
 Лёшка сказал. Лара вдруг будто бы ещё сильнее поникла, как высохшее дерево на ледяном ветру.
– Найдём… А теперь уходи, – высыпались изо рта песком бессильные слова. Дверь захлопнулась, Лара прислонилась к изодранному котами дерматину, и уставилась на компьютер, за которым Женька теперь сидел куда больше положенного часа. Фёдор Тихонович молча смотрел с кухни: в зубах папироса, в руке – самородок зажигалки, а в глазах – будто отсветы пламени тех битв, в которых он побывал.
В пятницу Лара продала компьютер Валентине Петровне, которая вела музыку. Та всегда её называла не Лара, а Лора – как девочку из странного сериала про агента, расследующего убийство в каком-то жутковатом городке, который Валентина Петровна очень любила смотреть.
Девочку эту, из сериала, убили, и завернули в полиэтилен. А Валентина Петровна называла Лару Лорой.
– Ты, Лора, только не волнуйся! – говорила она, протягивая деньги, а пухлые красные щёки дрожали, потому что она всегда похихикивала, что бы не говорила. – Ты молодая совсем, найдёшь себе ещё мужика...
Женька с ней теперь не разговаривал. Папы и компьютера не было, а танк Т-34, и сырные цифры ему были интересней. В субботу пришёл Лёшка, за деньгами. Увидел их, и выдохнул, будто с него, а не с Лары, свалился не то что камень, а целый Эльбрус.
Может, так оно и было...
– Спасибо вам... Спасибо... Лариса Васильевна, вы обращайтесь, если что, – бормотал он, а Лара всё кивала и кивала... Глаза болели, как бывает перед тем, как потекут слёзы, но те всё не лились, будто их уже и не осталось.
– Да, и ещё... – сказал Лёшка, пока лифт скрежетал в шахте. – Вы деда Фёдора попросите, чтоб он больше к ребятам в «Праге» не подходил... Они, конечно, стариков уважают, и ветеранов там, но всякое может быть... От греха подальше, пусть к ним не суётся, хорошо?
Лара зашла на кухню, к деду. Тот как всегда сидел над газетой, и всё тот же дым над ним клубился, и те же очки, только в глазах уже погасло пламя сражений. Да и вовсе в них будто не осталось ничего, только блеск пустой, как у шариков из подшипника... 
– Дедушка, ты что, к киселёвцам ходил? Зачем? Господи, зачем?!
А дед только посмотрел на неё, и голосом таким, что у Лары внутри всё похолодело, говорит: 
– Объявляется всесоюзный розыск... Зажигалку мою не видала?
Вечером Лара позвонила Люське. Голос у той совсем истончился, стал трескучим и прерывистым, как телеграфная дробь. 
– Знаешь, а я нашла ответы... – струился из трубки холодящий кровь шёпот, и Лара вдруг поняла, что совсем не хочет говорить с подругой. Хотелось положить трубку, пока не поздно, но рука будто окаменела, и ещё крепче вдавила динамик в ухо. – Не в церкви, нет. Там только пустота, и темнота... Я пошла к Братьям. К Марии Деви Христос. Лара, она знает всё. Что было и что будет. Всё это – то что происходит – это всё не важно. Это прощание. Прощание с миром. Грядёт...
Вдруг раздались быстрые гудки. Лара посмотрела в коридор, и увидела, как Женька отогнул провод на блокираторе. Он так иногда делал, когда Лара долго говорила с подружками. Она его тогда чихвостила на чём свет стоит. Но теперь только улыбнулась, и он тоже как будто бы ответил ей тусклой улыбкой. 
Фёдор Тихонович теперь только ходил, и бурчал: всесоюзный розыск... всесоюзный розыск... Однажды Лара не выдержала, и заорала: – Да пропади она пропадом, твоя железяка! Какой розыск? Какой Союз? Нету твоего Союза больше! Нету!
Дед посмотрел на неё молча, и прижал руку к груди – там, где дремал осколок немецкой гранаты. Лицо страшно подёрнулось, как водная гладь в бурю. Лара испугалась, но уже мгновением позже всё стало, как было. Только на лбу у деда выступил пот, и про розыск он больше не бормотал. Просто ходил день за днём туда-сюда, и всё. А однажды утром Лара нашла его на кухне. Он сидел над газетой, разорванной надвое. Очки упали на стол, рука, сжавшая в кулаке зажигалку, застыла на груди…
Будто спустя годы немецкая граната всё же достигла цели. 
В воскресенье Лара с Женькой свернули ковёр, который на стене в Жениной комнате висел – прямо над кроватью. Женька часто спал, уткнувшись в него носом: говорил, что запах любит. А ещё ему нравилось, как по узорам ночью скользит свет фар машин, когда те выезжают из двора. Только теперь он ничего этого не говорил. Он теперь вообще не говорил. 
Они бросили ковёр на санки, и поволокли к лесу. Вокруг всё укрылось белым, будто вся земля ушла к Белым Братьям, как Люська... В лесу ковёр повесили на бревно. Выбивалки не было, так что колотили найденной под снегом обледенелой палкой. Лара размахивалась, и била, а на снег летела чернота, и вскоре он весь вокруг потемнел, как уголь. Она лупила по ковру, представляя себе, что колотит саму эту жизнь, в которой столько грязи скопилось, что как ни лупи, а всю не вышибешь... И тогда она била ещё сильнее, и кричала, а бегущий на лыжах Пётр Николаевич, в синей олимпийке, и шапке-петушке, замер на мгновение, а потом побежал дальше, к озеру, и немного увеличив темп. Потом Лара села на санки, без сил, и схватилась за голову, но оглушительные хлопки продолжились, и она увидела, как Женька лупит ковёр, едва не падая от широкого замаха; шарфик развязался, шапочка сбилась на лоб, а по румяным щекам бегут блестящие ручейки. И когда, он, наконец, обессилено бросил деревяшку, она подошла к нему, и прижала к себе. Они стояли, обнявшись посреди леса, вдалеке шумел водопадом город, а вокруг едва слышно шуршали падающие снежинки.
На следующей неделе дали зарплату за пару месяцев. По пути в гастроном Лара свернула в переулок, к церкви. Та всегда стояла около пожарной части – ободранная, с заколоченными окнами... Раньше там был склад, а теперь вот снова церковь. У них в семье верующих не было, и она не знала, что это вообще такое, церковь... Только по фильмам всяким, ну и по лекциям в институте помнила, что это что-то старое, затхлое, бесполезное и забытое. А теперь все вокруг вдруг обвешались крестиками, и молитвы зашептали... Ну, кроме тех, кто как Люська... Вот и ей захотелось зайти, посмотреть. 
Внутри и правда, как говорила Люська, было мрачно, да ещё пахло чем-то сладковатым и терпким. Сразу за дверьми в углу прилепилась будка, где продавали свечи. Возле окошка стоял Пётр Николаевич.
– Здравствуйте, Лариса Васильевна, – улыбнулся он. – И вы решили к богу обратиться?
– Да нет... Просто зашла посмотреть... – ответила Лара. Отчего-то здесь она чувствовала себя жутко растерянной.
– Сочувствую вашим утратам... – шептал Пётр Николаевич, глядя в темноту, расцвеченную огоньками свечей, и таинственным блеском иконных окладов. – Закажите сорокоуст за упокоение.
– А что это?
– Ну, это что-то вроде молитвы... Поминовения, которое будет повторять батюшка сорок дней...
– И как же его заказать?
– А вон там, в окошке, возьмите бумажку, напишите, и отдайте бабушке.
– Как телеграмму?
Пётр Николаевич едва заметно ухмыльнулся, и кивнул. Какая-то сгорбленная старушка, идущая к выходу, бросила на него недобрый взгляд, а потом совсем уж злобный – на Лару, её непокрытую голову, и джинсы "Левис".  
– Ну да, вроде того.
Лара подошла к окошку, взяла записку. Хотела спросить у Петра Николаевича, что писать, но тот уже ушёл. Бабулька в киоске тоже смотрела враждебно, сузив глаза, как злой кот, и Лара поняла, что придётся писать самой. Приложив бумажку к стеклу, она достала из сумочки ручку, и застыла в раздумьях. А потом написала имена: Александр, и Фёдор. А следом, в правом углу:
"На небо. Объявляется всесоюзный розыск!"   
Дома, на кухне, сидел Женька, и разложил все свои сырные цифры в ряд. Лара достала из пакета сразу несколько кусочков – пришлось пару гастрономов обойти, чтоб найти все с цифрами. Женька посмотрел на них, и, улыбнувшись, сказал:
– Мама, а какое число нужно из цифр собрать, чтоб снова был папа, деда и компьютер?
А Лара посмотрела на него, улыбнулась, и стала глядеть в окно, на падающие снежинки, и считать.

  
  
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (2)

  • Инга Самсоненко Прекрасный стиль, грамотная композиция, прописанные персонажи. Отличный "портрет времени". У меня несколько иные ощущения от той эпохи остались, но это дело индивидуальное:) Автор интересный, почитаю остальные рассказы.
Блог-лента