Проза пионера

Агитатор

Дмитрий Козлов Дмитрий Козлов
4,5
( 2 голоса )
24 марта в 17:06
 

 Метель занесла всё белым, сугробы скрыли машины, скамейки, газоны, пробка гудела на проспекте, а по оранжевому от света фонарей снегу пробирался я – замёрзший, и укутанный, как пленные немцы на фотографиях из Сталинграда. Окоченевшие в дешёвых перчатках пальцы – на большом уже протёрлась дыра – сжали пакет с проклятыми агитматериалами. Хотелось послать всё нахрен, и рвануть домой, благо ехать было часа два – до метро, на метро, от метро... Но жадность брала своё: "оранжевая" партия платила очень щедро – по полтиннику за вечер, что было очень кстати: деньги нужны были позарез. Отец умер прошлым летом, а пособия было мало для... Да для всего было мало. Так что можно было и потрудиться. К тому же остался всего один подъезд шестнарика – вот этот, за припаркованным впритык к двери, и похороненным в снегу "Фордом Фиеста". Нажав на продавленные кнопки кодового замка – домофоны пока, слава богу, были редкой птицей – я оказался внутри, в затхлой пещерной темноте. К счастью, лифт работал – даже тусклая лампочка бросала слабый свет на слова "Цой", и прочие из трёх букв, покрывавшие стенки... Раздолбаная коробка со скрежетом потащила меня вверх.
Начинать всегда лучше сверху – потом идёшь себе вниз, звонишь в звонки, втюхиваешь людям всю эту хрень, проставляешь галочки, или же пишешь "не было дома", или "не открыли"... Агитаторам от других партий – я с ними порой пересекался – было сложнее: от них требовали подписей жильцов, а те не слишком охотно ставили свои закорючки в непонятно кем протянутый лист... Но моей партии подписи не требовались, в результате чего я периодически проставлял всё от балды, а макулатуру эту швырял в ближайший мусорник... Первое время я ещё опасался какой-то слежки и контроля, а потом понял, что для моей партии – самой богатой и крутой – пятьдесят рублей были не слишком важны. Там оперировали цифрами другого калибра... От полной халявы удерживали лишь рудименты совести.
Двери, застонав, разъехались. Итак, приступим.
Этажи один за другим оставались позади. Бабулька с золотым зубом, запах борща и ветхости, недоверие, злоба... Серолицый толстяк в кожанке, похожий на ходячую барсетку; табачный перегар, наглость, хамство... Девица с розовой прядью, грохот музыки, спирт и духи, кокетство, безразличие... А между ними – закрытые, запертые, захлопнутые двери, звуки какого-то копошения, и возни, и свет в глазке, и – иногда – тихий голос: "кто" или "что надо"... Дно – а с ним и избавление – всё ближе.
Она жила в угловой квартире – дверь старая, не бронированная, обитая облезлым дерматином, с узором из потускневших заклёпок... 
– Да? – донёсся тихий, мягкий голос. Драный, бесцветный халат, тусклый взгляд; лицо, когда-то красивое, тонкие черты, морщины в уголках глаз и рта... 
– Добрый день, – начал я, отчего-то забыв о темноте снаружи, и она устало улыбнулась, а я продолжил молотить ту чушь, которую полагалось...
– Спасибо, – сказала она, принимая пакет с бумажной дребеденью, будто я подарил ей нечто ценное. – Вам, наверное, подпись нужна? Проходите, проходите!
Сам не знаю отчего, но я вошёл. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, в прихожей: пахло горелым, на ботинках таял грязный снег, где-то в недрах квартиры шумел телевизор... 
– Где подписать? – спросила она, взяв ручку с перекошенной полочки со старым дисковым телефоном. Из двери кухни выглянул толстомордый кот: сверкнул глазами, и был таков.
– Вот здесь... – медленно, будто зажевавший плёнку магнитофон, ответил я, и дал ей бумагу с номерами квартир: там даже не было места для подписей, и я просто указал ей место где-то ближе к полям. Шагнув вперёд, чтобы протянуть ей лист, я увидел в глубине комнаты, залитой синеватым светом телевизора – Скалли и Малдер с фонариками в темноте – на журнальном столике тазик, а в нём – пламя.  
 – Это я фотографии жгу, – сказала женщина, проследив за моим взглядом. Сказала так, будто это всё объясняло. Затем, видимо, прочитав в моих глазах нечто пониманию абсолютно противоположное, вздохнула, прислонилась к стене: бежевые обои, слабый свет, тонкая тень...
– Знаете, говорят, что если сжигать фотографии, на которых ты стара, то можно вернуть молодость... Такое вот суеверие... А у меня столько фотографий на компьютере, где я уже совсем не хороша... Это что ж, его сжечь теперь?
Она усмехнулась, но смех был грустным и каким-то сухим, как звук, с которым сыпется песок... Её губы сжались и задрожали, в глазах появился блеск. 
– Я их напечатала. У меня принтера нет, на работу принесла на диске... А потом сожгла... И знаете что? Когда дошла до себя молодой, уже в старых альбомах, начала жечь и их. Отчего-то уже не молодости хотелось, а просто ничего... Чтоб ничего не осталось... Стереть себя к чёртовой матери...
На последних словах её голос задрожал, на сухой коже заблестела дорожка слезы... Я хотел как-то утешить её, помочь, может быть, поддержать... Но мог лишь пятиться. Бежать, будто эти её фотографии могли и меня стереть, превратить в пыль, в прах, в холодное пустое ничто... Она протянула мне бумагу, и начала рыдать; её завывания приглушила захлопнувшаяся дверь, но я ещё долго слышал их, прежде чем звуки растаяли в гулком эхе моих шагов. Пришлось бежать, лифта я бы просто не дождался. Тёмные пролёты чередовались с залитыми ярким, безжалостным светом, и в голове у меня скоро спутались все мысли; стало казаться, будто у лестницы не будет конца, она ведёт в бездонное никуда – или туда, куда хочет попасть женщина, которая жжёт фотографии.
Вылетев из подъезда, я глубоко вдохнул: морозный воздух проник в лёгкие, изгнав вонь горелой бумаги, и пропитал холодом тело. Сгибаясь под порывами ветра, я побрёл к остановке. Внутри было противно, как будто долго-долго жевал жвачку, и вдруг случайно её проглотил... Лишь выбравшись к свету машин и фонарей на проспекте, я вспомнил о зажатой в руке бумаге. Пальцы без перчаток совсем задубели... 
И вдруг, глядя на эти номера домов и квартир, галочки, приписки, и роспись женщины, которая жгла фотографии, мне захотелось избавиться от этой бумажки. Будто это чем-то поможет женщине в старом халате. А может быть и бабке с золотым зубом, и девице с розовой, прядью... И даже ходячей барсетке... Избавит их от чего-то, от какой-то цепи, приковавшей их к собственным жизням, вдохнуть чуть свободней, выбравшись из своих нор...
Мгновением позже я одумался, спрятал лист в рюкзак, и побежал, стараясь не упасть на обледенелых лужах, за грохочущим  по проспекту трамваем. В конце концов, за этот листик мне и платили.
Щедро. 
Пятьдесят рублей за вечер. 
         
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента




 
Новое