Проза пионера

О любви

Андрей Оболенский Андрей Оболенский
5
( 1 голос )
11 марта в 20:17
 
   В головном офисе холдинга "Россия" работало множество особ женского пола, среди которых были и дамы в возрасте, и девицы, и барышни, впрочем, кто по нынешним временам разберёт. Все перепуталось в "России".
   Макар Алексеевич Савушкин расположением женской части коллектива не пользовался. Успеха не имел вовсе. Да и то сказать, откуда ему взяться, успеху.…
   Однако, по порядку. В глазах дам был Макар Алексеевич ущербен по двум причинам. Первая – возраст и отсутствие выраженного мужского начала во внешности и характере. Макар Алексеевич очень близко подобрался к шестидесяти, времени довольно интересному в жизни мужчины. Тут и мудрость, и опыт, и отсутствие склонности к апориям, загнавшей на сломе эпохи множество людей в ситуации прямо-таки безвыходные, хоть вешайся, что многие и делали, кстати. С другой стороны – близкая старость, неуёмное занудство, маленькие недостатки – например, привычка обгрызать за работой ногти или мелко кхекать и громко сморкаться в мятый носовой платок прямо за обедом в офисном кафе. Ну, и внешность, конечно. Был Макар Алексеевич высок, тощ, кожа будто обтягивала череп, блестела, особенно на лбу. В негустых, крашеных в каштановый цвет волосах, виднелась желтоватая, крупночешуйчатая перхоть, отчётливо заметная у белых корней. Одевался Макар Алексеевич старомодно, джинсы и всякие рубашки ”поло” не переносил. Носил два югославских костюма почти тридцатилетней выдержки, купленных в олимпийские годы в универмаге "Белград". Под них надевал галстук строгих полутонов, всегда короткий, много выше пупка и с крупным узлом. Ещё имелись застарелая дубленка, приобретённая давным-давно в нежданной загранкомандировке, и демисезонное серо- зелёное пальто.
   Нет, не подумайте, Макар Алексеевич получал в офисе приличные деньги и мог одеваться с иголочки, но что-то не позволяло так поступить, быть может, – неосознанные принципы. В конце концов, может человек солидного возраста иметь свои, пусть мелкие и даже неосознанные принципы? Вот и ходил он этаким, с позволения сказать, анахоретом среди холёных менеджеров, нафуфыренных девиц и тёток. В бежевом, или тёмно-синем пиджаке, обязательно застёгнутым на все три имеющиеся пуговицы, и отвисших на тощей заднице брюках. Ходил, особо не размышляя. Указательный палец его левой руки всегда был окольцован грязноватым пластырем из-за неизлечимого рецидивирующего панариция.
   Вторая причина равнодушия женщин к Макару Алексеевичу состояла в том, что не один год работал он в должности помощника главного бухгалтера. А главный бухгалтер был молодым красавцем, недавним выпускником средней руки американского университета, да к тому же, родным племянником самого шефа. Главбух, как и его молодые и тоже красивые заместители, плевать хотели на работу, всю, без остатка, отдав её на откуп Макару Алексеевичу, краснодипломнику  Московского Финансового Института урожая 1974 года. Ни одна буква в отчёте, ни одна запятая, ни одна цифра, занимающие место им несвойственное, не ускользали от придирчивого ока Макара Алексеевича. По обыкновению он засиживался на работе до полуночи, благо дома никто не ждал, и вычитывал в распечатках всевозможные отчёты, докладные, калькуляции, так что дамы очень много претерпели от его дотошности и въедливости. Здесь, повторимся, имела свой исток вторая причина их безразличия, если не сказать хуже.
   Однако все, даже старенькая уборщица баба Мила, сердито поджимавшая губы, если кто входил в помещение, не вытерев обувь и всегда покрывавшая голову деревенским крахмально-белым платком, называли Макара Алексеевича дядей Макаром. Он не обижался. А чего обижаться-то при нынешнем демократизме в отношениях, если даже сорокалетний шеф требовал, чтобы подчинённые обращались к нему без отчества. Время стало таким быстрым, что все боялись постареть раньше этого самого времени или, того хуже, показаться старыми. Макару Алексеевичу было без разницы, поскольку являл он собой реликт – баобаб, или ещё какое растение из тех, что стоят вечно, а если когда и падают, то умирают в одну секунду. Олицетворял он для офисного народа истоки российского бизнеса, который будет процветать, пока имеются у него ангелы-хранители, подобные Макару Алексеевичу.
   Однако, никто не знал, чем живёт и дышит сам ангел-хранитель. Какова его privacy*, и есть ли она вообще. Всем казалось, что нет, поскольку Макар Алексеевич в ненужные разговоры в рабочее время не вступал, разве что, о погоде и ценах изредка высказывался. В корпоративных мероприятиях, полных иногда невинного флирта, а иногда – и подлого разврата, – не участвовал. Коллеги полагали, что офис – место постоянного его обитания, а если исчезает Макар Алексеевич куда, то только на минуту, пописать.
   На самом деле Макар Алексеевич жил насыщенной внутренней жизнью очень консервативного мужчины климактерического возраста. Свой дом он не ценил, не любил обустраивать, поэтому дорогая двухкомнатная квартира на Кутузовском была запущена до крайности.
Макар Алексеевич возвращался с работы очень поздно, обычно около часа ночи. Придя домой, не снимал пальто и ботинок, не зажигал света, а подходил к окну и смотрел на неприличный, как "Майбах" на российской дороге, разноцветный фасад ресторана "Пиноккио". Именно в это время из высоких дверей шумными толпами вываливались дети новейшей русской истории, призванные обустроить вставшую с колен страну. Были они пьяны и непотребны, хватали недоодетых или недораздетыхдевиц за необъятные трепетные бюсты и навязчиво заявляли о себе миру китайскими вонючими петардами.
   Макар Алексеевич смотрел на них без осуждения, скорее, с грустью, оттого, что всё это в его жизни уже было. Не так глупо, не так похабно, не так помпезно… совсем в других реалиях, скромно, но всё же было.
Потом он зажигал свет, раздевался догола и шёл в ванную. Смотрел на себя в зеркало, выдёргивал из носа длинный седой волос. Вставал под душ, тщательно мылился хвойным мылом, долго тёр себя мочалкой, равнодушно глядя на своё тощее тело в другом зеркале, сбоку. Потом вытирался желтоватым от скверной воды вафельным полотенцем и, как был, голый, шёл в кухню. Из холодильника пахло резиной, ею же пахли и гамбургеры, которые Макар Алексеевич всегда запасал на неделю, поскольку очень любил, хотя и называл бесовской пищей. Желудок от них никогда не болел. Болела простата, и трудно было мочиться, но это от рациона не зависело.
   Разогрев пару гамбургеров и равнодушно сжевав их, Макар Алексеевич не одеваясь, голым, перебирался на колючий разваливающийся диван. Щелкал пультом, включал немецкую порнуху и тупо смотрел на экран. Диванная пружина неприятно упиралась в крестец, но Макар Алексеевич терпел. Глядя на непотребно сплетённые тела, он всегда думал о чём-нибудь очень целомудренном и возвышенном. Часто вслух, под похабные звуки, громко, перекрывая их голосом, читал: "О нет, солнце сделало тебя ещё красивее, прекраснейшая  из  женщин! Вот ты засмеялась, и зубы  твои как белые двойни-ягнята, вышедшие из купальни, и ни на одном из них нет порока. Щёки твои – точно половинки граната под кудрями твоими. Губы твои алы – наслаждение смотреть на  них". Иногда, под настроение, таким же образом читал большие куски из "Мелкого беса", которого очень любил в молодости и многое помнил наизусть. Ему никогда не приходило в голову, что это странно. Почему? На свете не счесть гораздо более странных вещей.
   Чувствуя приближение сна, он выключал телевизор, накидывал на себя клетчатый вытертый плед и засыпал. Проснувшись утром, чувствовал себя бодрым и готовым к своей однообразной и, если подумать, вполне осточертевшей работе.
   Но совсем недавно Макар Алексеевич ощутил неуловимые изменения в своем душевном состоянии и образе жизни. Хорошо подумав, для чего пришлось на некоторое время сосредоточиться на себе, он понял, что беспокойство возникло благодаря новой  сотруднице, недавно принятой на мелкую должность в финансовый департамент.
   Её звали Варвара, и все офисные мачо, бросив на неё один только взгляд, присвистнув, отворачивались. При близком рассмотрении в её внешности нельзя было найти ни одного изъяна, кроме, разве что, излишней худобы. Все остальное было при ней; правильный овал лица, нос красивой формы, полные губы. Но вместе все эти черты создавали, почему-то, ужасающую дисгармонию, которая весьма усугублялась смешной шепелявостью и манерой всё время смотреть в пол при разговоре. Поэтому её, вопреки правилам, быстро сбагрили для обучения непосредственно Макару Алексеевичу, который после нескольких занятий определил для себя, что девица смышлена, обучаема и всё схватывает на лету.  
   Курс обучения был пройден, но Варвара продолжала заходить к дяде Макару, чтобы задать ему какой- нибудь пустяшный вопрос, в котором вполне могла разобраться сама. Потом стала приносить ему чай с кориандром и мелиссой, не обращая ни малейшего внимания на насмешливые взгляды мачо, а через некоторое время и заходить просто так, в свободную минуту. Она молча стояла в дверях, терпеливо ожидая, пока дядя Макар отвлечётся от работы и заговорит с ней. Малое время спустя, Макар Алексеевич стал вдруг ощущать, что ему всё чаще хочется отвлекаться, что цифры иногда ведут себя неподобающим образом, что очень не хватает некрасивой девушки, молча стоящей у дверей.
   Они стали говорить о всяких разностях, потом она задержалась на работе и он, столкнувшись с ней у выхода, был вынужден проводить её до дома, твердо мотивировав поступок поздним временем и тривиальной мыслью ”не обидел бы кто…”.
   А однажды он пригласил её к себе домой на чай с конфетами, пригласил неожиданно, и сам до смерти испугался этого, но Варя легко согласилась. Макар Алексеевич заметил лишь, что в глазах её мелькнуло замешательство, или тоже страх, а может, что другое, чего он раньше в ней не замечал.
   Макар Алексеевич самым тщательным образом приготовился к её визиту. Помыл полы, стёр пыль, поставил букет гвоздик на стол, – он не помнил, какие именно цветы надо покупать в таких случаях. Он боялся себе признаться, чего ожидает от этой встречи, но переборол страх  и купил таблетку "Виагры", зачем-то спрятав её в жестяную банку с древней гречневой крупой. Нашёл завалявшийся флакон советского одеколона, причесался, сбрызнул одеколоном волосы.
   Она пришла ровно в пять, как договаривались, минута в минуту. Была, по обыкновению, не накрашена, бледна, смущалась больше обычного. Но за чаем разговорилась, рассказала, что недавно была в театре Маяковского, что “Женитьба” с Немоляевой совершенно не понравилась, что мама очень волнуется насчет её новой работы, что Макар Алексеевич очень помог ей, что.… А Макар Алексеевич молчал, не зная, надо ли говорить, кивал только, иногда невпопад. Он смотрел на Варю, она казалась ему совсем маленькой девочкой, и немудрено, – она ведь на тридцать с лишним лет моложе его.
   Ему вдруг стало жаль её, вспомнились презрительные взгляды офисных мачо, но жалость быстро пропала… подумалось, что одной ей, наверное, лучше, чем с одним из таких. Ещё подумал, что одиночество – это прекрасно, а вот с обречённостью на одиночество получается сложнее. Мысли вступали в противоречие.
   Варя замолчала. Макар Алексеевич будто отключился на секунду, увидел себя со стороны, во весь рост, длинного, тощего и нелепого, с крашеными жидкими волосами. Закружилась голова. Он подумал вдруг, что оба они – нездешние, чужие миру, по разным причинам, но – чужие. И теперь, когда они вдвоём и нет нужды притворяться даже самую малость, обнажается голая суть, правильная, или нет, но никак не связанная со словами, делами, внешностью, вообще ни с чем не связанная. – “Человек есть человек, желание есть желание, любовь есть любовь” – пришла вдруг мысль, никогда раньше не приходившая Макару Алексеевичу.
   Он тяжело поднялся из-за стола, вышел в кухню. Открыл ободранную металлическую коробку, проглотил "Виагру". Ему стало страшно. Но вернувшись в комнату, обнял сидящую за столом Варю за плечи. Она всхлипнула и, откинув голову, потёрлась затылком о его впалый живот.
   – Миленький Макар Алексеевич, – прошептала она, – миленький…
Он был нежен с ней, ему это было непросто, многолетнее воздержание и "Виагра" давали о себе знать, но он получал наслаждение от этой борьбы с собой. Он постарался не сделать ей больно, а потом гладил волосы, виски, мокрые от слёз щёки.
   – Выходи за меня замуж, – неожиданно для самого себя прошептал вдруг он. – Я никогда не был женат…
   Варя подняла голову с подушки.
   – Это нельзя, дядя Макар, – она впервые так назвала его. – Это никак нельзя…
   – Почему же?
   – Мы должны жить, как живём. Не нам быть счастливыми, мы притягиваем к себе только жестокость и насмешки. Так получилось. Расслабляться нельзя.
   – Ладно, пусть всё будет так, – прошептал он. – Я не умею понять, но чувствую, что ты права.
 
   Макар Алексеевич умер от инфаркта через три дня. Умер прямо на работе. Встал из-за стола, взял папку, чтобы идти к начальнику и упал. Все суетились, а "Скорая" приехала только через полчаса.
   Хоронили в десять утра, довольно торопливо. Народу пришло немало, одни, правда, сослуживцы. Покойный был одинок. Много говорили, много смотрели на часы. Никто в толпе не обратил внимания на странно одетого человека в длинном чёрном пальто нараспашку и низко расстёгнутой черной же рубашке, обнажавшей волосатую грудь. Он стоял чуть поодаль и с улыбкой, скользящей не только по губам, но и по всему лицу, наблюдал за церемонией. Но, всё перемешалось, когда гроб стали опускать на брезентовых ремнях в могилу. Варя вдруг дёрнулась вперёд, зарыдала в голос, выкрикивая уродливые, невнятные слова. Бросилась к гробу, оттолкнула могильщика, ремень выпал из его рук. Гроб наклонился и, задевая о землю, стал криво, одним углом сползать вниз. Человек в чёрном резко встрепенулся, шагнул к могиле и взял Варю за руку. Угол гроба приподнялся, ремни упали, как обрезанные, и он повис в воздухе.
   Человек в чёрном потянул Варю за собой, вывел из толпы, расступающейся перед ними, и повёл от людей, от могилы и гроба по аллее кладбища. Туман висел над землей, над головами людей, над оградами и памятниками, в редких просветах тумана в вышине виднелось прозрачно-голубое небо.
   Странная пара – человек в длинном пальто и повинующаяся ему девушка с некрасивой фигурой медленно шли по аллее. Туман на глазах опускался, скрывая их силуэты, темные в ореоле низкого солнца.
   Они медленно пропадали в тумане и расплывчатом солнечном свете, словно зависая в воздухе и паря невысоко над землёй…
 
* Частная жизнь (англ.)
 
 
Май 2010
 
 
 
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента




 
Новое