Проза пионера

Армавирские вести

Андрей Оболенский Андрей Оболенский
5
( 1 голос )
2 марта в 17:27
 
История эта началась давно, в олимпийском году, началась с события малозначительного. В жизни большинства мужчин подобных событий великое множество, хотя, конечно, есть индивиды, не испытавшие прелести мимолётных романов и случайных связей. Но некоторые и вообще девственниками умирают, шепча синеющими губами слова о своих непоколебимых моральных принципах, что, на мой взгляд, граничит с идиотизмом. Я относился к большинству, презирая аскетизм и половое воздержание, в младые годы не понимая различий между первым и вторым. Мне было тогда тридцать один, семьи не создал, зато имелось полное по жизни легкомыслие и некоторый цинизм, безобидный, впрочем. Скорее, даже не цинизм, а просто незашоренный взгляд на мир, где все, увы, грешат и, что важно, не видят в грехе греха. Я никогда и не вспомнил бы о злосчастном событии олимпийского года, не поверни оно так круто мою жизнь на старости лет и не заставь меня взглянуть на людей чуточку под другим углом.
   В брежневские времена, похожие на уже потерявшую вкус жвачку, я работал ведущим инженером оборонного НИИ. Кандидатом наук я стал в двадцать восемь без защиты диссертации, что хоть и допускалось в оборонке, но случалось редко. Получал прямо-таки шикарную за счёт разнообразных надбавок зарплату, жил в доставшейся от родителей однокомнатной квартире в центре, разъезжал на собственном “Москвиче” и вёл абсолютно свободный образ жизни с пяти вечера до двух ночи, по выходным - круглосуточно. Моё легкомыслие, о котором я уже упоминал, рождало бешеную общительность, знакомых у меня было пол-Москвы, в самых разных слоях советского общества. Эти разные слои существовали параллельно, но их представители часто ненавидели друг друга, абсолютно игнорируя идеологические заклинания о народном единстве. Я крутился почти везде, что мало кто мог себе позволить. Одевался  у фарцовщиков, книги покупал у букинистов, билеты в Большой и Сатиры – у приятелей-спекулянтов. Водил знакомства с метрдотелями так называемых ресторанов, чинил машину у ребят с Совминовской автобазы, деликатесы покупал в Новоарбатском гастрономе через заднее крыльцо и по госцене. Но был некий предел, который я себе установил и не переступал, дабы не привлекать внимания, тогда это было просто опасно. Тем не менее, думаю, такой образ жизни, пусть и в закисшие советские пятилетки, вызвал бы сейчас зависть у многих в теперешнем обществе, вроде как свободном от идеологии. У меня имелся полный джентльменский набор тех времен: часы “Ориент”, ручка ”Паркер”, дублёнка, ондатровая шапка, родные джинсы ”Lee” и прочие мелкие атрибуты, так необходимые молодому повесе.
   От Олимпиады ждали нечто вроде оттепельного Фестиваля молодёжи и студентов, на деле же всё ограничилось появлением в свободной продаже финского сервелата в нарезке. Я спортом не интересовался, финским сервелатом тоже, поэтому решил слинять из закрытой Москвы в отпуск. Кто же знал, что умрёт Высоцкий.…Но так или иначе, я пошёл в профком и попросил путёвку в институтский профилакторий. Мне её немедленно дали, потому что я никогда ничего не просил в профкоме. Профилакторий располагался недалеко от Сочи в местечке с забавным названием Якорная Щель. Туда я и отбыл спрятаться от нелепой, как мне казалось, спортивной и околоспортивной суеты.
   С Люсьеной я познакомился в первый же вечер, довольно поздно на пустом уже пляже. Её звали именно Люсьеной, про своё имя она рассказала мне длинную историю, которую я сразу позабыл. На пляж пошёл купаться прямиком из местного бара ”Якорь”, куда без особого труда проник, минуя длинную очередь, что обошлось мне в трёшку, причем за эту трёшку вышибала ещё и проводил меня к стойке, смахнув с высокого стула сомнительного вида девицу. Я выпил два коктейля ”Тройка”, состоявших из портвейна ”Агдам”, водки и коньяка в равных пропорциях*, отчего безумно захотел освежить утомлённое тело купанием. Так меня занесло на пляж.
   Одинокая стройная девушка, романтично глядящая на угасающий закат, вызвала у меня слёзы умиления. Я сразу же пошёл знакомиться, и через час мы уже сидели в баре, который я так неосмотрительно, (боже мой, как неосмотрительно!), покинул. Я, не желая смешивать, угощался  “Тройкой”, она пила кислое сухое вино, потому как кроме коктейля и вина в баре ничего не было. Ингредиенты, составляющие коктейль, по отдельности почему-то не подавались. Люсьена была не так юна, как мне показалось сначала, – лет двадцати пяти, но выглядела довольна мило, хотя и неброско. Очень скоро я уже знал, что живёт она в городе Армавире, работает в заводской бухгалтерии экономистом, не замужем, отдыхает одна в заводском пансионате. О себе я тоже рассказал, приврав немного, естественно, и был уверен, что слепил в её глазах образ столичной даже не штучки, а штуки, да позволено будет мне так выразиться. Я не могу сейчас припомнить её лица, несмотря на обилие свободного времени, вспоминаю, вспоминаю, а никак. Не отложилось, а может, слишком их много было, таких вот милых провинциалочек, соблазнившихся на недурного москвича. А кто без греха?
   То, что должно было произойти неизбежно, произошло. Не в вечер знакомства, – чуть позже, я всё же был порядочным человеком. А дальше случилась неприятность, которой меньше всего хотел и меньше всего боялся, Люсьена, думалось мне, давно перешагнула в своем умственном развитии полный смятений и восторгов подростковый возраст. Я и в мыслях не имел, что она неожиданно влюбится в меня, да так, что терпеть это скоро станет абсолютно невозможно. Поначалу, правда, я этим не тяготился.  В постели она была подвижна, словно мышонок Джерри из мультика, изобретательна, как тот же мышонок… и на людях с ней показаться было не стыдно. Мы несколько раз ездили в Сочи, посещая злачные места, наколку на которые дал мне один из приятелей-фарцовщиков. Но начались признания в любви, – это после двухнедельного знакомства, представьте! Потом всякие нестандартные для простенькой курортной связи нежности, а потом, – не поверите, даже подарки! Ну где она смогла достать французский “Арамис”** в советском южном захолустье? А ведь достала! Это переполнило чашу моего терпения, и я намерился банально слинять. Проблем, собственно, не было, – плацкарты всегда продавались прямо в кассе, а дальше – договориться с проводницей на купе или СВ проще некуда. Ранним утром, передвигаясь по комнате бесшумно и даже стараясь не дышать, я покинул комнату своей отпускной подружки и уехал на такси в Лоо, где благополучно сел в столичный фирменный поезд.
   Я прибыл точно в тот день, когда Олимпийский Миша, улетевший под надрывный плач зрителей в никуда, упал неподалёку от Москвы, был подобран спецслужбами и водворен на ВДНХ. Раньше времени вышел на работу, и из моей памяти начисто стёрлись все воспоминания о Люсьене, коктейле "Тройка" и гнусном картонном домике профилактория с удобствами на пригорке вдалеке. На этом, собственно, заканчивается преамбула, она же – первая часть моего повествования, которое я решил записать исключительно от нечего делать. Дальше начинается часть вторая. Печальная. Хотя, кто его знает, может так и должно быть со всяким, кто покусится.…Нет, если со всяким, то на десять девчонок по статистике известного советского поэта-песенника будет не девять ребят, а один, да и тот калека.
   Перестройка, рыночные отношения, свободное предпринимательство и возможность подержать в руке настоящий доллар не подарили мне новой шоколадной жизни. Нет, я конечно некоторое время пытался поднимать валяющиеся в те времена под ногами деньги, но не получалось. То ли гибкости не хватало, то ли мест не знал, но когда стал получать из Штатов письма от старых друзей, сделавших миллионные состояния и американское гражданство на сигаретах, презервативах и жвачке, понял, что использую не те методы. А которые те, – не мог знать, являя собой совка до мозга костей, и мой предел, как оказалось, – ондатровая шапка и японские часы. Я быстро смирился с этим. Одно время даже  состоял в КПРФ, кляня Ельцина, потом успокоился и стал жить на то, что платили на моём, почему-то никому не проданном заводе. Нет, если бы завод всё же продали и сделали из него казино, я превратился бы в крупье и стоял бы у рулетки: считать я хорошо умел. В крайнем случае показал бы в отделе кадров кандидатское удостоверение с лиловым штампом ”секретно”. Но не сложилось, я так и остался инженером и мотал срок до пенсии там же, куда пришёл сразу после Бауманского.
   Возраст мой неминуемо тёк к шестидесяти, а поскольку книг до начала всеобщего сумасшествия я накупил много, то занятие всегда находилось. Была любовница, чуть моложе меня, некрасивая и занудная. Ондатровая шапка вытерлась, джинсы я уже не носил, ”Ориент”,  разве что, продолжал ходить с поразительной точностью. “Москвич” я продал и в начале девяностых, напрягшись, как штангист при взятии рекордного веса, купил “шестёрку” и небольшой участок под Ногинском, где своими силами выстроил маленький тёплый домик. Там я намеревался осесть после ухода на пенсию и жить духовной жизнью, не отвлекаясь на пустяки. Только всему этому не суждено было осуществиться, потому что появился он.
   Он появился зимним вечером, длинно позвонил в дверь, а я с присущей мне доверчивостью эту дверь открыл. Нет, он вошёл бы в квартиру и без моего содействия, просто покараулив недолго на лестнице, но я сделал всё своими руками.
   – Ну, здравствуй, – тускло сказал он, отодвинул меня и вошёл в прихожую. Кинул яркую сумку “Адидас” в угол, в правой руке остался продолговатый предмет, завёрнутый в газету. В глаза бросилось название газеты – ”Армавирские вести”, и я сразу вспомнил всё, о чём вы уже имели удовольствие прочитать. Я посмотрел на него. Да, лет тридцать и очень похож на меня. Очень похож. Только голова поменьше, черты лица помельче, слегка приплюснутый череп. Коротко стрижен, одет в синий костюм "Адидас" с тремя полосками и в такие же кроссовки. И глаза.… Это были мои глаза, только смотрели они по-другому, я не могу объяснить как.
   Что я почувствовал в тот момент? Испугаться какой-то мести, наезда, мне и голову не пришло, меня больше страшили длинный разговор, признания в любви к обретённому папе, слюнявые объятия. Но кое-какие неосознанные сомнения прозрачным облачком окутали меня, как только я увидел его.   
   – Пойдём в комнату, говорить будем, – бесстрастно произнес он. – О жизни поговорим.
   – Как тебя зовут? – мой голос дрогнул, хотя, клянусь, никаких нежных чувств я в тот момент не испытал.
   – Зови Кузьмой,– буркнул он,– не ошибёшься. Пошли.
   По-хозяйски прошёл в комнату и, свободно раскинув крупное тело, развалился в кресле. Я внимательно посмотрел на него и ощутил отчётливую неприязнь, потому что увидел злую карикатуру на себя молодого; вроде бы похоже, вроде бы я, ан нет, не я, чужой, незнакомый совсем, хотя и виденный где-то.
   – Ты сука, – ровным голосом сообщил он. – Мразь. Ты сломал мне жизнь.
   Однако я уже оправился от неожиданности и по его тону понял, что прозрачные облачка сомнений сгущаются в тёмные кучевые облака. Но в этот момент (вот несчастье!) во мне проснулся я сам, но только молодой и ни черта не боящийся. Не случись этого, может всё пошло бы по-иному. Хотя, вряд ли.
   – Ты без мамы? – как мог нагло спросил я.
   – Без, – так же ровно ответил он. – Она хотела поехать, но я отказал. Нечего ей тут делать.
   – Это да. Так что тебе надо?
   – От тебя? – удивился он. – Ничего. Мать только два года назад по пьяни проговорилась, что мой отец жив, раньше говорила, что ты умер. Я сразу начал искать тебя. Когда нашёл, стал отслеживать. Я много знаю о тебе.
   – Неужели?
   – Ага. И думаю, что смерть, – он впервые с интересом осмотрел меня, – не слишком тебя пугает. Не знаю почему, кажется так. Но это лирика. Есть факт. Он в том, что ты сломал мне жизнь.
   – Ничего я тебе не сломал. Это твоя мать сломала. Аборт надо было делать, чтоб не сидел ты тут сейчас.
   – Точно, – он вдруг широко, дружески и светло улыбнулся. – Я всегда своих девок заставляю аборты делать, если залетают. А ты не заставил, сбежал. Но дело не в этом.
   – А в чём?
   – Я же сказал. Ты сломал мне жизнь. Я рос ущербным и вырос таким. Возможно, потому что тебя не было рядом. И денег тоже не было, как мать не билась. Кто за это должен ответить?
   – Никто. Ты же понимаешь, что если жениться на всех с кем спал, в мире будет что-нибудь ужасное.
   – То, что ты говоришь, к делу не относится. Базар о конкретной ситуации. Я всю жизнь бедствовал, только лет пять живу прилично, но если бы ты знал, чем я занимаюсь…
   – Чем же? – мне хватило наглости ухмыльнуться. – Ты что, вор в законе?
   – Почему вор? – удивился он. – Нет. Я сутенёр. В Армавире это доходная профессия. Город наш такой. Со времён Союза.
   – Да? Твоя мать, помнится, не производила впечатления гулящей, – я почему-то всё больше наглел, наверное оттого, что каяться не собирался.
   – Она была очень добродетельной, – из его уст это слово прозвучало как слово “сударь” из уст грузчика винзавода. Но в девяностые и она подрабатывала так, а что – жить-то надо. Сейчас сильно пьёт, лечилась два раза. Без толку, всё равно срывается, – равнодушно сообщил он.– Мать всю жизнь любила тебя. Меня это не особо интересует, но выходит так, что в моих проблемах виноват именно ты и тебе за это придется платить.
   – Как же я расплачусь с тобой? Я нищий, – в этих моих словах просквозила неосознанная горечь, и я всеми силами постарался вернуть ускользающую наглость.
   – Я не верю в бога, – произнёс он ровно, голос не выражал никаких эмоций, лицо тоже, оно было неподвижно, а глаза смотрели мимо.
   Я почувствовал раздражение.
   – Причём тут бог? Чего тебе надо? Если хочешь мне что-то сказать, – говори, а нет, – так шёл бы ты…
   На его лице появилась слабая улыбка.
   – Я не верю в бога, – повторил он, – но мне нравятся слова ”аз воздам”. Один поп, к которому я ночью девку возил, – попадья в отъезде была,– мне эти слова, уж не помню к чему, сказал. Красиво звучит, да? Непонятно, правда, – задумчиво проговорил он. – Да, "аз воздам".… Но если ты надумаешь, хотя вряд ли, не в твоем это характере, рассказать кому-нибудь, что видел тут меня, твой труп очень скоро найдут в канаве на улице Нижние Поля. Там, где нефтяной факел и никто не живёт. А у моих приятелей ментов хорошие связи в Москве, так что потерю спишут на несчастный случай по пьяни. Но тебе будет уже без разницы.
   Он не спеша поднялся с кресла и развернул завёрнутый в газету предмет. Это был толстый металлический прут, длиной сантиметров сорок.
   Мне можно верить или не верить, но я подумал, что он только пугает меня, может быть, стремится заставить приехать в Армавир и упасть в объятия мамаши. Я не верил, что сын отца может…что? Убить? Меня убить? В голове не укладывалось, что тридцатилетний бугай, о котором я и не слыхал, может вот просто так причинить вред мне, почти старику. Мало ли людей попадает в похожие ситуации? Если все будут лупить почтенного родителя металлическими прутьями.… Но он не спеша комкал газету, примеривал в руке прут, а лицо его оставалось таким же равнодушным, как и в тот момент, когда он вошёл в мой дом. А страшно мне стало, когда он подошёл ко мне и несильно ухватил за воротник рубашки. Страх, которого мне в жизни испытать не довелось, перехватил дыхание. Сынок, ухватив за воротник сильнее, ударил коленом в лицо, в глазах сразу потемнело и я, ничего не видя, ощутил жгучую, нестерпимую боль в ногах и ухнул в темную яму без дна.
   Не знаю, сколько времени прошло, только за окном был вечер, ночь, наверное, когда я пришёл в себя. Я лежал в луже загустевшей крови. Посмотрел вниз, голени были вывернуты в разные стороны, как у игрушечного ослика на шарнирах. Боли я не чувствовал, только когда пытался шевельнуть ногой, кружилась голова. Что-то бело-красное и острое торчало наружу, прорвав штанину.
   – Что он со мной сделал, – промелькнуло в сознании, – и как же я теперь буду…
   Собрав волю в комок, я передвинул непослушное тело к столу, на котором стоял телефон, подавляя головокружение и мучительную тошноту. Прежде чем снова упасть в тёмную яму, успел набрать ноль -три и что-то сказать в трубку…
   Четыре месяца я пролежал в Первой Градской больнице,перенёс несколько операций. Ко мне приходил следователь, я сказал ему, что в квартиру вломились устрашающего вида неизвестные мне люди в количестве трёх и жестоко избили. На вопросы отвечал в основном невнятным мычанием, впрочем, меня особо не расспрашивали, никто ничего расследовать не собирался. Беседы же с врачами были гораздо печальнее.
   Что можно ждать в шестьдесят с хвостиком? Да ничего, только увеличения хвостика и смерти. А умирать, –  какая разница, хромым или вообще без ног. Врачи сказали, что переломы сложнейшие, кости раздроблены в кашу, а возраст и сердце не позволяют оперировать ещё, тем более, что никаких гарантий нет. Так что ходить мне до гробовой доски с костылями и желательно пореже смотреть на свои голые ноги. Обслуживать себя я мог вполне, только уставал быстро, однако старался питаться регулярно, одеваться чисто и держать квартиру в порядке.
   Я получил инвалидность, что увеличило мою пенсию, и стал жить, в общем, не хуже, чем раньше. Много читал, увлёкся интернетом (купил по дешёвке у приятеля подержанный ноутбук), летом прогуливался по двору, но больше сидел на скамье, наблюдая за играми ребятишек. У меня появились друзья, все, правда, были старше меня и любили забить козла, но нашлось и несколько ничего себе шахматистов. Я вполне смирился с тем, что жизнь моя клонится к закату, и никто не нужен мне, хотелось только покоя. Что будет со мной, если слягу? Да ничего. Придумаю что-нибудь, как всегда придумывал.
   Однако история моя на этом не заканчивается. Однажды сидел я на скамейке в тени дерев, вечерело уже. Замечательные мои костыли, хоть и не очень красивые, но усовершенствованные специально для меня одним умельцем, были прислонены к дереву рядышком. Скамейка располагалась в глубине двора, туда мало кто заходил, хотя дорога, ведущая к домам, виднелась как на ладони. Это меня и привлекало, когда уставал читать, а все хоть немного пригодные для размышлений темы куда-то разлетались, я занимался наблюдениями. Кто на чём подъехал, кто из машины вышел, в какой подъезд пошёл, ну и так далее. Так вот, в тот день я собирался уже ковылять домой ужинать и смотреть по телевизору футбол, как вдруг увидел незнакомую серую девятку, лихо въехавшую во двор. Из машины вылез мужчина в тёртой джинсе, лица я разглядеть не мог. Мужчина направился по дорожке прямиком ко мне. Это был он. И вот тут я впервые в жизни испытал ужас. Я не знаю, что значит выражение животный ужас, но сильно подозреваю, что это был именно он. Сынуля приблизился ко мне, остановился в трёх метрах и с удовольствием посмотрел на меня.
   – Что тебе ещё надо? – почти прохрипел я, напрягшись. – Ты сделал меня безработным калекой, что ты ещё хочешь? Тебе этого мало?
   Удовольствие в его взгляде перетекло в задумчивость. Да, теперь он смотрел задумчиво, и ненависти в его взгляде не было.
    – Ты меня больше не интересуешь, потому что я воздал тебе. "Аз воздам", помнишь? – медленно произнес он. – Убить тебя? Зачем? Не нужно мне этого.
    – И на том спасибо, – пробурчал я. – Низкий поклон тебе, сынок.
    – Мать хочет тебя видеть, – равнодушно сообщил он. – Она в завязке почти полгода, как раз с тех пор, когда я рассказал ей о том, что мы встретились.
   Я испугался ещё больше, зачем мне это, и что я ей скажу, хотя можно и промолчать, это очень часто спасает в самых безвыходных ситуациях.
   Но по дороге в вечернем сумраке она уже шла по направлению ко мне. Подошла, присела рядом. Боже мой, она была пропитой нечистой старухой, её отёчное лицо состояло из одних морщин. Морщины, казалось, передвигались по лицу, потому что беззубый рот постоянно производил странные жевательные движения, отчего двигались и брови, а веки, тоже отёчные и неестественно толстые, не закрывали глаз навыкате, оставляя внизу яркую по сравнению с жёлтой кожей, белую полосу.
   Мое терпение кончилось.
   – Что вы хотите, что вам от меня надо? – истерически завизжал я. – Твой сын уже много натворил, теперь ещё и ты приволоклась. Зачем? Вы будете преследовать меня до самой смерти? Не надейтесь, я повешусь в сортире, только чтобы испортить вам удовольствие.
   – Бедненький, – не обращая внимания на мой визг, прошептала она. Её тонкая рука с узлами суставов коснулась моей щеки, рука была неожиданно тепла. – Ты больше не увидишь нас, только знай, что я любила тебя всю жизнь. А сын.…Может ты простишь его, может нет, не мне знать. Да и без разницы, в общем. Я уже не человек, не человек и он, и ты тоже. Жизнь такая. Пойду.
   Она встала и медленно пошла по дороге. Сын двинулся следом, догнал её, и они пошли рядом. Они уходили навсегда. Странно, я не испытывал облегчения. Я впервые в жизни подумал о том, что умирать совсем не хочется. – “Быть может, я выпутаюсь? Может что-то ещё случится в жизни? Я ведь не так, чтобы стар”. Но не было рядом никого, кто знал бы ответы на вопросы, которые я задавал себе. Впрочем, нет, ответы были точно известны мне самому. Так что не стоило и спрашивать.
 
* Про коктейль – не выдумка. Коктейли именно такого состава можно было выпить в баре кафе ”Шоколадница” на углу Садового кольца и улицы Димитрова. Стоили они четыре рубля. Появились в том же году, что и песня Пугачевой ”Миллион алых роз”.
** Туалетная вода для мужчин. В советских магазинах достать её было невозможно, и стоила она двадцать пять рублей, почти четверть зарплаты молодого врача. 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

Блог-лента