Проза пионера

Роман в размере повести и в форме коллажа

Михаил Хоменюк Михаил Хоменюк
27 февраля в 20:14
 
Предисловие Старого Опоссума.

Предлагаемый вниманию читателя роман Модеста Мурзилайвова представляет собой более восьмисот страниц нуднейшего текста, сумбурно разбитого на главы, который содержит правду, правду и только правду, но правду совершенно не относящеюся к описываемым событиям, которые являются стержнем романа. Мы сочли возможным сократить роман до четырех глав, полностью исчерпывающих сюжет и дающих представление о стилистических особенностях произведения. Остальной текст романа был выброшен в окно интернета, так что желающие могут его обнаружить под этим самым окном, если конечно его еще не сгрызли вирусы. Сокращенный таким образом роман является захватывающим описанием истории блуждающего разума, и рисует яркую картину жизни молодежи 90-х годов ХХ века. По понятным причинам имена основных персонажей изменены. Некоторые персонажи являются собирательными образами. Книга откровенна и поучительна, рекомендуется для прочтения в старших классах муниципальной школы, а так же в реабилитационных отделениях психиатрических и наркологических лечебниц.
Завершив произнесение выше представленных невразумительных комментариев, удаляюсь на задний план, дабы гармонично влиться в структуру повествования.
С.О.

Вместо вступления.

Ты будешь не старик, не молодой.
Ты будешь не женат, не холостой.
Размазанной палитрой пёстрых дней.
Разъезженный полозьями саней,
Как в марте снег у здания суда.
Тебя в апреле привезут туда.
Подпишут в мае смертный приговор.
В июле тебя выкинут во двор,
И выгонят пинками со двора,
Но рано восклицать тебе "Ура!";
Как
диск
у пулемета
календарь вращается.
Купи себе словарь
Толковый Даля и раскрой секрет
Сложения слов простонародных в бред.
Сложения дней прекрасных в календарь.
Сложи обратно всё в толковейший словарь.
Порви и выброси в корзину для бумаг.
И посмотри, как весело живёт страна.
Ты будешь не умён, но не дурак
Махнув рукой и маханув вина.

глава 1.
Проект Модеста Мурзилайвова.
"Вполне порнографический* роман".

Ох уж этот чёртов, чёртов торговец. Из-за него началась вся куролесь. Надо же было ему продать нам вместо нормальных поганок какое-то адское снадобье. Впрочем, мы и сами хороши - покупаем всякую дрянь у малознакомых людей, а потом удивляемся: "Что это с нами такое происходит, куда же это крыша то наша покатила?". А ведь всякая порядочная мать строго ругает своих грудничков, дабы не тащили они себе в рот всякую гадость, что только не попадется, и пребольно бьёт их по рукам, если они вздумали вдруг грызть ногти.
В этот год грибы уродились на славу, но толи действительно нам подсунули какие-то неправильные грибы, толи съели слишком много, а то может и сама грибная порода мутировала под действием неблагоприятных экологических условий, однако колбасило нас с редкой силой, так что не показалось мало. Хоть и не были мы заскорузлыми нарколыгами, но всяческие состояния измененного сознания были отнюдь нам не чужды, а уж галлюцинации и вовсе сущий пустяк.
В этот же раз все было иначе. Не успел я еще и понять что происходит, как меня вырвало из серого октябрьского вечера, из пасмурной дождливой осенней Москвы и понесло в огненную красную бездну, раскрашенную желтыми всполохами и в черные дали космоса, и скопления звездных миров мелькали передо мной, как фонари на ночном шоссе. И нельзя уже сказать, долго ли так носило меня в этом чудовищном мире хаоса, кидая из стороны в сторону и крутя в бешеном огне мой растерянный разум, как грязные джинсы в стиральной машине.
Потом мир вокруг меня стал проясняться, и я увидел себя - маленького голенького мальчика, грудничка, входящего в погребальный костер. Видение рассеялось, сменилось бескрайними полями, холмами, поросшими чахлыми кустарниками и полынью. Дул ветер, неся с собой серую пыль, и тяжелые тучи плыли по небу, как большая черная птица, раскинув крылья над обреченной землей. И я летел вместе с ними - я летел ветром, пылью, глазом страшной птицы, клювом ее, алчным клокочущим языком ее, к берегам огромной реки, на которых царило безмолвие.
И я увидел, как огромный челн отплывает от берега, и увидел я угрюмого перевозчика, и как медленно он погружает тяжелое весло в черную неподвижную воду, и увидел я крошку Мэгги, малютку Мэгги на носу темного корабля, малютку Мэгги уплывающую от меня к неизвестным берегам.
И издал я горестный крик, тягостный протяжный вопль разрывающий душу и содрогающий небо. И небо содрогнулось. Раскололась, разбилась вдребезги печальная равнина, и низвергся в Аид горестный недвижный Стикс (а это был Стикс, я потом только понял).
И вновь я летел в клубах тяжелых туч, в плаксивом вымени моросящей мрази, коею и молнии даже не разрывали, пока из туши сырой этой дряни не выплыл вдруг шпиль Останкинской башни. Вниз устремил я взоры свои. И город мерцал огнями подо мною - фонарями в слякотном ореоле, окнами разноцветными домов многоквартирных, голубыми зыркалами телеэкранов, так как был уже глубокий вечер, а значит и начался обязательный вечерний УЖАСТИК.
Понял я - вот подо мною мой город. Здесь я родился, и живу здесь. Здесь обучался я в школах и институтах забивать толстые косяки в грязных подъездах, где на стенах написаны слова: SEPULTURA, RAVE, RAP, SEX, MOTOR, ROKC"n"ROLL, МУДАК, а иногда и простецкое русское "Fuck off". В подъездах, где ухают тяжелые железные двери, и пахнет мочой, потому что около каждого хитроумного замка заботливой рукой забывчивой пятиклассницы нацарапан код и все бомжи, со всех девяти (или сколько их там?) беспрепятственно проникают. Вот подо мною мой город. Вот дребезжит мой автобус от станции метро "Ботанический Сад", но мне не нужно бежать, торопиться запихнуться в его рыжее брюхо, потому что я, бестелесный дух, не нуждаюсь в общественном транспорте.
Будто влекомый привычкой, к дому направил я думы свои, и вскоре подлетел к нему плавно. Вот на тринадцатом этаже теплится мое окно. "Не пустячок", - подумал я, - "заглянуть в свое окно на тринадцатом этаже со стороны осени". И заглянул.
Вроде бы все будто как бы в порядке. В углу мольберт, а на нем свеженамазанная картина стоит гордо и нагло ухмыляется. Как и положено пол засыпан бутылками, стол массивный старинной работы завален всяческими инструментами, гвоздями, опилками, щепой, а на краю огромадные тяжеленные тиски, где-то украденные в эпоху перестройки. Посередине комнаты на круглом столе книги вразброс, рюмки немытые много дней, пепельница, наполненная окурками, а по стенам висят картины, лыжи и всякий хлам на шкафу и за шкафом. Много всякого хлама - творческий беспорядок.
А вот на диване расположилась крошка Мэгги, красотка Мэгги. Нога одна в тертых джинсах свесилась с дивана, и рука тоже свесилась. А волосы - черные волосы - разметались, запутали совсем плюшевого мишку, потому, что под головой у ней плюшевый мишка. А глаза ее - раскрытые широко черные глаза ее - смотрят вдаль куда-то, а может, точнее, и никуда не смотрят, потому, что сама она вдали, потому, что даль туманная уже вплотную смотрит в ее глаза - с другого берега реки Стикс - это я потом понял.
Далеко же зашла ты, бедняжка Мэгги, в поисках своего я. Все ты мечтала о дальних странах, все катила по пыльным российским трассам на всеразличнейших колымагах. Пугая красотой своей заскорузлых водителей - этих загадочных существ (потому что, когда человек сливается с автомобилем, он всегда несколько странен, даже если он шутит и поддерживает беседу), тяжеленькую ты задавала задачку грузным украинским дальнобойщикам. Ты, красотка Мэгги, даже бритвой полоснула по горлу похотливого попутчика, и толстая туша тебя придавила, весь пиджачок кровью измызгала.
Что не жилось тебе тихо спокойно у твоих приличных родителей в городке Мухосранске, три часа электричкой в Киевском направлении? Опостылел родной Головотяпск - потянуло учиться в Москву. Поселилась в Общаге. Лучше бы не водиться тебе с философами да художниками - всякими нарколыгами. Ты ведь такая умница, вопросы все задавала умные-преумные. Головушка твоя милая, умненькая глазками хлоп-хлоп, хоть и высокими помыслами наполнена, совершенно безмозглой порой казалась. Теперь она запрокинулась на диване, опутала волосами плюшевого мишку.
И еще один странный субъект, впечатанный в кресло. Пальцы сжимают подлокотники, голова на плечо упала, глаза закрыты, из искривленного рта пена или слюна капает, стекает на нечистую клетчатую рубаху. Лицо все зеленое. Длинные патлы растрепанны.
"Я увидел всю операционную откуда-то сверху. Врачи в белых халатах склонились над столом, но что на нем лежало, я не мог рассмотреть. Я подлетел поближе и увидел своё тело, лежащее на операционном столе, все обклеенное электродатчиками.
- Он умирает, - сказал один из врачей.
- Электрошок! Ешё!
- Сердце остановилось, он умер.
Я кричал, что я здесь, что со мной все в порядке, но они не слышали меня, я пытался привлечь их внимание, но они меня не замечали..." - так пишут в прохиндейских книжках мифические персонажи, пережившие клиническую смерть.
"Чтоб я так жил!" - сказал я себе. Передо мной в кресле бессильно валялась моя собственная тушка. Вполне, в общем-то, неплохая тушка.
"Чтоб я так жил!" - сказал я, и двинулся к своей тушке.
Я почувствовал разбитость во всем теле. Конечности одеревенели. Меня мутило. С большим трудом удалось открыть глаза. Моя комната, столь недавно виденная мной так ясно, теперь плыла перед глазами. Предметы искривлялись и заваливались во все стороны, казались трафаретами из рождественского балаганчика вертепа. Дома за окном, казалось, неслись на меня подобно бешеным слонам.
"О, проклятый чертов торговец" - пробормотал я, плохо ворочая языком. Сановитый, жирный призрак проклятого торговца появился в дверном проеме, медленно проплыл по комнате и растворился в моем сознание.
Постепенно тело мое, мой вестибулярный аппаратик, стали приходить в норму. Через некоторое время мне удалось оторваться от кресла, нетвердо шатаясь добраться до стола, и рухнуть обратно с початой бутылкой сладкого красного вина и рюмкой. Первые глотки дались тяжело, но первая уже рюмка придала некоторую уверенность моему дрожащему растерянному сознанию. Как устрица из своей раковины, или как солдат из своего танка выглядывал я в мир через узкие амбразуры глаз, как бы, с отдаления.
Вторая рюмка целительного бальзама вернула меня к осознанию. Отчетливо вырисовался шкаф, заставленный книгами - напротив меня, стол, заваленный всяким хламом. Пустые рамы от картин - творческий беспорядок. Дома за окном уже не мчались на меня свирепо, но лишь слегка покачивались во мраке, мерцая окнами - в каждом по телевизору, в каждом свой собственный кабельный ужастик.
Вот оно, вот он - священный глаз Будды. Так сменяется ум божественным осознанием. "Теперь-то я знаю, как Булгаков написал "Мастера и Маргариту"!" - воскликнул я. "Теперь то ты знаешь, как Кэррол написал "Алису в стране чудес"!" - эхом ответил я себе.
"Черта лысого ты знаешь" - буркнул кто-то в темноте за спиной.
"Ничего, ничего!" - подбодрил я себя, - "Еще глоточек божественной амброзии, и тебе станет получше, это уж всяко!"
"Боги, создавшие небо и землю, создали также и напиток, дабы, выпив его, смертный мог иногда достичь их великолепия. Однако тех, кто злоупотребляет их даром, они низвергают в Аид",- одутловатое наглое лицо мифического персонажа - проклятого торговца - мелькнуло в окне. Призрак его, излучая зеленоватое зловоние, проплыл по комнате и исчез, просочившись сквозь стену. Стиральную машину включили в режим отжима. Неизвестно откуда донеслись душевный мотив и слова народной песни. Шепелявый патефон сбивался и шуршал.
У дальней стены на диване распласталась малютка Мэгги. Зеленоватые отеки лица чуть-чуть теплели. Запрокинутая голова покоилась на плюшевом медведе, окутав его волосами. Глаза прикрыты. Рука одна свесилась с дивана плетью, и нога одна тоже свесилась. Распахнулась рубашечка на груди.
Будто во сне я поднялся из кресла. Будто по дну морскому прошел я, борясь с вязким пространством несколько шагов до дивана. Как космонавт в неведомом мире опустился я на колени. Спит моя заюшка. Спи моя деточка - в лобик тебя поцелую. Уложил поудобнее. Укрыл одеялом тепленьким - ночи нынче стали холодными, могут и заморозки стукнуть. Лихо же нас отколбасило. Ты, молодец, уснула хоть. Я и сам пойду, прилягу.
Будто выпив лишка, держась за стены и всего пугаясь добрел я до своей комнаты. Рухнул на постель. Люстра над головой закрутилась, точно вертолет улетать собирается. Только закрыл глаза - и провалился в черный колодец сна.
Утро вкатилось в окно хрустальным шаром. После слякотной сырости вчерашней сквозь тучки разорванные пробивалось солнце. За потолком сосед дребезжал препротивнейше дрелью и чем-то тюкал, как дятел. Я чертыхнулся, и дрель на мгновение заглохла, но вновь завелась. Перед моим мысленным взором возник полноватый хозяйственный сосед, ползущий на четвереньках вдоль плинтуса с дрелью и молотком, и план обустройки его жилища.
Еще не вполне проснувшись, я заварил себе чаю. В ушах переливалось множество непривычных звуков. Как сказал поэт: "...и дольней лозы прозябанье, и горний ангелов полет, и гад морских подземный ход". Вот именно: "и гад", и гадов.
Есть не хотелось. Я выпил чаю и закурил первую утреннюю сигарету. Шел уже двенадцатый час полудня.
Зазвонил телефон.
- Алё? - это я так сказал.
- Алло, Михаил? Вас беспокоит Александр из галереи (какие нежности "Вас", "Беспокоит"). У нас закончилась выставка.
- Угу.
- Две ваши картины продались.
- Угу, угу!
- Приезжайте получить деньги и забрать оставшиеся работы.
- Замечательно! - так я воскликнул.
- И когда же можно к Вам подъехать?
- Ну например сегодня. Часов до двух.
- Замечательно, - так я сказал - Выезжаю.
Вот уж это точно подарок судьбы. Деньги валятся ,прям ниоткуда. Так и в жизни бывает.
Быстро собрался я. Мэгги еще спала. Тихо, спокойно так, под тепленьким одеяльцем, как живая спящая красавица, натурально. Я написал записку, чтоб Мэгги, малышка, как проснется - не беспокоилась. "Мэгги, звереныш! Я по делам ушедши. Скоро вернусь торжественно. Спи спокойно. Маik."
Она и спала спокойно.
Шел я к метро и внимательно озирался. Все интересно - вот сыплются желтые листья, вот галки кричат. Вот бы открыли фонд и платили за сосчитанных галок и ворон. Поштучно. Вот бы устроиться в думу служить вольнодумцем. Умные продолговатые таксики нюхают воздух внимательно. Как и всегда с бодуна, восприимчивый очень, шел я к метро.
И уже подходил ко входу в подземные сооружения, как вдруг чуждая мысль зазвучала в моем мозгу: " Вот нарколыга идет. Поискать что ли у него анаши? А вдруг нет у него с собой или спрятал куда, хрен найдешь? Грязный он весь какой-то и лохматый. Судя по лицу, ни черта не соображает. Ну, его к черту. Проверю-ка лучше документы у вон того армянина." Не берусь утверждать, что зазвучала именно такая фраза, но мысль я сформулировал бы примерно так. Оглянулся и увидел милиционера, который проверял документы у пронырливого лица кавказской национальности. "Интересненькое дельце", - сказал я себе, погружаясь в метрополитен.
"Проходи, проходи" - услышал я вновь, предъявляя студенческий проездной, - " может, и не студент ты вовсе, да только мне что за дело. Не мешай мне грезить мои сладкие грезы". Невозмутимый дежурный контролер отнюдь не был похож на Цербера или Сфинкса.
Вскоре подошел поезд. Чувствовалось что кто-то опаздывает, хотя основная масса пассажиров в этот ленивый полуденный час входила в вагон лениво. К счастью, были свободные места, и я примостился близ гражданина с газетой. Поезд тронулся, и опять как будто послышалось: "Город в Подмосковье. 10 букв, на М, третья Ха. М-М-М...". "Мухосранск" - подумал я. " Му-хо-сра-нск! Мухосранск подходит!" - радостным эхом отдалось у меня в голове. Сосед заелозил карандашом.
"Докатились до телепатии", - так я сказал себе подъезжая к следующей станции.
Так, неожиданно для себя, я обнаружил способность читать мысли других людей и передавать свои, что впоследствии мне весьма пригодилось. Читать чужие мысли оказалось делом настолько простым, что мне приходилось даже волевым усилием избегать подобного чтения. Так затыкают уши, чтобы не слышать надоедливое радио. Все потому, что мысли чужие, по большей части, скучны, и не представляют ровно никакого интереса. Значительно сложнее оказался процесс передачи, так как большинство людей с трудом формулируют свои мысли, не говоря уже о чужих. А в виду того, что в головах зачастую присутствует так называемая каша, пробиться сквозь нее к сознанию оказывается практически невозможно. Однако некоторые простые фразы передавать все-таки удавалось. На практике это весьма полезно, например, чтобы остановить попутную машину, или раскрутить собеседника в пивной выставить тебе кружку пива. В карточной же игре такая способность просто неоценима. Занятно, что адресат воспринимал возникшую вдруг в голове мысль как свою собственную. С некоторыми же особами удалось установить весьма плодотворный телепатический контакт.
Размышляя о пользе телепатических сношений, я добрался до места назначения, вошел в подъезд добротного старого, но уже начавшего разваливаться, дома, и остановился у массивной двери, обитой дерматином. Нажатием кнопки извлек мелодичную трель где-то в глубине дома, и через некоторое время из недр огромной квартиры выплыл в меру упитанный господин лет 35 в потертых джинсах и свитере.
- Да, да! Ого! Заходите, - так говорил он. - Да очень много дел - ого! Альтернативная академия живописи при неформальном объединение творческой молодежи в соединении с Всероссийским Фондом Современного искусства. Поздравляю. Ваши две работы купили понимающие в искусстве коллекционеры. Одну работу мы оставляем себе, согласно договору, и одну работу вы забираете назад. Позвоните месяца через два, будет, возможно, новая выставка. Посетите музей альтернативного творчества. Почитайте книгу "Техника живописи". Научитесь рисовать.
С некоторым, впрочем, вполне законным сожалением он выдал положенную мне сумму, вручил непроданную картину, которую я бережно спрятал в большой полиэтиленовый мешок, и, с некоторым облегчением, выпроводил меня за дверь.
Погожим осенним денечком шел я домой радости полный. Целых огромных 300$ согревали мой карман. Общественное признание художественных способностей радовало душу. Предвкушение большого оптового рынка веселило желудок. Обширен и шумлив большой оптовый рынок. И если сумеешь пробиться между тетушками и дядюшками, а также молодыми людьми (все эти люди там постоянно роятся - создается впечатление, что они никогда оттуда не уходят, и хотя каждый раз они разные, но все равно одинаковые), и вот если удастся сквозь них пробиться, то можешь наполнить потребительскую корзину всякой снедью.
Что я и сделал.
- Эге-гей, Малышка Мэгги! Просыпайся-ка скорей, я принес много вкусных вещей - сигарет, пива и еды много всяческой вкусной, - так воскричал я входя в квартиру.
- Хватит дрыхнуть, засоня. День уже клонится к вечеру. Много ли нам осталось погожих осенних денечков, пока зима не укрыла все снегом, вставай-ка пока есть у нас вкусные сигареты и пиво.
Мэгги спокойно спала на диване. В ногах у нее, свернувшись колечком, дремал Мурзила - молодой пушистый котик белого цвета.
- Поднимайся Мурзила скорее - я принес тебе рыбки.
Мурзила, разбуженный криком, потянулся и спрыгнул с дивана.
Мэгги спала спокойно.
Я целовал ее в губы и тряс за плечи. Я нашептывал в ушко ей нежно: "Просыпайся Малыш", я шлепал ее по щекам и кричал "Проснись, просыпайся, вставай, подъем."
- Эй, Мурзила, что с нашей Мэгги, может ты знаешь?
"Напрасно ты так шумишь, маэстро. Пусто. Нет никого дома. Войдите, не заперто. Дерни за веревочку, дверь и откроется. Ведь это, кажется, твой дом? Так и входи. Право же, напрасно ты кричишь громко. Мэгги тебя не слышит. Они на том берегу вообще плохо слышат, что мы тут кричим. Все заглушает музыка сфер. Если прислушаешься, то услышишь - постоянно звенит в ушах. Это лишь отголосок той песни. И нечего так шуметь".
Таков был ответ. С подмурлыкиванием не в счет. Мурзила лопал рыбу.
- Это ты говоришь мне Мурзила? Нагородил тут ахинеи?
"Я давно тебе говорю, да только ты не слышишь. Пробки в ушах. Чтобы не слышать ничего. А теперь ты выбил, похоже, пробку себе из затылка. Теперь не такое еще услышишь. Мэгги малышка тоже себе пробку вышибла, в-в-сють, как джин из бутылки, выпорхнула из золотой клетки в садик, послушать, как птички поют. Да не вернется теперь. В садике котик живет. Он любит птичье пение."
- Ну, ты здоров говорить. И что же мне делать теперь?
- Есть много ходов. Однако, хрен редьки не слаще. Пустую посуду принимают теперь неохотно. А если разбить, то и вовсе хлопот не оберешься. И могут прищучить, коль найдут в неположенном месте. Но если сумеешь наполнить...

"Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; Тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, пришедши, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и вошедши живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом".

Старый Опоссум рассказывал: "Пункера - наркомдивы завалили на флет к одному другу, наварили молочка целую банку, выпили по ложке и отвалились по углам оставив банку на холодильнике, а ночью проснулся папа гостеприимного юноши, с бодунища страшного, вышел на кухню попить чего-нибудь, и не нашел ничего лучше, как попить молочка. Ухнул всю банку. У папы сорвало башню напрочь. Он до сих пор смеется".
А разве мало бессмысленных призраков мы встречаем в районе Лубянской площади у первой аптеки1*?
Если оставить снаряд без пилота, он заржавеет и придет в негодность. Нельзя, однако, одновременно летать на двух машинах. За оставленной в ангаре машиной должен кто-то присматривать. Пусть хотя бы механик. Главное научиться пересаживаться с аппарата на аппарат. Механика-то мы найдем.
- Правда, Мурзила?
Налопавшись рыбы, Мурзила одобрительно мурлукнул.
- Мэгги, лентяйка Мэгги! Бросила ты наши игрушки. Не печалься бедняжка - я доиграю твою роль до конца.
Так причитал я.
Так, причитая, я целовал прекрасный лобик ушедшей моей подруги, всей душой устремившись. И вдруг, как щелчок, и как будто проснулся - открыл глаза - надо мной мое собственное лицо пошатнулось, и на пол свалилась опустевшая тушка моя со стуком. Сладко я потянулся, разминая затекшие со сна члены, или, может, уже потянулась, и села на диване.
То, что до сего времени было, точнее называлось, Майком валялось теперь на полу, будто в обмороке. Мурзила облизывал наглую сытую морду.
- Теперь, Мурзила, настал твой черед. Не робей. Ты будешь первым котом, который стал человеком. Чаще люди становятся котами.
- Отнюдь не первым. Нам, котам, это проще простого - лишь заметишь безмозглого детину или девицу, так подселиться милое дело. Часто подобных субъектов можно увидеть, если приглядеться. Выглядит как человек, а на деле кот натурально. Только уж очень обременительно быть человеком. Потому коты чаще подселяются к какому-нибудь оболтусу, который умеет говорить и чего-нибудь делать. Если уж есть у кота на то охота. Редко когда коты занимают пустые тушки. Слишком уж это хлопотно.
Так телепатировал кот, свернувшись калачиком на груди человека.
- Мурзила, будь Человеком! - так я воззвал.
И Мурзила стал человеком.

Мякенькую, приятную тушку белого кота мы заботливо спеленали одеялом и спрятали в холодильнике, чтоб не испортилась - авось пригодится. Жалко же убивать такую чудесную тушку.
Следующие две недели мы осваивались с новыми телами, что, вообще-то, было не просто. Нам удалось научиться обмениваться телами по желанию свободно. Настроение было злое, бодрое и веселое. Хотелось пошленького, похабненького, и уж этого мы получили сполна. Мурзила оказался очень недурен в постели, независимо от того в какой тушке он находился.
К сожалению, Мурзила так и не научился разговаривать человеческим голосом. В телепатических беседах он был весьма остроумен и красноречив, но произнести что-нибудь членораздельное он не мог, хотя, может быть, и не пытался.2* Как-то раз к нам заезжал Старый Опоссум. Я принимал его, обличась Майком. Мы вели протяженную беседу о возможностях сознания и силах астральной авиации - благо, богатая тормозная тема. Мурзила вляпывал время от времени мысли то в мою голову, то в бритую башку Старого. "О, какая чудная мысль пришла ко мне вдруг" - восклицал старина, и пересказывал мне мурзилины домыслы. Мэгги при этом, ясное дело, молчала.
- Что-то ты, Мэгги, все молчишь сегодня и молчишь? - поинтересовался Опоссум. Мэгги промурчала что-то невразумительное.
"Болваны!" - вопил Мурзила - "Это ты сам молчаливый противный плагиатор! Хоть бы что дельное придумал!"
Эту мысль Старый Опоссум умолчал. Все таки он иногда придумывал дельные вещи, правда в основном - богатые тормозные темы.
- Все от того что мы недавно объелись грибов. Проклятый чертов торговец (призрак злополучного торговца начал визуализировать настолько отчетливо, что Старина Поссум чуть было его не увидел прямо перед собой) подсунул нам какую то заразу. С тех пор Мэгги довольно странно ведет себя, все будто в облаках витает, все понимает, но сказать не может. Умненькая стала, послушненькая.
И это, в общем-то, была правда.
Не смотря на то, что жили мы с Мурзилой душа в душу, в нашей жизни начал ощущаться некоторый застой. Становилось скучновато. Оставлять одного в большом городе Мурзилу не хотелось, и тащить с собой в жизнь мурчаливого телепата казалось неудобным и опасным. Я давно уже избрал позицию наблюдателя-экспериментатора и лишь посмеивался над узорами судьбы. А поскольку Майку в ближайшем будущем ничего особенно интересного, видимо, не светило (приближалась зима), то я решил испытать судьбу Мэгги. Ведь это только телам даются имена и судьбы. Духам все это чуждо.
Мурзилу-Майка я отправил в провинцию, в наполовину заброшенный, потому, что приближалась зима, дачный поселок, и снабдив его продовольствием на месяц, взяв с него честное телепатическое слово, что он будет вести себя хорошо. Впрочем, контакт мы все равно поддерживали - это не трудно на любом расстояни.
Он и вел себя хорошо. Даже лучше чем я ожидал. Начал он с того, что переловил в доме всех крыс и съел их, правда, по-честному поджарив их на костерке в саду ("не ешь сырого мяса, а то озвереешь" - так напутствовал я Мурзилу). Потом вокруг его дома стали собираться все окрестные кошки (к счастью в той местности их было не слишком много) и, что удивительно, даже собаки - завелась пожилая собачина со сворой молодых щенков. Все жили в мире. Видя такую идиллию, соседи с соседних дач стали приносить им всякую еду, что остается в доме. А одна весьма добросердечная и состоятельная пара каждую субботу, когда приезжала на дачу, стала даже специально передавать Мурзиле, объемистый пакет с дешевой, но вполне съедобной колбасой, мясными костями, вискасом, овсянкой. Думаю, здесь не обошлось без телепатических штучек Мурзилы - главное ведь подкинуть идею. Мурзила, как порядочный интендант, раздавал эти дары своей разношерстной своре-стае, не обделяя при этом и себя лакомым кусочком и приличной порцией, что было вполне по праву. Звери боготворили его. К нему даже стала приходить миловидная соседская дочка, которую мне, в бытность мою Майком, так и не удалось соблазнить.
Так поживал Мурзила, сосланный в провинцию. Я же в это время натянула поношенные джинсы, длинный цветастый свитер поверх байковой ковбойки, легкое очень миленькое пальтишко, и покатил в общагу, на встречу своей замечательной, таинственной жизни.


Лирическое отступление №1*
11 июля 1919 года
...Едва ли найдется другой вопрос столь запутанный умышленно и неумышленно представителями буржуазной науки, философии, юриспруденции, политэкономии и публицистики как вопрос о государстве: "Это учение тесно связанное с интересами эксплуататорских классов - помещиков и капиталистов, служит их интересам".3**




глава 2.
Рассказ второстепенного персонажа***

Со Старым Опоссумом мы познакомились несколько лет назад, обучаясь на подготовительных курсах Университета. Тогда он еще не был Старым Опоссумом, а был просто Сашей - немного нескладным, но очень начитанным и общительным юношей с пытливым умом и какой-то отчаянной храбростью. Мы возвращались с вечерних занятий, в вагонах метро беседуя о всяких умных книжках и забавных вещах. Потом я сманил его поехать в Питер познакомиться с хипами на ноябрьские праздники. Он одел какую-то странную шляпу со значком "Rock-n-Roll", а я старинное поношенное кожаное пальто времен НКВД, мы купили билеты в купейный вагон и поехали в Питер. По дороге я успел вышить на своем сером свитере маленький аккуратненький пацифик.
Мы приехали в Питер когда уже темнело и не мешкая отправились искать хипов на улицу Рубинштейна к легендарному Рок клубу, и идя по улице Рубинштейна я говорил Саше:
- Лишь одно меня беспокоит - как мы представимся хипам когда их встретим. Нельзя же так просто сказать: "Здрасьте, нас зовут Илюша и Саша" Давай я буду зваться Макавити, преступный кот, а ты будешь Старый Опоссум.
Он, и действительно, в своей непонятной шляпе и с ксивником на брюхе (тощем брюшке) походил на пожилого умудренного грызуна. Так он и стал Старым Опоссумом и остается им до сих пор - так его зовет вся тусовка, а первое его имя мало кто знает.
Тогда мы действительно встретили хипов, правда, не на улице Рубинштейна, а на Невском проспекте. У Рок-клуба мы повстречались с панками. Все встретившиеся нам хипы оказались московскими и мы вписались (15 человек) в маленькой комнатке питерского пипла, а потом основной народ отвалил куда-то, а мы вчетвером - я, Опоссум, Дракоша и Сестра - ходили по Невскому проспекту, стреляя у всех прохожих сигареты, и настреляли целых две пачки различных крутых сигарет, и потом мы сидели в парадняках, курили сигареты, гнали телеги, бродили по ночному Питеру под противным осеннем дождем.
И потом мы поехали в Москву на собаках, и в Малых Вишерах вписались в проходящий поезд вместе с тремя нарколыгами. Тогда мы еще не употребляли наркотики и думали, что никогда не станем колоться, потому что так противно иглой какой-то колоться - травки покурить - это клево, а иглой колоться - никогда.
- Только до Бологого, - говорила проводница. Но Бологое она проспала, а когда поезд отходил от Твери, она выскочила из своего купе, крича "Бологое, Бологое", но было уже поздно. И, когда поезд подъезжал к Москве рано утром, пассажиры открывали двери своих купе, дабы пойти умыться, но тут же захлопывали их, увидев в проходе семь дрыхнущих тел. Но некоторые все же отваживались и перелезали через нас к туалету.
И с тех пор Поссум стал активно тусоваться и познакомился с различным народом. А я тусовался меньше потому, что поступил учиться, а он не поступил. И он временами приглашал меня к кому-нибудь на флет или на тусовку. И мы бывали в гостях у одного человека на Староконюшенном переулке. И он выращивал на балконе коноплю, и обрывал листочки, сушил их в духовке, и угощал гостей.
А потом начались странные дни - все один к одному. Началось с того, что Гера, мой сокурсник и друг, купил пласт Led Zeppelin, и мы собрались идти к нему слушать, но по дороге прикупили в стекляшке бутылочку портвейна и решили отложить прослушивание на завтра - 7 ноября - славный день анархо-синдикализма.
7 ноября мы с Поссумом приехали на Таганку в дыру,4* дабы поглазеть на Джима Морисона. А Поссум купил две бутылки вина, и я одну, ибо вместе мы собирались ехать к Гере. Но к Поссуму приехала гирла и назвалась Индианой (я сказал, что Джонс, а она обиделась, но не сильно). И тогда я тоже позвонил одной подруге, но она обломалась и не приехала (какое счастье).
Посмотрев в дыре "Doors" и выпив одну из бутылей, мы, однако поехали, и в дороге я показывал язык пассажирам, а Поссум с Индианой (Джонс) целовались.
Когда мы вышли из метро, началась цепь совпадений: 1) мы не побежали на троллейбус; 2) появилась гирла и спросила, как попасть в клуб.
"Да уж не на "Ноль" ли ты собралась?" - спросили мы, зная из афиш, что сегодня в клубе будет выступать "Ноль". А гирла сказала: "Да". А я сказал: "Однако, "Ноль" будет и завтра, а сегодня поехали-ка лучше с нами пить вино". А она сказала, как ее зовут, и мы поехали.
И там был Гера и его друг Леша и стол и вино и тосты за Бакунина. А потом поцелуй после брудершафта последовал дольше чем положено поцелую после брудершафта. И Гера сказал, что есть еще комната и ванна. И была комната и ванна, и были "золотые совокупления на улицах Лос-Анджелеса". И она спросила меня, помню ли я, как ее зовут. А я помнил и сказал, и она поцеловала меня в щеку.
А на следующий день я читал дома учебник и хотел ее опять, и хотел, чтобы она была ведьмой, а еще потерять сознание в ее объятиях. И было " Изгнание дьявола" по Т.V., и я нарисовал на двери магический круг (Magic Circle) и цитату из Морисона: "mo of your miracles, mo of your magic arms". И написал стишок (на листке бумаги), первая строчка которого давно болталась в голове, и некуда ее было приткнуть:

Нам будет лучше если
ты сбросишь одежду.
Мне нечего сказать
в оправдание своей наготы.
Когда лопнут все узы
и погаснут все свечи,
Когда острый нож вскроет вены
причалу мечты.
Расцветет цветок лотоса
в пасти дракона
и бетонные стены сожрут
бесноватых шаманов костры
и пусть рушатся царства
и гибнут Помпеи,
но пусть брызжет кровь
из губами истерзанных ртов.
Это наша игра,
но если мы не успеем
нам раздавят кости
в липких тисках городов.

На следующий день приехали ко мне Опоссум с Индианой и привезли еще вина, но она сказала "нет", когда я позвонил ей с помощью телефона. И тогда мы поехали к Мэгги, вовсе не потому, что нам негде было пить.
Мэгги - это все. Я видел ее впервые. Когда мы пришли, она рисовала, и руки ее в краске. Крохотная комнатка в общежитие ГЗ, под самой крышей. На стенах пучки каких-то трав, венки и букеты, и множество маленьких глиняных штучек - рюмочек, пепельниц и поделушек, у окна эоловая арфа, а за окном клубятся облака - можно рукой потрогать. Мэгги не бросила рисовать, когда мы пришли, только освободила нам место и выдала глиняные рюмочки. "Картины живут и умирают, выдыхаются" - так говорила она. В ней чувствовалась какая-то страшная сила, из нее исходила энергия, и я благоговел перед ней. "Неужели этот бог, эта колдунья будет моей?" - так думал я, наивный юноша, с ужасом и трепетом. "Человек становится Богом, когда впервые осознает, что он Бог", - так говорила Мэгги.
Индиана устроила тестирование, ведь мы были не против. Но в процессе его Мэгги ее загрузила и обломала: "Ведь не знаешь ты ни малейшего понятия в психологии, но судишь."
И был там вопрос: "Что нужно мне в белой комнате без дверей и окон. Три предмета и три действия?"
А я сказал: "Иллюзион ".
А они спросили: "А еще чего?"
"Да ничего больше не надо. Иллюзион и все". А Мэгги сказала, что я воистину иллюзионист.
Потом мы допили вино и Поссум с Индианой куда-то ушли.
Мэгги подарила мне губную гармошку (я давно хотел губную гармошку). У нее на столе лежала губная гармошка. Она взяла ее и мне подарила.
Я сказал: " Спасибо".
А она сказала: "Вот люди... Спасибо... Бери и все, если нужна, а то нет - Спасибо."
А потом мы вышли на крышу на корпусе "В" и поднялись на башенку. На каждом из двух боковых корпусов ГЗ стоит по две башенки. Вы и сами можете в этом убедиться, если посмотрите повнимательней. На них висят часы и барометры. На одну из этих башенок мы и поднялись. Там на верху блестящая корона.
С башенки видно много - всю Москву - и Лужники и Новодевичий и Кремль... Кремль... С высокой башни.
Еще недавно я пришел к выводу, что все бессмысленно. Что бы я ни делал, ничего не изменится. Встали характерные для русского общества вопросы: "Что делать?"; "Куда идти?"; "Для чего и во имя чего ты живешь?" И я стал задумываться о суициде. Но теперь я знаю ответ - ИЛЛЮЗИОН. Прекрасный, разнообразный, красочный, волшебный иллюзион. С крутыми поворотами и острыми моментами. Мы смотрим на картины и слушаем музыку, и в нашей голове возникают образы и ассоциации. Но мы слушаем и смотрим с целью получить их, и больше нравится и интереснее то, что рождает больше ассоциаций. Из материальных объектов мы создаем абстракции. Мы сознательно ищем иллюзии. Не зачем, а потому, что. А вот так.
Бытует мнение, что жизнь дается человеку один раз, и что прожить ее надо так, что бы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Об этом пишут в книгах, говорят в частной беседе и транслируют на миллионы ушей с помощью электромагнитных волн. ХА-Ха, господа демагоги, язык, как известно, лишен костей, и член тоже, хотя некоторые девушки заблуждаются по поводу последнего. Все это действительно так только в случае, если вы представляете собой лишь совокупность химических элементов и физических конструкций. В противном же случае мы являемся элементами огромной замысловатой иллюзии, которая колеблется в нас с частотой, зависящей от нашего темперамента, и максимум, что мы можем добиться это смена декораций.
Людям свойственно ошибаться. Странные дни.
Через два дня я решил опять заглянуть к Мэгги. После лекций завернул в зону "В", поднялся на лифте и отыскал ее комнату. Почему бы, действительно, не пойти в гости к приятному человеку. Я осторожненько постучал, и она открыла - появилась в дверях бесшумно - босая, в заляпанных краской джинсах.
-Здравствуйте Мэгги! Как вы поживаете?
-Да так и поживаем - середина на половинку - покормят - хорошо поживаем, а не покормят - плохо. Здравствуйте Макавити. Проходите. Я буду звать вас Мак просто. Хорошее имя подходящее - Макушка.
- Знаете, Мэгги, я хотел пригласить вас гулять в сад, потому что последние теплые денечки, когда еще светит немножко солнышко. И там, в саду, растут яблоки.
- Какие же яблоки в саду? Уже ведь не сезон, наверное, и все яблоки давно осыпались и покрылись опавшей листвой.
- Нет, правда. Яблоки не могли так рано осыпаться. Может быть некоторые и осыпались, но, конечно, не все. Это только листья все осыпались, а яблоки еще висят на совершенно оголенных ветвях. Надо их только увидеть. Мы наварим варенья и компота, а самые вкусные съедим. Это очень правильно варить осенью варенье и компоты. А вы как считаете?
- Заманчиво, - так сказала Мэгги, и мы пошли в сад, и там действительно были яблоки всякие разные - и маленькие, которые в изобилии висели на деревьях, как игрушки на елке, и даже еще гуще, и больше, которые надо было долго высматривать и потом лезть на самую высокую ветку. И я лазил по деревьям за яблоками и кидал их вниз, а Мэгги собирала их в рюкзак. И мы набрали целый рюкзак яблок. А когда я полез на самую высокую ветку за самым -самым вкусным яблоком, я увидел белку на соседней яблоне и мы посмотрели друг на друга и все поняли. А еще по саду ходили старушки и собирали яблоки, которые прямо ковром лежали под деревьями, и бабушки выбирали самые вкусные. И еще бегали запыхавшиеся студентки, потому что у них была физкультура.
Но когда мы вернулись в комнату Мэгги, выяснилось, что у нее совсем нет сахара, чтобы варить варенье, и вообще кончается провиант, потому что до стипендии еще неделя, а черепа что-то динамят с переводом, и видимо надо к ним съездить отметиться. У меня не было денег, но дома продовольствия вдоволь и я пригласил Мэгги к себе в гости варить варенье и питаться, благо жил я недалеко. И мы сварили варенье из яблок и рябины, потому что я совсем забыл сказать, в саду еще росла рябина - большие красные гроздья рябины висели на деревьях в саду. И потом мы пошли на крышу гулять и смотреть на звезды, потому что была уже глубокая ночь, ясная холодная ночь, и все небо засыпано звездами. И город тоже засыпан весь огоньками, но не звездами - это светились окна, и в окнах синими огоньками светились телевизоры, и казалось, что там звезды, но это не звезды. Темной глубокой ночью крыша моего дома представляет собой палубу подводной лодки, всплывшей в нейтральных водах, ощетинившаяся антеннами, и вертикальными железными лестницами с нижнего уровня на верхний, а по бокам крыши, глубокие обширные дворы, где как рифы разбросаны детские сады, поликлиники, трансформаторные будки, школы, голубятни - все далеко внизу, и туда стекает мгла - в глубокие дворы с крыш высоких домов, и там клубится.
И мы нашли в небе Большую Медведицу - ее всегда просто найти, а Малую различить труднее, но мы, все равно, угадали Полярную Звезду и сориентировались. А еще в небе висела луна. Было холодно, и я обнял Мэгги, чтобы стало теплее, и поцеловал ее, и мы пошли вниз, потому что всё равно было холодно. А дома было тепло, и я опять попытался обнять Мэгги, и помочь снять ей одежду, но она исцарапала мне все плечи в кровь. Она сильная, как пантера, но я, все-таки, обнял ее и поцеловал. Это она так играла.

А Вы знаете, как происходят землетрясения? "Породы, слагающие земную кору или верхнюю часть мантии, обладают определенной прочностью и способны выдерживать напряжение, создающиеся в результате тектонических процессов, но до известного предела. Если напряжение превышает предел прочности пород, то они разрушаются, потенциальная энергия переходит в кинетическую, и происходит землетрясение..." (А.Ф.Якушева. "Геология с элементами геоморфологии"). И все летит к чертовой матери, как неловкий наездник из седла скакуна. А у Вас бывают землетрясения?

Я напросился провожать Мэгги в Головотяпск (3 часа на электричке в Киевском направлении) - она хотела навестить предков, а мне нечего было делать.
- Это очень страшно ехать одной в такую даль, мало ли чего, - сказал я, и мы поехали.
Там был маленький запущенный вокзальчик, но с колоннами и пилястрами и прочими прибамбасами, и со своим собственным Лысым камнем, а еще скульптурная группа из белого крашенного гипса - малютка Володя обнимает маму. Маленькие подмосковные городки один на другой похожи - аллейки, газоны, скульптуры разбросанные тут и там, дома культуры обязательно с колоннами и дискотеками (с 17(( до 22((, девушкам вход бесплатный). И если в городке нет какого-нибудь чудовищного комбината, придающего ландшафту апокалипсический оттенок, то он выглядит довольно милым, несмотря на отпечаток покинутости, присущий всем в почти маленьким городам. И ветер гуляющий по улицам.
- Дальше я пойду одна, здесь недалеко. А мама, кажется, не любит хипов, и вообще здесь не любят хипов, правда всем уже наплевать, но ты поезжай, я погощу здесь пару дней, вот уже твоя собака подходит через 15 минут. Ну, привет!
- Но мы ведь еще встретимся?
- Мы встретимся, мы обязательно встретимся!

Вечер, но еще не совсем темно. Электричка едет и не часто останавливается. В электричке еще не включили свет. В электричке никого нет. Почти. В каждом вагоне сидит человек, а может быть два или три, они не знают друг друга, они сидят подальше друг от друга, прижавшись к окну, они вглядываются в угасающий пейзаж. Они знают: в одном из вагонов едет убийца, они знают это почти наверняка, они вкушают настороженную энергию сумерек.
И вот один из них не выдерживает, открывает складной нож, подходит к соседу и вонзает нож ему в горло, и тут же убеждается в невиновности жертвы. И он идет к следующему, и он идет по вагонам, из своего хвостового вагона вперед по вагонам, по вагонам, нанося свои смертоносные удары людям, смотрящим в окно. Он уже не может остановиться, он должен успеть, он должен опередить. А на встречу ему из головного вагона идет убийца. Он любит эти темные вечерние электрички, он идет по вагонам, по вагонам, нанося свои смертоносные удары людям, смотрящим в окно. Ему это нравится, но он знает: скоро он встретит своего двойника.
И вот они встречаются, их глаза встречаются, и они узнают друг друга, они видят до боли знакомые лица, но не долго смотрят они друг на друга - один из них поднимает нож раньше.
Мертвый убийца упал на пол тамбура. Теперь можно успокоиться: убийца мертв, он больше не опасен. Теперь можно сесть и спокойно поспать до своей остановки. Он входит в вагон, но машинист уже включил свет, и он видит на скамейке лежит голова девочки с длинными волосами, с большими карими глазами. Она улыбается ему. Ему становится страшно, он выбивает окно и на полном ходу бросается под колеса встречного поезда.
А электричка едет дальше, но в ней больше нет людей, и никто не входит на остановках, и никто не выходит.

Мэгги рассказывала: "Лев Толстой очень любил детей. Бывало, набьется их целая комната, а он все кричит: "Еще, еще",- и гладит, гладит, гладит их гладит по головке, пока кушать не позовут".

На следующий день уборщицы рассказали машинисту, что в его поезде нашли 18 мертвых тел, и ни одного живого, а он не удивился, он* это знал и так. Так было всегда, каждый вечер, в каждой электричке, это уже надоело ему. Это надоело еще его деду. Ему стало скучно, он занял свой пост, свою кабину, он нажал все нужные кнопки и педали, электричка тронулась, поехала, набирая скорость, а он открыл маленький пузырек и высыпал себе в рот его содержимое, и реальность начала расплываться, а галлюцинации медленно, но верно перешли в смерть. Электричка неслась с бешеной скоростью, не обращая внимания на светофоры, не отвечая на запросы диспетчера.*

Я приходил к ней в гости (глодать кости). Шел по обширному двору Универа, пройдя сквозь проходную (- Документы, пропуск - да я студент натурально - все вы тут студенты, студенческий показывай), запрокинув голову (с обеих сторон двора растут деревья - яблони? - все листья осыпались, а по бокам возвышаются огромные бастионы зоны, с башенками, часами, барометрами, термометрами гигантских размеров, чтобы издалека было видно, а флюгеров почему-то нет). Четыре окна налево от центра, два вниз, горит свет или нет, а если не горит, то, может, хоть окно открыто (когда уходит то закрывает, если не забудет), и дальше внутрь сквозь проходную ( - пропуск? -да я студент! - здесь живете? - нет, в гости! (глодать кости) - кому, зачем, № комнаты, документы оставляй). Мытарства души блаженной Феодоры. Втиснуться в лифт( потому что народу много, а лифтов мало) вместе со студентами - забулдыгами, неграми, вьетнамцами с детьми, ремонтными рабочими, респектабельными молодыми людьми. И еще хорошо, если знакомых не встретишь, а то схлестнешься языками и - пиши пропало дело - как поживает тот.., да как поживает этот, да как я сдал зачет на халяву, да вот сессия приближается, а что делать? А кому легко? Ну, привет, я побежал!
- Беги, беги, не споткнись, смотри. Попутного ветра в горбатую спину.
Так и повелось. Сначала я приходил к Мэгги. Я приносил ей кофе в зернах. Она молола зерна на старинной кофемолке с ручным приводом и варила лучший в мире кофе с душистым перцем и гвоздикой. Еще я приносил ей розы. Ну, не сразу так, что бы розы, а по одной - розу за розой. Я нес розу, пряча ее под курткой от холодного ветра и снега, согревая ее своим дыханием. Холодный ветер и снег нередки в наших широтах в конце ноября. На перекрестках я останавливался и нюхал мою розу, пока не включали зеленый свет, а иногда нюхал даже и на ходу, пряча свой нос под куртку от холодного ветра. Мэгги очень радовалась, когда я приносил ей розу. Она ставила ее в причудливый сосуд и внимательно обнюхивала, а потом принималась варить самый лучший в мире кофе. Через некоторое время по всем углам маленькой комнатки стояли причудливые сосуды с благоухающими розами.
Может сложиться впечатление, что я был сыном господина Рокфеллера и скупал розы направо и налево. Но нет, это было не так. Конечно, иногда я покупал со стипендии розу - небольшую аккуратную розу со стипендии, но остальные розы доставались не так-то просто. Розы я находил. Если хочешь найти, то обязательно найдешь совершенно бесхозную прекрасную розу. Иногда даже кажется, что они послушно твоему чистосердечному желанию материализуются из зябкого московского воздуха в конце ноября (ветер северо-западный 10-15 м/c, временами снег, температура днем 0-2, ночью до -5, на дорогах гололедица). Но это, конечно, обманчиво. На самом деле бесхозные розы образуются от того, что их бросают хозяева, как, кстати, и кошек, собак, любимых и др. Например, можно найти розу, забытую на столике летнего кафе, по какой-то нелепой ошибке (а может и с умыслом) стоящем всю зиму напролет под открытым небом. Колотун такой, что тут мать родную забудешь, не то, что розу. Или гордая дама отвергнет дар назойливого любовника, или просто лень таскать по городу целый день, а то и потеряешь. Так и лежат они на парапетах и тротуарах, на скамейках и столиках, на бульварах и в метро - беззащитные прекрасные создания, жертвы холодной человеческой безучастности под пронизывающим ветром. Долг каждого благородного человека спасти попавший в беду цветок (если он еще жив, конечно), отогреть его своим сердцем, и когда он оживет и наполнится счастьем, ты вправе подарить его любимому человеку, или тому, кому он нужнее. Я так считаю.
А однажды даже и мне самому подарили розу. Я сейшенил в переходе под старой площадью - пел песни "Зоопарка" - "Моя сладкая N", "Прощай детка", и другие, порядком привирая мотив и частенько не попадая по аккордам, бряцал на старинной годов 60-х рок-н-рольной гитаре. А люди кидали мне деньги - сердобольные тети, демократические дяди, молодые люди свободных взглядов, не снимая наушников плеера и нагло улыбаясь: " И не важно, что поешь, лишь бы было громко!" - так пелось в одной песне, которую я время от времени исполнял; подвыпившие мужики с пронзительным взглядом и татуированными руками подходили ко мне порой: "А "Мурку" можешь?". "Мурку" я не мог, и это было основным моим недостатком. И вот как раз, когда я исполнял длинную и глубокомысленную песню про золотых львов, подвирая мотив, и не попадая по аккордам, но с пламенным задором (а это главное я так считаю), подошла печальная барышня с прекрасной белой розой, и она прислонилась к колонне (в переходах порой бывает множество колонн), и стала задумчиво слушать глубокомысленную песню про золотых львов, вдыхая при этом благоговейный аромат своей розы, а потом, когда я исполнил еще и романтическую песню про розовых слонов собственного сочинения, она положила белую розу к моим ногам (на чехол от гитары, куда граждане складывали свои денежки) и, полная светлой печали, хрустальной грусти, удалилась в сторону входа в подземелье метрополитена. И тогда я собрал денежки и спрятал гитару в чехол и поспешил к Мэгги, окрыленный розой, прикупив по дороге бутылку дешевого красного вина, менестрель хренов.
Так и повелось. А потом и Мэгги стала приходить ко мне. Мы запирались в моей маленькой комнатке с двумя бутылками вина, куском хлеба и сыра. И еще Мэгги курила длинные ментоловые сигареты. О, как коротки даже и эти длинные ментоловые сигареты в длинной зеленой пачке сигареты "More". And I like it more and more and more. Или что-то в этом роде. Мы запирались в комнате, а за окнами бушевала метель, валил снег, и фонари плыли в оранжевых тусклых кляксах своего света. А за стеной завывала бабушка, старуха Изрыгиль (медведь в берлоги топал, шатун, по длинному коридору) завывала, сидя в кухне, стратегическом пункте общего значения: "Не истязай меня без нужды развратом нежности своей, разочарованному чужды любви моей минувших дней"; или еще:" весь вечер ты сидел болтая оживленно, но правды, правды не сказал ты мне о встрече с ней, но не любил ты, эх не любил ты, ух не любил ты меня-а-а!"; "Но все-таки какой жестокий был Степан Разин, хоть и народный герой. Зачем он утопил девушку, красавицу княжну? Ведь мог бы и отпустить, если она не понравилась", - рассуждала она оторвавшись от детективной книги про советских отважных милиционеров, взятой в библиотеке. За тридевять земель каталась в самую крупную библиотеку республиканского значения: "По шесть книг беру, меня уже все знают, такую ерундистику в прошлый раз подсунули, а вот это очень сильно написано, называется "Жестокость", обязательно почитай, ну возьми почитай, а то сидишь все без дела, раньше такой деятельный был, возьми почитай, не хочешь, ну я сдам тогда обратно, побыстрее надо сдать", - рассуждала она, когда последние вопли-всхлипли "Из-за острова на стрежень" растаяли уже минут десять как.
Мы запирались в моей маленькой комнатке на различные приспособления: палки, крючки, старомодные цепочки ("Кто это там пришел?" - спрашивали в былые времена домохозяйки, высовывая свои длинные носы в узкую щель, оставленную дверной цепочкой; "Кто это там пришел?"; самое время захлопнуть дверь; длинный нос превращается в слепую сливу; из-за двери слышатся проклятия; шутливый посетитель, весело насвистывая, сбегает по широкой мраморной лестнице в подъезд), щеколды, карманные навесные замки. И не напрасно: "Не делай добра, не будет и зла! Вот мудрое изречение. Не делай добра не будет и зла! - очень хорошо сказано", - бодро провозглашала неугомонная старушка и направлялась делать свое невыносимое добро первому попавшемуся, то есть мне, так как все остальные уже умерли. Но об этом позже. Тут проходили испытания на прочность жалкие мои запорные устройства. О, хрупкие оргалитовые двери современных домов, нет, не рассчитаны вы на сопротивление воинственной добродетели.
"Тук-тук, к вам можно? "
"Нельзя!"
Появляется расквашенная временем физиономия с задорно горящими, пустыми безумными глазами.
"Можно к вам?"
"Я же сказал: НЕЛЬЗЯ!!" - крик разрывающий сердце и пространство.
"А? Не слышу."
"Пошла к черту старая дура." -тихо, себе под нос как будто.
"Не смей выражаться! Как тебе не стыдно. Я же БАБУШКА. Я сварила очень вкусные щи (хоть портки полощи), скушай тарелочку."
"Не хочу."
"Очень вкусный супчик со сметаной, ведь не ел ничего весь день!"
"Я уже наелся твоих вкусных супчиков. Еле-еле желудок вылечил."
"Ну, пойдем. С чесночком. Уважь бабушку, бабушка старалась, хоть пол тарелочки. Я уже налила."
"Я не хочу ничего есть!!!"
"Ну, я сейчас тебе сюда принесу!"
"Я ничего есть не буду!!!! ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ!!!!!" - громче кричать уже невозможно.
Топ, топ, топ - вразвалку развалюха валит, семенит по коридору. Дверь запирается на крючок.
Топ. Топ. Топ. Шаги приближаются.
"Вдруг услышали два друга
Звук шагов невдалеке."
Ткнулась в запертую дверь.
"Открой. Открой сейчас же! Что за дурацкая манера запираться. Я свою комнату запираю, так у меня там ценные вещи, документы все. Что я тебя съем что ли, возьму разве что-нибудь у тебя. Да я к чужому в жизни не притронусь пальцем. Хоть режьте меня, хоть убейте. Ну, открой же. Открой сейчас же горячо".
Налегла плечом.
Таранит.
Бьет плечом, как заядлый взломщик.
"Человека быть не может
В этом месте, в этот час".
Бум. Бум. Бум. У средневековых защитников осажденных городов было все же некоторое преимущество: они могли поливать назойливых таранщиков горящей смолой. В моем же распоряжение только бесплотный, бессмысленный мат - все равно она не черта не слышит. А ведь я, как и они, всего лишь отстаиваю право на уединение. В старые времена было много веселых способов избавиться от навязчивых посетителей.
Бум. Бум. Трах! Крючок, вырванный с мясом вместе с шурупами, летит через всю комнату. О, хрупкие дома брежневской постройки. Безумно-светлый призрак коммунизма все еще бродит в ваших непрочных стенах, громыхая кастрюлями: " Товарищ, мы молоды духом, о старости думать нельзя!" Но, увы, страшно далек он еще от народа и от действительности. Дверь распахнулась настежь. Старушка подняла с полу горячую тарелку и двинулась в комнату, расплескивая по пути коричневатую жижу.

"Нет, такого, уверяю,
не увидишь и во сне:
черный труп стоит шатаясь,
зубы блещут при луне."
Я вылил супчик обратно в котел, вымыл пол, и принялся придумывать новый запор.
Уроженка города Конотопа - местечка под Киевом, долгими путями добиралась до Москвы. Тогда она, понятно, еще не была старушкой. Учась в Саратовском университете, она вышла замуж за талантливого геолога, студента старшекурсника. "Ах, я терпеть не могла этих противных мальчишек. Возвращаюсь домой, а там был один, все стоит смотрит. Чего уставился-то? А потом другой все провожать меня ходил. "Какая сестренка у тебя красивая" - говорили мальчишки моей старшей сестре. "Да какая же она красивая?" - говорила сестра. Она веселая такая была, ее все королевой звали, вокруг нее все игры водились, мальчишки кружились, а мне все это противно было. И мужа я своего не любила. Подруги говорили, что вот, чудесный парень учится на старшем курсе, все знает лучше преподавателей. Я вот подумала, что за парень, да и вышла за него замуж".
В Москве оказалось множество родственников. У родственников есть милое свойство стареть и умирать. Она и придумала за ними ухаживать, когда дочь ее уже подросла и отбилась от рук. Всех собрала под одну крышу, в результате чего образовалась большая квартира под ее заботливым крылом. Родственники постепенно умирали, но тут нарисовался зять. Роковой его ошибкой было поддаться на уговоры и съехаться с любезной тещей. Вскоре он ей не понравился своим еврейским происхождением и собственным взглядом на жизнь. Затянулся длительный бракоразводный процесс, в центре которого, как в кавказском меловом круге, оказался ваш покорный слуга. Когда после многолетней кровопролитной войны бедный мой папа был побежден и вытеснен вон, все как будто нормализовалось. Через некоторое время скончался последний подопечный - сумасшедший мой двоюродный дядя - наиболее симпатичный персонаж во всей этой истории. Он был хорошим, но неудачливым пианистом, шизофреником, любил играть в шахматы и теннис. Опекунша досаждала ему, как могла: ругала, посылала за продуктами, заставляла помогать (она вообще очень любила найти себе помощников, всех озадачить какой-нибудь идиотской работой), время от времени сажала его в сумасшедший дом. "Бардак, советчина, идиот на идиоте сидит и идиотом погоняет" - кричал он, когда она его особенно допекала. Умер он хорошо: вечером пошел играть в теннис, а на рассвете у него разорвалось его большое, доброе, сумасшедшее сердце. После него недолго продержалась и моя мать - не прошло и полтора года, как она умерла от рака мозга.
Тогда меня увезли к отцу в солнечный город Алма-Ату, где было множество веселых приключений. Однако к восемнадцати годам судьба ловкими щелчками кнута необходимости вернула меня в опустевшую квартиру, где к тому времени приуныла было жизнерадостная старушка. Трудно сказать, когда и откуда у нее появилась отвратительная привычка, а потом и потребность совать всюду свой нос, с фальшивой улыбкой протягивая ядовитую руку ненужной помощи. Возможно, здесь сыграли свою роль добрые традиции советской внешней политики относительно развивающихся стран.
"Шутка ли? Восемь человек похоронила" - плакала она крокодиловыми слезами.
Действительно не пустяк.
"...перебили за одну ночь 30 тысяч человек, включая стариков, женщин и детей."Славные обычаи в Кастилии!" "Обычаи хоть куда!"
"Доброе утро, бабушка!" - сказал я как-то, выходя на кухню утром.
"А где твое "доброе утро", поросенок ты невоспитанный", - сказала бабушка, увидев меня выходящего на кухню утром.
"Если ты только для себя, то зачем ты? Очень сильно сказано!" - пафосно провозгласила бабушка, перечитывая заплесневелый цитатник.
И, вообще, зачем ты?
"Как таких людей только Земля держит!" - сказала однажды Мэгги, когда старушка в очередной раз извергалась воем, причитаниями и проклятиями под закрытой нашей дверью.

Приближался Новый Год. Первый Новый Год божественной нашей любви ("божественные супруги" - так нас называла Мэгги). Мы решили отметить его в кругу друзей (которых пора в музей), или проще затусоваться на флет к пиплам (чья-то мама уехала к родственникам или папа в командировку). Это было, пожалуй, первой моей ошибкой, хотя из всех рисовавшихся нам возможностей празднование в дружеском, тесном кругу казалось лучшим вариантом, однако, пожалуй, худший вариант не был бы хуже лучшего.**
Стоит ли говорить, что отнюдь не все из приглашенных сумели дотянуть до торжественного боя курантов, дабы под вопли и визги наполнить бокалы шампанским, и выпить до дна, раньше, чем смолкнет последний удар и зазвучит гимн (все, кто может, благоговейно стоят), лихорадочно, при этом, загадывая несбыточные желания ("хочу, чтоб першинги в Европе не размещали"). А скольких, однако, этот долгожданный бокал выбил из седла?
Старый Опоссум и вовсе лежал в ванной. Медики-практики радикального закваса пытались поднять его, воскресить к торжественной минуте, тщетно поливая его горячей и холодной водой, нашатырным спиртом плеская в мордочку, тормошили, шлепали по щекам, кололи булавками беспомощную тушку - тщетно. Старый Опоссум лежал в ванной. Около 10-ти часов вечера у него случилось лирическое настроение, и он стал пить горькую настойку "зверобой" кофейными чашками, на глазах у изумленной публики, и не прошло 15 минут, как вынуждены мы были депортировать бесчувственное тело в ванну. Лишь к вечеру 1-го числа сумел он выползти оттуда и рухнуть в комнате, где пролежал еще сутки, укрытый одеялами, пока, наконец, не двинулся к дому, подобно восставшему мертвецу.

Не вынесла душа поэта.
Мэгги исчезла из этого бреда.
Мы искали по комнатам - нет,
Нет ее здесь - отвечали из спальни
Те, кто встретившись там случайно,
Заперлись от шума торжеств.
Мы искали под окнами по сугробам -
Кровожадные юноши предполагали
Что она удалилась от нас через окна,
И лежит на ветвях промерзших деревьев.
Я нашел ее только утром,
Когда кто-то пытался опохмелиться,
Кто-то бродил среди окурков,
И ништяков, кто-то в окна
Смотрел на белый мир.
"С новым счастьем", - сказала Мэгги,
Появившись из тайных убежищ
Посреди новогоднего хлама.
Мы вдумчиво пили чай на кухне.
Мы ушли по сверкающим улицам -
Светило солнце, мы уехали в
заледенелом автобусе.
Мы расстались.
Была зима.

Потом кто-то показывал новогодние фотографии пьяных морд. Фенечки, ксивнички, хайратнички. Прослушивали магнитофонную запись. Акын местного значения исполнял свои сочинения. Слышны бульки портвейна и звяканье посуды, бессвязные перестебы на заднем плане. Время от времени бодрый девичий голос радостно заявлял:"А Старый Опоссум лежал в ванне." Я встречался несколько раз с Мэгги, но она бежала от меня, уже отгораживалась хрустальным непреодолимым барьером, уже таял в воздухе сладкий запах невозможного. Так, время, проведенное вместе, может сплотить, а может и развести в стороны так, что и "здрасьте" сказать не захочешь при встрече.
Она еще возвращалась, но таял уже сладкий запах, и вновь она исчезала. Я носил ее на руках по улицам, но было уже поздно. Я вернулся из дальних странствий в день, когда она уезжала в далекий город. Я проводил ее до вокзала. Тусовка собрала деньги на LSD и на них я поехал искать ее по остывающему следу. Тщетно. Единственный телефон, который был у меня в том городе, ответил, что она, верно, давно уж уехала. Я шел по улице Дерибасовской, ко мне подошли люди и сказали: "Ты видно замерз, и хочешь кофе",
"Да я хочу кофе. И я хочу найти Мэгги."
"О, найти Мэгги"- сказали они - "все хотят найти Мэгги" - сказали они - "На черта она тебе нужна, мы не знаем, зачем вообще ее искать. Она сошла с ума. Она вздорная тетя", - сказали они, но все же привели к себе в дом и напоили кофе.
Меня отвели на вписку и отрекомендовали:"Вот человек, у него есть макароны и тушенка, и ему негде ночевать."
"Милости просим" - отвечали хозяева - "Дорогой заморский гость, купец богатый".
Мэгги оставила мне адрес - ул.Розы Люксембург д.6. Я ходил и стучал по квартирам. Оказалось: ул.Веры Инбер д.9. - адрес подвала, где меня приютили - там же и она останавливалась. Я прожил там четыре дня. Кормил хозяев макаронами и тушенкой. Бродил по пыльным холодным улицам. Ветер дул, облизывал затертый кожаный плащ (времен НКВД). Я удивлялся табличкам типа "Управление гигиены моряков". Рядом со мной шел хозяин выгуливать двух облезших тощих псов. Он кричал матом на всю улицу, призывая четвероногих друзей к порядку. Я помню, меня водили в чудесную пивную. Пивной не помню. Я уехал в купейном вагоне в Москву и пил всю дорогу горилку с попутным старым хохлом. Не царское это дело ходить по зимней трассе. Был месяц февраль.
Я встречал ее в Москве то в роли чей-то жены, мечтающей сбежать, то в роли любовницы, то, как гениальную художницу со своей мастерской. По последним сведениям она остановилась в дурдоме и не собирается его покидать.
Я пытался ее забыть. Я знакомился с приличными барышнями и умными девушками. Я общался с творческими людьми. "Режим прежний - не пить, не жить" - говорил мне доктор, когда я обращался к нему с рецидивом гонореи, и рассказывал веселые истории из своей практики. "Сифилис еще есть!" - подбадривал пациентов плакат у процедурного кабинета.
Когда человек отталкивается от крыши, он вынужден какое-то время лететь, по крайней мере, до момента приземления на тротуар. Я лежу на тротуаре. Это еще не значит, что я налетался. Черная лестница завалена хламной рухлядью, а парадная обычно не выводит даже и на чердак. Над крышей плывут облака.

Лирическое отступление№ 2.

Под именем любви подразумевается множество состояний человеческой души в зависимости от того, на какой объект она направлена: патриотическая любовь, любовь к родителям, сексуальная любовь, любовь к работе, отеческая любовь, любовь к Богу.
Любовь есть взаимоотношение индивидуума с неким объектом, находящемся вне его, т. е. система коммуникаций, в которой воздействие какого-либо объекта на индивидуума создает в нем некое ощущение личностной важности, что дает ему повод для самореализации, следовательно, это состояние положительное, и я бы назвала его вдохновением.
И так как оно положительное, то дабы сохранить его, индивидуум стремится к обладанием его источником, то есть к воздействовавшему объекту, т. е. к какому то действию на него направленному.
Соответственно, чем сильнее воздействие объекта на индивидуума, тем сильнее потребность в его обладании, которое в свою очередь вызывает непредсказуемое действие, и каковым оно будет зависит от личностных качеств индивидуума."* *

глава 8.

Главное в нашем деле войти в роль. Самое главное не забыть, что это роль, и вовремя из нее выйти, или хотя бы вспомнить, с чего началось представление.
Мэгги и Макавити лежали в постели. Свет они выключили, чтобы не резал глаза яркий свет. Раньше Макавити повязывал сверху на светильник зеленую тряпку, которая в летнее жаркое время служила ему головным платком, потому что плафон то ли разбился, то ли делся куда-то, но потом и тряпка тоже куда-то делась. У нас ничего не пропадает, только все куда-то девается. На столе, в глиняной бутылке от грузинского бальзама стояла, распускалась, оттаивала красная роза, а рядом недопитая бутылка портвейна (красного крымского) Массандра. В разных углах комнаты во всеразличных экзотических сосудах от различных напитков, иные из которых давно никто не помнит, а иные еще не все знают, стоят засохшие уже розы. За окном темно, но не так, чтобы "глаз выколи", а этак матово темно - от нависших туч отражается свет редких фонарей, и сыпется крупными хлопьями снег, на схваченную первым морозом землю. На дорогах гололедица.
Мэгги и Макавити проснулись ночью. За окном стреляли. Четыре раза выстрелили из чего-то большого и гулкого. Потом раздался демонический хохот. И ведь заснули только совсем недавно - час или два назад. И вот теперь не спится - не заснуть никак - хоть целуйся, хоть с боку на бок ворочайся. Да ко всему вдобавок еще картина со стены свалилась - хорошо, что она маленькая и не тяжелая - прямо на голову салилась картина. И почему-то очень грустно.
- А тебе еще не надоело жить? - спрашивает Мэгги.
- Надоело, пожалуй.
- Ну, потерпи еще немного.
- Долго ли?
-Это - смотря, как вести себя будешь.
Тихо смеются. В комнате холодно. В открытую форточку вливается холод ночной, лучше, чем пыльная комната, духота. Они лежат под кучей старых одеял. Прижались друг к другу. Греются.
Вчера гуляли в ботаническом саду. Сыпался снег. В пруду плавали утки. Неподалеку от главного входа все еще цвел вереск. Странно, даже снег уже сыпется, а вереск еще цветет. На маленькой поляне всякий разный вереск цветет - и розовый и сиреневый, и салатовый, и всякий разный. И с рододендронов еще листья не обвалились. С дубов уже облетели, а с рододендронов нет. Спелые желуди валяются под ногами. Если желудь спелый его любая свинья съест. Но свиней видимо нет. Стараясь всегда убивать по два зайца, они перебили всех, и теперь не то, что зайца, но и следа найти не удается. След простыл.
"Из вереска напиток
Забыт давным-давно,
А был он слаще меда
Пьянее чем вино". -декламирует Макавити.
"В котлах его варили
И пили всей семьей". - вторит ему Мэгги.
"И мальчик пятнадцати лет" - он пытался вспомнить продолжение - "И мальчик пятнадцати лет" - не поленился все-таки сходил впервые в жизни в библиотеку, взял собрание сочинений Стивенсона и выучил "Вересковый мед":
"Пускай со мной умрет
Моя святая тайна
Мой вересковый мед!"
А японский садик оказался уже закрытым. Японцы плохо переносят суровый российский климат, улетают на зиму в теплые края. Ебет северный мороз южного человека. Холодно. Только две бездомные собаки резвятся, клацают челюстями, да проедут порой милиционеры на "бобике" по пустынной центральной аллее.
Пролезли сквозь дыру в заборе на ВДНХ. Сквозь дыру в заборе пролезть легче, чем сквозь игольное ушко. Это, уж, всяко. Пошли бродить по павильонам, отогреваться. В павильоне "Пчеловодство" пробовали мед. Там всем желающим дают медку попробовать совершенно безвозмездно, то есть даром, даже если и не собираешься купить потом огромный километр. И еще купили меду хмельного, дабы не замерзнуть дерябнули из горла прямо в павильоне. Вечерело, и народ уже не сильно роился. На большой площади, у ракеты устремленной к безднам космоса, подошел несуразного вида верзила (наверное, акселерат с прыщами) и промямлил, как будто держал во рту что-то на "Х", не подумайте, что холодец:
- Мы из общества нравственности проводим благотворительную акцию. Чувствуете ли вы необходимость сохранять невинность до вступления в брак?
- Мы, конечно, ничего не имеем против, мы даже, можно сказать - за, но чтобы чувствовать, то, говоря честно, ничего такого не чувствуем.
- А вы не хотите ли сделать пожертвование в наше общество, или, для примера, приобрести у нас наклейки с нравственными эмблемами? - (сует под нос сомнительного вида наклейки)
- Мы не прикалываемся по наклейкам" - сказал Макавити.
- И по нравственности - добавила Мэгги.
"Судьба ли нас карает злая
таких болванов посылая" - писал великий английский Джон Донн в среднем веке.
Но не прошли они и сотни метров, как снова их остановила на этот раз миловидная девушка:
- Простите, можно вас на минутку,- (они все спрашивают на минутку, но голову морочить готовы пол часа; с умным видом тыкают пальцем в Библию: "Ща, я вам зачитаю"; но стоит углубиться в суть вопроса или сослаться на традиции мировых религиозных движений, как начинают плавать, двоечники, и приглашают на чай).
- Можно вас на минутку, - обратилась миловидная девушка, - не думаете ли вы что надо вести целомудренную жизнь до вступления в брак?
- А после вступления в брак? - поинтересовалась Мэгги, а Макавити тут перехватил инициативу в свои руки и поехал:
- А вы что, из нравственного общества самая нравственная?
Девушка смутилась немного:
- Да нет... да вот... - сказала девушка, но Макавити не унимался:
- А можно вас пригласить в церковь Христа попить чаю? Мы сами, правда, туда не ходим, но вас охотно пригласим.
- Извините, - сказала миловидная девушка, спрятала подмышку папку с наклейками, и деловито пошлепала искать следующую жертву сквозь сумерки и падающий снег.
"Кишел пираньями залив Лос-Панчос".
"Я посылаю вас как овец среди волков, а вы идете как козлы среди капусты."
А в это время мимо проходил Французский Боцман...
Мэгги и Макавити лежат под ворохом старых одеял и тихонько смеются, потому что грустно.
- Надо бы открыть общество поглощателей пельменей, - говорит Макавити, - ведь есть же партия любителей пива. Пельмень же есть важный показатель благосостояния индивида. Если у индивида есть всегда в запасе пачка пельменей, то, значит, благосостояние индивида состоялось. К нам на сходки торжественного поглощения будут приходить особи, каждый со своим килограммом пельменей, и торжественно их поглощать, причем десятую часть пельменей отдавать в пользу большого поглотителя.
- Большой поглотитель будет избираться из числа наиболее упитанных членов общества, причем к концу отчетного периода, то есть через год, когда он достаточно откормится, сам будет отправлен в мясорубку для приготовления большого ритуального пельменя.
Тихо смеются свободные люди. Молчат. Время от времени ночную тишину нарушает противное завывание сирен противоугонной сигнализации автомобилей. Поднимет ножку гулящая собачка на заднее колесо, и вот уже завывает свинячье устройство. Свободные люди смеются. От чего же они свободны? Свободны от всего властители мира. Прежде всего от необходимости что-либо делать властители мира свободны, ибо истинная власть над объектом есть свобода от этого объекта, то есть истинная власть, я имею ввиду.
Так вот все и начиналось - то есть не то, чтобы все так началось, но некоторое время сюжет развивался таким вот романтическим образом. Мэгги вела себя умницей: варила варенье ("щи и бигуди - мой идеал жизни" - она так говорила), посещала выставки, рисовала картины, тусовалась, делала вид, что обожает крепкий кофе без сахара, дешевое вино и французские сигареты. Навещала своих родителей и брала у них деньги, снисходительно относилась к родственникам Макавити, даже одобряла его поэтические дерзания.
Обычными декорациями представления были слегка обветшалые, но украшенные светильниками стены кофейни на улице Петровка д.28. Завсегдатаи кофейни, называвшие друг друга, в общем, people, а, в частности, различными нелепыми именами, зачастую не совпадавшими даже отдаленно с паспортными данными, гордились соседством и сходством адреса с широко известным правоохранительным заведением. Кажется на первый взгляд символичным, что рассадник заразы находится под носом у охранительных заведений (как мыши плещут на носу у спящего кота) - наркоцентр на Лубянской площади - очаг вольнодумия (читай слабоумия) на Петровке. Но это обманчиво. На самом деле кот не спит. И в этом можно убедиться. Ныне в отремонтированной кофейне не встретишь разодетых в цветастые лохмотья оболтусов со странными именами, но посещают кофейню исключительно респектабельные господа и сударыни. Оболтусы же, беззубо пощелкав зубами у входа в заповедное в бывшем место, разбрелись - кто по сумасшедшим домам, кто по расплодившимся к тому времени фирмам; а некоторые из них и теперь захаживают в кафе, но уже никто не смеет назвать их оболтусами. А у ворот легендарного заведения по-прежнему много машин. Остались, конечно, еще и вольные романтики, но трудно уже найти место, где они гнездятся.
В то же славное время приличные граждане чувствовали себя неловко среди разношерстной компании и торопливо поглощали свои сосиски и булки, запивая их торопливо кофеем, в то время, когда барышни закутанные пледами и увешанные феньками хвастались умением пить один маленький двойной на протяжении шести часов подряд. Вообще хиповские компании (а это были хиповские компании - или, по крайней мере, они считали себя хиповскими компаниями) вели себя развязно. Они позволяли себе горланить непатриотические песни, декламировать стихи сомнительного свойства и разглагольствовать о всяческих пафосных или безумных вещах. Но увы - сексуальная революция и пресловутая Free Love на деле оказалась обычной еблей, издавна известной в широких слоях населения земного шара. Анархия ухмылялась поросячим рылом, а уж о Psychodelik Fatum и вовсе нечего говорить, поскольку это скорее вопрос клинический.
Макавити декламировал стихи собственного сочинения, размахивая при этом руками, и, как ему казалась, грациозно перемещаясь в пространстве:

"На его крышу падали звезды
летними вечерами,
и каждое утро он выходил
чинить черепицу
Дабы капли дождя не попортили
Скатерть и половицы,
а так же и прочие вещи,
которые нежно спали
в глубине его дома.

А дом его находился в дремучих садах.
И было весьма опасно пробираться
К нему впотьмах,
Поскольку черные зайцы, невидимые во мгле
Рыли волчие ямы, прячась в густой траве.
И это очень забавно, но лишь до поры, пока
Сердитые дикие звери вам не намнут бока.
Но мы оправдаем зверей имея ввиду тот факт,
Что падали они в эти ямы,
Лишь только мерк закат,
И ушибались очень болезненно,
Мы знаем наверняка,
Так что теперь они рады всякому
Отвесить хорошего тумака
И сей аргумент всегда
Утешал страдальцев,
И дружно все порицали
Зловредных зайцев.

А он был мудр, и с зайцами он дружил
Также и все остальные звери
Знали его ласку
Надо сказать, что гостей он
Вообще не очень-то и любил,
И знал он всегда,
как пройти мимо ям без опаски.

Задумчиво дни его протекают в глуши
Навстречу Солнцу
И доброму теплому Ветру,
А в Зимнюю Стужу
Поют поленья в его Печи.
И свечи всегда надежные
служат свету.

И я был бы рад
его опять навестить.
Сбить глину с своих сапог
У его порога.
Достать бутылку вина,
тихонечко с ним попить.
Я был бы рад,
Но, к счастью, забыл дорогу".

Тусовка одобряла поэтические способности Макавии. Мэгги говорила, что ей нравятся отдельные места, а ее мнение было для Макавити наиболее существенным. Раньше Макавити звонил по телефону своим подругам и, если кто-то по каким-либо причинам не хотел с ним встречаться, он без всякого сожаления набирал следующий номер. Теперь же Макавити шел к Мэгги, как крыса на звуки волшебной дудки. Старый Опоссум как-то сказал Макавити, что Мэгги ведет себя как сталкер (напомним, что Опоссум увлекался умными книжками), и Макавити действительно предполагал, что Мэгги проведет его в волшебную страну, и, конечно, как это свойственно юности, видел себя в образе главного героя, прекрасного принца, по меньшей мере. Но, увы, он не знал, что он всего лишь второстепенный персонаж, а все от того, что читал он нашу книжку отнюдь не сначала. Он думал, что он влюблен и свободен. Но спустя некоторое время Мэгги на наглядных примерах объяснила ему страшное значение слова "СВОБОДЕН".
Старый Опоссум знал Мэгги раньше Макавити, и знал он о том, что крыша ее поехала давно, а потому не придал он особого значения некоторой странности появившейся в повадках Мэгги. Скажем прямо - некоторый звериный огонь появился в глазах Мэгги, и без того безумных. Вообще-то, это все его не особенно касалось, тем более, что безумных девиц на тусовке всегда хватало.
Макавити слышал что-то краем уха по поводу роковых женщин и разбитых сердец, но не думал, что так вдруг на него обрушатся подобные обстоятельства, притом не в романтическом соусе, но в духе эмансипации и в стиле ПАНК.
"И что вы скажете, когда
из под невинной шкуры агнца
не пресловутый волк,
Но саблезубый тигр
Кусает вас за горло саблезубо? "- как вопрошал поэт.
Как мы уже сказали, Старый Опоссум заметил, но не обратил внимания на то, как натянулась в струну внутренняя жила. Что поддерживала благопристойный образ Мэгги, как жила натянулась в струну и как высоко и точно она поет, дребезжа иногда на людях.
Струна лопнула в новогоднюю ночь, в ночь когда Маакавити затащил Мэгги на тусовку на flat встречать Новый Год, и уж это никак нельзя было оставить без внимания. Но Старый Опоссум именно так и сделал, то есть оставил все это без малейшего внимания, ввиду того, что собственные все его струны порвались от жесткой игры No future в исполнение жизни, а проще говоря, ввиду того что нажрался "Зверобоя" как поросенок и лежал в ванной не подавая признаков жизни.
В Новогоднюю ночь волосатый верзила по имени Данила, выпив изрядное количество крепкого пива "Navigator" и решив снискать благорасположение Мэгги, чтобы в перспективе затащить ее в койку, принялся изъясняться любезным тоном и даже позволил себе обнять за талию Мэгги, красотку, причем довольно пристойно. Хотя "Navigator" поддавал его монологу изрядно вульгарности, прямо скажем - весь его вид был весьма вульгарен, посторонний наблюдатель не нашел бы ничего необычного в этой сцене, а пожалуй даже и одобрил бы действия Данилы, найдя их вполне осмысленными. И даже Макавити не проявлял особого возражения, так как Данила держался еще в расплывчатых рамках хиповского этикета. Но, видимо, у Мэгги были несколько другие взгляды на этикет, а ,возможно, омерзительная громоздкость Данилы-громилы вывела из терпения ее маленькое изящное существо - она поднялась на цыпочках, вытянулась вся, как мангуста, и отвесила Даниле изящную затрещину, да так смачно, что видел бы это Старый Опоссум - наверняка бы начал аплодировать. Но Мэгги не ограничилась этим этикетическим поступком, а нашла нужным влупить ошеломленному Даниле еще парочку хороших тумаков, так, что бедняга повалился на пол, после чего напился, как свинья и заснул под столом, ибо похоть его была укрощена.
Повергнув Громагадкого Данилу в ничтожество, Мэгги выпила немного шампанского, и, пока общество было занято утешением несчастного лавеласа, скрылась в родительской спальне в обществе томной барышни Александры и ее мифического любовника Мифодия (родители, как не упоминалось выше, куда-то уехали, что само по себе и не ново), строго настрого приказав скрывать тайну ее присутствия. И пока слабоумная молодежь во главе с Макавити и хозяином квартиры по имени Пятак разыскивала строптивую беглянку, тупо тыкаясь рылом по чердакам и подвалам и продираясь по сугробам сквозь заснеженный кустарник под окнами десятого этажа, Мэгги изнасиловала Александру и любовника ее Мифодия до потери пульса, причем оба они сладострастно повизгивали.
Утром Мэгги целомудренно появилась на кухне, где среди теней похмельных персонажей, обхватив голову руками, в величайшем унынии сидел отчаявшийся Макавити.
- Ха, привет Макавити, с Новым Годом тебя, с Новым счастьем! - сказала Мэгги, целомудренно появляясь на кухне, хотя что-то плотоядное мерещилось в ее облике, -Как ты провел эту чудную ночь, и не болит ли у тебя головушка?
- О, Мэгги! Как хорошо, что ты нашлась - просиял Макавити- Мы искали тебя всю ночь! Где ты была, рассказывай.
- О, пустяки Мак, сущие пустяки. Я вовсе никуда не терялась. Просто я совершила небольшой экскурс в область человеческих возможностей, надеясь найти там что-нибудь интересное. Впрочем, пустое. Нам пора отсюда уматывать, а то здесь слишком душно и тошно.
И они, попив чаю, как показалось Макавити, очень вдумчиво, вышли на свежий морозный воздух, то есть Мэгги вывела Мака на воздух, как проводник выводит из болота заблудшего путника. Но странник, выведенный из болота на твердую почву, наивно полагает, что и впредь его будут водить за ручку. Но это не входит отнюдь в планы проводника, и он говорит спасенному существу: "Ну привет, будь здоров, смотри внимательно! ", потому, что работа выполнена (ох, уж нелегкая это работа из болота тащить), и больше сказать ему право нечего. Потому что надо ведь идти дальше, не останавливаться, не вечно же таскать балбесов по болотам и чащам. А балбес оставшись без проводника, увы, почти наверняка, вновь попадает в худшую трясину. И хорошо еще, если он успел набраться ума, приобрести вкус и смекалку, дабы осознать свое положение, и хорошо еще если он помнит как выглядят звезды, дабы суметь по ним найти свою дорогу, потому, что лишь тот, кто сам однажды выбрался из болота, способен стать проводником, способен двигаться дальше, в ту область, куда оболтусам дорога закрыта.
Вытянувшись в стрелу. Натянув струну. Издавая хрустальный звук.

Рукопись, относящаяся к делу.*

Ночь с 27 на 28 сентября - уже!
Мое щемящее вернулось...
Это близко к тоске, это близко к неизбывности - ощущение женского рода, ибо длится и приходит внезапно - это струна не физики... Могу лишь догадываться, почем... Все дело в том, размером с том... Как написать - не знаю, не напишу - останется... Объяснять себе себя, отталкиваясь от своих ощущений и помыслов с поправкой на фальшь (т.е. на желание самооправдаться) - но не это не самокопание - мне не хватает фактора важного, фактора - воздуха - я не вижу как меня видят, более того - я не вижу кто меня видит, ибо сама с собою я горизонталь, но с людьми я вертикаль - я с ними не умею и не могу, и хочется писать, что не хочу, но это не хочу - последствие не умею, а значит - я хотела бы, но не умею...
Что могу я видеть в этих людях? Каждый из них лжет. Каждый купается в своих иллюзиях - о себе, о мире, обо мне. Каждый считает себя правым.
Одни кокетничают сами с собою, как будто играют в ту детскую игру, где за ними наблюдают волшебники в Блюдце Золотое Яблочко. Другие самоутверждаются в чем не попадя своими культами наркотиков, денег, бога, прикидов, секса, работы и думают лишь ххххххххх(зачеркнуто). Третьи - обстебывают все, что только можно и в себе и вне себя. Четвертые - тащатся от собственных несчастий и т.д. и т.д. и т.д.
Глаза - не лгут.
Но где уж мне за их словом увидеть их взгляд слепой...
Я все категоричнее и тише - и хлаже...
По сути своей я совершено бесполезное существо в этом мире, потому как соприкосновение с любым обществом рождает во мне только боль - я не плодоношу... Людей я презираю - презираю глубоко, основательно и бесповородно (от слова "род") - без всяких поворотов и родов - терреблическая друза (от английского и геологического). Себя же я презираю еще более, потому как не ведают они что творят и ведать не могут, зараженные понятием "Я" - но я - не я, однако ж - мерзее, ибо мое смирение равно падению: смиряюсь и веду себя так же; то есть - "Я падаю вниз, даже когда лежу на траве", Артур Ли.
Создать себе понятия уже я не могу - понятия, которыми удерживаются на воде... Я знаю, что мои кошки мурлыкают лишь потому, что хотят есть; что моя мама держит меня из боязни старости; что люди приходят ко мне от нечего делать; что мужчины желают со мной спать, но не идти; что учусь я от отсутствия дела...
Я знаю, что больше нет вещей, которых я желала б...
Я знаю, что продолжается это бесчисленное количество времени и будет продолжаться всегда...
Был выход - в работе - но я растоптала его. Лучше не писать картин вообще, чем писать плохие картины.
Теперь - что?

Октябрь - второе - и уже холод рвется в щели моего окна - и я дома - я сижу, закутавшись в плед и в черную шубу, которые многими днями были, и наполнились смыслом для меня, и я им верю - они еще не изменяли, и согревали меня не в один холод, и они - святы.
Руки коченеют и писать трудно, но - как уловить мне, какая из нитей привела к заблуждению, если памяти не иметь - слово же память дает.
Итак - ...
Не первый день, не первый месяц и не первый год приходит все то же, идет изнутри - и подобно камню, и подобно трепету, и подобно воде, и подобно сквозняку, и подобно воздуху, и последнее подобно огню - я создаю внешнюю форму и часто поступаю не по своим темным желаниям, а по светлым представлениям, но от этого мало что меняется - я хочу глубины, я хочу чистоты основы. Я страшно устала от лживости - вшивости форм - платформ. О! Если я буду писать далее, то это плохо закончится. Уже почти светло, Надежда, ложись-ка спать.
Ночь со второго на третье октября.
Сколь долго могут продолжаться эти муки, ведая о которых создаю впечатление безумной, ибо не верят мне возлюбленные - и помощи искать мне негде - но страхи терзают меня.
Темное и густое, ночное и страстное тянуло всегда и билось во мне. Кто узрел за моим смиренным и белым лицом те сладострастные и кровожадные лица, агонии тьмы, что преследуют меня. Кто поверит в описания моих состояний и видений, вместить которые не способен мой разум? Кто поможет преодолеть мне страхи, ведь каждый мой день исполнен содроганьями, как будто греческие фурии гонятся за мной. Мне страшно спать и страшно бодрствовать - самые элементарные вещи повергают в ужас.
Сегодня поняла - мне это важно. Я живу и думаю, что я спрятанная, что под куполом пирамиды, что никто не проникнет ко мне... Я пользуюсь тем, чем и меня вводят в заблуждение - словами... Я часто говорю заведомую лесть, я часто изображаю глазки ХЛОП-ХЛОП...
Часто - нет, всегда - да...
Я всегда изображаю то, что считаю нужным изобразить - быть ниже низкого, быть глупее глупого, быть слепее слепого...
Женщины не должны видеть во мне соперницы - и рядом с ними я мужеподобней. Мужчины не должны видеть во мне соперницы - и рядом с ними я глупоподобна. Но это все не суть и даже, наверное, скорее мое желание, чем правда - суть - ина.
Я - изображаю, и это гадко, и, хотя мне всегда все равно было и останется все равно, что там во мне видят, но все же - я должна знать как меня видят, хотя бы для того, что бы именно меня-то - той, какою я сама себя знаю - не увидели, ибо кажется мне (хотя может это тоже скорее мое обольщение) что кажусь я человеком искренним и себя не прячущим, и зачастую так и бывает, когда знаю, что все равно не поверят неправде - загналась я.
Попробую с другого конца - нынче меня задели за струнку, протянули руку через все мои одежды - и тронули струну - и теперь воспоминание причиняет мне острую боль - кольнет и отпустит, а щемит, остается, потому, как сказали мне правду обо мне, чего не помню давно, и эта правда боль доставляла мне всегда - такая глупая, банальная и пафосная - и мне бы не хотелось чтобы ее видели...
Был Гоголевский бульвар, и уже темнело. И я, как всегда, бросалась словом "люблю" - смысла его я не знаю, и в смысл его я не верю, но когда на мое "люблю" ответили: "По-моему, не очень-то ты что-либо или кого-либо любишь", на какой-то миг мне показалось, что смысл-то наверно есть, но я улыбнулась и щебетнула: "Да, я знаю, Вы не верите, но это правда, я Вас действительно глубоко и искренне люблю" - это не правда. Я не люблю никого. Все одинаково меня раздражают. Некоторых я ценю, с некоторыми смиряюсь, за счет других существую, либо забываюсь, но любить - нет. Я имею какое-то понятие, даже нет, скорее ощущение - чувство, но оно, верно, далеко от любви, какую я услышала сегодня в этом "не очень-то ты любишь" - это ощущение - чувство близко к благодарности за то, что кто-то строит обо мне иллюзии любимой, или просто желанной, но какой-то нужной, как скажем сейчас. Я привязана к Майку. Мне нравится быть рядом с ним, потому как он создает мне иллюзию, что я ему нужна, хотя бы тем, что варю ему варенье, хотя - быть может, иногда взирает на меня с изумлением: "что это тут делает какая-то Надежда", или даже с отвращением: "пьет какое-то мерзкое пиво, курит какие-то мерзкие бычки" - да и мало ли каких гадостей он может обо мне думать, ведь у него на то есть много поводов и много оснований и я отрицать этого не буду, однако - я имею к нему великую благодарность и нежность - и мне очень жаль, что я не могу с ним быть. Во-первых, потому что я уже много нафальшивила. Во-вторых, потому что... Не буду, а то расплачусь. Не надо писать о нем, хотя бы потому, что я бы могла его любить... Я хотела бы просить у него прощения и много само оправдываться. И очень хорошо, что сегодня, когда я ему звонила его не было, иначе я сделала бы сию глупость... Просить прощения за фальшь глупо и гадко... И еще уязвляет. Как сегодня, когда на Гоголевском бульваре я сказала: "Вы должны меня простить" - ведь я предала, я поступила по прихоти - поцеловала красивого мальчика, будучи пьяной дала ему иллюзию разделенности и любви, потащилась от радости, что любима, не любя да и не нуждаясь в его любви, и потом - он лежал в больнице, а мне было мерзко не то, что я солгала, а то, что он поверил - и сегодня я сказала: "Вы должны меня простить", не каясь, а ради исполнения приличий и была оборвана - "не надо! ", - но я продолжила: "но я ведь перед Вами виновата! ", - и вновь: "и этого не надо!"
Я презираю людей, презирая себя, и кривлю от всего рот, но остаюсь при этом равнодушной ко всем и вся, и если мне плачется - то я никогда не знаю от чего, но глубже - истоки всегда одни - даже скорее просто исток - я имею странное честолюбие - честолюбие старой девы или глупой наивной девочки четырнадцати лет, начитавшейся идеалистических книжонок - я претендую на святость, на чистоту души и нрава, на безгрешность, но я знаю, что не такова - и мне это больно. И одиночество я больше всего люблю за отсутствие соблазнов, и еще - за наличие возможности реализовываться и забываться - то есть делать что-нибудь, лишь бы думать о том, что какая я умничка - умею работать там, где все бездельники, невежественные и неглубокие.
Итак - мои проблемы те же, что и пять лет назад, и год назад - мои страхи те же.
Когда бы видела я себя глазами тех, которых я не вижу, ибо мерю я все по себе, быть может, тогда я имела б возможность познать как избавиться мне от себя, сравнив.
И - Боже мой! - как неприятно мне предполагать, что, может быть, все мои далеко не прекрасные, и очень холодные мнения о вещах этого мира могут оказаться великой иллюзией, ведь это значит, что есть люди, которые искренне и горячо почитают что-то, наслаждаются работой, любят, имеют понятия долга, радости, и не фальшивят ни с собой, ни с миром...
О - я не вынесу этого!
Не дай мне, Бог, таких узреть!
Меня же ведь зависть источит...
Ну вот - я опять мыслю, что может быть, если я так низменна и мерзка, стоит просто прервать свою жизнь, ведь жить такой я не могу, но и сделать себя иной я не в силах.

глава ПОСЛЕДНЯЯ.

Итак, я натянул поношенные джинсы, длинный цветастый свитер поверх байковой ковбойки, легкое очень миленькое пальтишко и покатила в общагу, навстречу своей замечательной, таинственной жизни. Вот так мы и встретились. Это, как если ты проснешься утром и долго не можешь вспомнить, кто ты, и как сюда попал, то есть себя ощущаешь вполне отчетливо, но кто ты такой, и нужно ли в связи с этим что-либо делать - понять трудно. Например, если ты студентка - нужно скорее торопиться на лекцию - иначе стипендии не видать, а с ней и всеобъемлющих познаний, если ты чья-то любовница - нужно немедля начинать лобзать своего возлюбленного, а то, не дай бог, он обидится (да и хрен бы с ним). Если же проснувшись вы обнаружили, что у вас ничего не болит - знайте, что вас уже нет среди живых. И в этом смысле головная боль - хороший признак.
Ходить на лекции оказалось прескучным занятием. Понять ничего невозможно. То есть каждое в отдельности слово понятно (и это уже радует), но все вместе полный сумбур. Удивляюсь, как вообще Мэгги дотянула до 3-го курса. К тому же докучливые однокурсники всяко докучают всякой хренью, и совершенно неизвестно, с кем в каких ты отношениях. К счастью обошлось без фамильярностей - видимо Мэгги поддерживала образ компанейской девчонки и неприступной красавицы с глубокой и тонкой душой, что, в общем, соответствовало действительности. Лобзать кого-либо не было нужды, так как Мурзила был в ссылке, а никто другой не предъявлял на этот счет претензий, что льстило моему мужскому самолюбию. Из прошлой жизни оставался проект эпохального полотна, за исполнение которого я и взялась в ожидании разворачивания событий, так как сколько-нибудь определенных планов пока не сформировалось. Когда хочешь всего и много, действительно приходит много всего, но выясняется, что ничего из этого тебе не нужно. Хорошо, кажется, иметь то и это, но, оказывается, что как раз тебе конкретно это иметь не нужно и даже вредно, поскольку не полезно, так как не приближает тебя к цели, но напротив уводит тебя в сторону. И тогда ты, хоть и подобен стреле, но подобен стреле, выпущенной из лука Ивана-Дурака, и, вероятно, летишь в болото. Здесь очень важно сориентироваться, однако возникает дилемма: чтобы приготовить рагу из зайца надо, по крайней мере, иметь зайца, но если у тебя есть заяц, то зачем тебе рагу? В какой-то момент появляется желание, образно говоря, перехуячить всех зайцев в обозримом лесу, что уже само по себе преступно. Впрочем, как говаривал Старый Опоссум: "Неважно, то, что важно, вот, что важно, да и то не важно!"
Как это бывает, только я взялась за работу, только лишь эпохальность полотна начала отчетливо прорисовываться, как события не замедлили развернуться. А именно, пришел в гости Старый Опоссум, и не просто пришел Опоссум, но принес изрядное количество портвейна, и ладно бы просто принес портвейна, но привел с собой неотчетливую девицу, и молодого балбеса с признаками возможной просветленности во взгляде. Врожденное гостеприимство не позволило мне сразу с порога отправить их бухать куда-нибудь в другое место. В последствие мне вспоминались слова хорошего моего товарища, что лучше иметь твердый шанкр, чем мягкий характер. Именно мягкость характера втягивает в нелепые контакты, от которых мы конечно бы воздержались, если бы только знали чего хотим, а так приходится пробовать на вкус, все что ни попадя, и, увы, плеваться потом, куда попало. Но вернемся к нашим Опоссумам. Ладно бы просто он принес портвейна, и привел балбеса, которого представил как Макавити, так еще этот Макавити оказался юношей бледным со взором горящим, и взял он себе манеру являться к моим очам, чуть ли не каждый божий день, и все бы ничего, но имел он глупость влюбиться в меня с первого взгляда, а так как отвечала я ему всегда вежливо и учтиво в силу природной своей деликатности, пришел он к нелепой мысли, будто бы я к нему благосклонна. Вот, что значит испытывать судьбу, да еще чужую, а не ковать ее, как наконечник стрелы, или хотя бы как золотой ключик счастья.
Вот она - женская доля. И потому, что Мак был, в сущности, неплохой парень, и потому, что надо что-то кушать (так и в жизни бывает), и потому что для испытания судьбы он вполне подходил - чем не судьба. Кстати сказать, я никогда не знал на что собственно жила Мэгги. Дух жил поиском и стремлением - это понятно, но чем поддерживалась жизнедеятельность организма, пришлось выяснять на практике. Выяснилось, что в основном кормил ее я. Теперь мою роль с успехом стал исполнять Макавити. В финансовом плане шило было обменяно на мыло, и это способствовало чистоте эксперимента. Мелкие случайные заработки изящными искусствами тратились в основном на сигареты и вино. Обставлялось это весьма трогательно и символично. Кроме того, получалась ежемесячно скудная стипендия, и существовали родители - уважаемые культурные люди в дальнем подмосковном городке, что означает: на хлеб с маслом им хватало, а вот на сосисках уже экономили в пользу кубышки, черного дня и любимой дочери. Так как до стипендии было еще далеко, а Макавити только лишь начинал прорисовываться и брать его так сразу в оборот было как-то неловко (брать - то особенно нечего - кооператив "Саврас" - где сядешь, там и слезешь), я сочла разумным навестить милых своих стариков, тем более, что Мэгги давно собиралась это сделать. Они действительно оказались славными людьми, добрыми и душевными, немного наивными. Они жили в двухэтажном деревянном доме на четыре квартиры, с небольшим палисадником. В доме было хорошо, уютно, прибрано. Они занимались всю жизнь какой-то наукой - мне было невозможно спрашивать, чем именно, так как это я должна была знать с детства, и были они, кажется, совершенно счастливы, несмотря на муторность последних времен. Они даже не заметили во мне какой-либо существенной перемены. Сказали только, что я хорошо выгляжу - бодро и весело. Будешь тут, пожалуй, бодрым. Спрашивали как продвигается учеба, не собралась ли я, наконец, замуж, и отчего же я так редко заезжаю. Да и как опознаешь, кто стоит пред тобой в знакомом привычном обличии. Внешнее обманчиво, а внутреннее недоступно. Слава Богу, жива, здорова плоть от плоти и кровь от крови, а кто ты есть сегодня - ты и сама не знаешь. Сказать короче - все остались довольны.
Таким образом, жизнь вошла в свое русло и потекла своим чередом. Дни пролетали, как капли падают с отсыревших деревьев. Над Москвой сгущалась осень, и время наполнилось пронзительным холодом осеннего антициклона. Было что-то волшебное в этих тягучих мгновениях, подобных варенью из красной, прихваченной морозом, рябины с кислыми китайскими яблочками, в окоченелых цветах и инее на траве, и даже в золотых листьях клена, шуршащих под ногами в парках, и даже в первых снежинках, которые падали с неба.
В то время как раз и Макавити окончательно прорисовался, да так, что, пожалуй, и не сотрешь, потому что это, кажется, называется "любовь" или "роман", или что-то в этом роде. И он даже по такому случаю написал стихотворение, потому, что был он вдохновлен (это он так сказал.)
И даже стихотворение это сохранилось.
Вот оно:

"Мы так любили говорить "Гуд Бай",
Что выходя из дому иногда
Садились мы в какой-нибудь трамвай,
И ехали неведомо куда.

И ехали куда-нибудь весь день.
Мелькали в окнах парки и мосты.
Лицом к окну прижавшись целый день
Катались мы с утра до темноты.

А вечером вновь возвращались в дом
Устало вопрошали: "Как дела?"
И пили крепкий чай и крепкий ром
В гостиной возле круглого стола.

Мы так прожили сорок тысяч лет
Покуда не истлел трамвайный путь.
И этих лет неизгладимый след
Мохнатым пледом лег на нашу грудь".

Точно все так и было. Действительно дни проходили в некоторой волшебной бессмысленности - кажется, это называется клево. Единственно, что рома не помню, но подогретый портвейн с сахаром, корицей, гвоздикой, лепестками розы, лимонными корками и прочим, точно пили. Продолжалось все это, правда, никак не больше чем полгода, причем к середине срока трамвайный путь уже порядочно истлел, однако, принимая во внимание то, что пять минут - это много или мало, день длится дольше века, а год засчитывается за два, так то на то и выходит. Все было клево и классно, но как же быстро все это исчерпало себя. Все эти тусовки, кофейни, портвейны, телеги, загрузы, прикиды и хеппининги. Да и Макавити тоже парень конечно неплохой, но какой-то уж инфантильный.
Мужчина выбирает себе женщину так же, как покупает винтовку. Сначала он смотрит на нее и смотрит на ее цену, потом он берет ее в руки и проверяет, удобен ли приклад, потом он заглядывает в ствол, проверяет нарезку, делает несколько выстрелов, и лишь потом покупает. Но если она вдруг начинает косить, он выкидывает ее на фиг, или предлагает аборигенам в обмен на что попало, или покупает себе новую. Впрочем, винтовка, обычно, вдруг косить не начинает.
А этот развел, прямо-таки, сопли в сахаре. Всякие там цветочки, стишочки, тусовочки, заморочки. "Стоило ли заваривать всю эту кашу, что бы оказаться в таком дерьме. Все это мы уже кушали" - так подумала я.
"Но человека человек послал к Анчару властным взглядом." Сказав при этом: "А шел бы ты к Анчару".
И вот тогда я, будучи молодой красивой девушкой, вошла в штопор. Войти в штопор - это никакой не фокус. Это дело техники. Главное, войдя в штопор, найти подходящее место, куда этим штопором ввернуться. И я нашла себе вполне подходящее место.

Лирическое отступление внутри главы.
Повесть о Вавилонской Блуднице.
Приходит ко мне как-то Вавилонская Блудница, а я ей и говорю: "Ах ты, Вавилонская Блудница! Ты зачем напоила царей земных яростным вином любодеяния своего?" А она стоит передо мной, взор свой блудливый в землю потупила, пальцем в носу ковыряет, и говорит, этак, жалостливо: "Не виноватая я..." А я похлопал ее по заду, и говорю ей так по-доброму, по-отечески, что бы подбодрить ее как-то:
"У-у-у, сука..."

Когда я вышла из штопора, над Москвой распускалась очередная весна. Точнее сказать, цвел яблоневым цветом месяц май. Погода стояла ослепительная. В моём изящном радикуле** находилась большая куча американских долларов, но надо было срочно рвать когти и делать ноги, пока эти ноги не выдернули.
Не долго думая, я направилась в салон и купила невзбалденнейший, хотя и не новый, чоппер. "Это не мотоцикл, это чоппер, детка", - игриво сказал мне продавец, когда я приценялась к агрегату. Он стал маленько повежливее, когда я сказала, что беру, а он пусть подготовит машину к дороге, пока я буду оплачивать, и пошла отсчитывать деньги. Там же я сменила свое легкое платьице и туфельки на шпильках на кожаные штаны, косуху и крутейшие чоппера, не забыв при этом прикупить полный комплект амуниции (смотри выше) в расчете на вторую тушку, прозябающую в провинции. "If you don"t have a bike yo"re not a biker!" - было написано на наклейке, которую мне подогнали до кучи. И надо было видеть их лица, когда я деловито рассовала по фирменным навесным сумкам свои пожитки, причем в правую сумку уместился второй комплект амуниции, а в левую - объемистый радикуль, платьице и туфельки на шпильках, и выехала в город прямо из салона через парадную дверь на этом громоподобном хромированном монстре.
Надо было сматывать удочки. Но в первую очередь надо было вернуться, наконец, в свое собственное тело. Потому как хапнуть нынче чужих денежек ловчее в образе милой дамы, но уж радоваться жизни, куда как лучше быть мужчиной. Это я чувствовал вполне отчетливо. И, поскольку денежки чужие не достаются без труда, в сложившимся положении раскручивать дальше судьбу Мэгги не имело вовсе никакого смысла. Получилась мертвая петля и дурная бесконечность. Вот, со всей возможной поспешностью направилась я в провинцию, проведать Мурзилу. Мотоцикл здесь оказался весьма кстати. Денежки-то чужие, а ноги надо делать свои, а они не казенные, и без колесного транспорта, ну, никак не обойтись. Потому, что мотоцикл это не только скорость, романтика, спорт и отдых, но еще и средство передвижения.
И все-таки Москва уж очень захламленный автомобилями город. Смотришь, бывало: лето, жара, огроменная пробка Немереного размера джипы соседствуют с тупорылыми Мерседесами, а всякие там раздолбанные жигуленки, которым давно пора на свалку, тоже куда-то лезут. Про автомобили системы "Волга" я вообще молчу. Это верх наглости. И вот замечаешь, что в каждой нелепой повозке сидит по одной, ну в лучшем случае по две ленивых задницы, и все хотят ехать, но все при этом стоят, так как ехать некуда - дорога загромождена шарабанами.
На мотоцикле - оно веселее. Приятно, пока горит красный свет, пробраться между рыдванами к светофору и любоваться своим задорным отражением в лакированной бочине какой-нибудь там вольвы, ловя ненароком завистливые взгляды водителей, а потом, когда включится разрешающий сигнал, сорваться с места и уйти в точку, пока растяпы дергают рычаги. За городом стало еще как лучше. Потому, что ехать можно. Ласковый теплый ветер ласкает лицо. Солнечные блики искрятся в темных очках. Чуть впереди и сбоку бежит по дороге верный спутник - твоя собственная тень, оседлавшая ветер, а значит пока все нормально. Мелькают, и растворяются в зеркалах попутные автомобили. Стоило наверное пройти через кофемолку, чтобы оказаться, наконец, в седле. Должна же быть в жизни радость.
Так, наконец, я и подкатила к дому, в котором я провел половину своего детства. Как будто вернулся я из далеких заморских стран. Мурзила встречал меня на недавно сколоченном дощатом крыльце - его рук дело. Я не узнал его сначала. Точнее сказать я себя не узнал. странно все-таки обняться с самим собой после двух с лишним лет разлуки. Господи, как же я изменился! Ничего не осталось от того костлявого волосатого парня, каким я оставил себя два года назад. Как никак, а спокойная здоровая жизнь на свежем воздухе - это не пустяк. Организм начал матереть и во всем теперь чувствуется мощь и уверенность. Мышцы играют. Шкура блестит. Даже лицо, некогда вытянутое и одухотворенное, теперь с трудом проходит в двери. То есть приходится протискивать сперва левую щеку, а лишь затем правую. Одухотворенность впрочем не исчезла, но приобрела отчетливые признаки просветленности.
Ну, и тут в дверях появилась Елена - миловидная соседская дочка, которую я в бытность мою Майком тщетно пытался совратить. Помню себя юного, пылкого и похотливого и ее, задумчивую, пропитанную не созревшими еще снами. Ага, миловидная дочка, черта с два! За время, что я ее не видел, она расцвела, превратилась из гадкого утенка в такого лебедя, что мама теперь не горюет, и даже я позавидовал Мурзиле, назвав себя при этом последним болваном. Когда она увидела меня, в глазах ее сверкнула молния, и я вспомнил, в каком виде я вернулась в свою вотчину. И я понял, что во мне она увидела воплощение злого рока, восседающего на звере, и тогда она обняла Мурзилу за плечо, как нечто принадлежащее ей, а я подумал: "Чтобы прожить простую, счастливую жизнь не надо большого ума, надо только поменьше умничать. Но мы не ищем простых путей".
Во время чинного чая, я сказала Елене так:
-Мне надо поговорить с Майком наедине.
А она отвечала на это:
-Это невозможно. Вот уже третий год, как он ничего не говорит, только напевает иногда английские песенки.
-Не волнуйся, он заговорит, а вот я замолчу, так что если тебе есть что сказать мне, говори сейчас, потому, что потом я не смогу ответить,- так сказала я, и мы с Мурзилой отправились в мансарду, оставив Елену в смятении, полную ужасных предчувствий.
С большим трудом удалось заставить Мурзилу вернуть мне тело. Жирная скотина, совсем зажрался, жизнь показалась малиной, и он начал даже забывать, кто он есть в этой жизни. Однако дух человека сильнее, чем дух зверя, и с Мурзилой удалось достичь консенсуса.
Когда мы спустились из мансарды, я сказал Елене:
-Елена, дорогая, мы должны уехать, надо спасать Мэгги, но ты не плачь, не грусти, мы вернемся, наверное, к осени. Ты, главное, жди нас.
Елена настолько не ожидала услышать такие речи от любимого, который молчал перед эти три года, что упала в обморок на тахту на веранде, а я тем временем облачился в амуницию, заботливо прикупленную в салоне. Мы с Мурзилой взгромоздились на моторсайкл, и укатили прочь, надеясь скрыться с глаз людских долой, будто тысяча дьяволов гналась за нами попятам.
Лето распахнулось перед нами как книга. Пыльные российские дороги разворачивались, как строки любовных писем, написанных человеку, потерявшемуся во времени и в пространстве, без малейшей надежды когда-нибудь получить ответ. Заправки и придорожные трактиры были как иллюстрации нашего перемещения по магистральным дорогам. Как отдельные главы было, когда мы приезжали в какой-нибудь маленький старинный дремотный городок на берегу тихой речки и жили в гостинице, выходящей окнами в монастырский сад, а по утрам видели, как под окнами люди в церковных одеждах несут хоругви и поют свои молитвы, или когда мы две недели пережидали дождливую погоду на берегу озера на пустынной турбазе посреди Валдайской возвышенности. Подобно лирическим отступлениям было, когда заезжали по дороге в какой-нибудь крупный город и окунались ненадолго в жизнь местной тусовки, примерно, как комета рисует на ночном небе нечто вроде огненной черты, если делать каждую ночь по одной фотографии, а потом из них составить фильм. И уж совсем как стихи были наши ночевки на берегу Финского залива и Белого моря. Мы так увлеклись чтением наших писем, что сами превратились в многоточие после туманной фразы в конце первого абзаца страницы в самом интересном месте, которое все равно не найдешь, если вдруг захочешь перечитать. Так, мы стали подобны трем точкам - мужчина, женщина и мотоцикл, и затерялись на просторах огромной родной страны, где-то между главами "Медвежьегорск" и "Геленджик". Но как книга подходит к концу, так и лето подошло к эпилогу осени.
И когда стало сыро и ветрено на просторах Родины, мы направили путь свой к столице, дабы залечь в зимнюю берлогу в окрестностях любимого города, в провинции, где счастливо жил Мурзила, пока я проводил судьбоносные эксперименты. Идея была простой. Мы решили сдать московскую квартиру в наем, так как денег никогда не бывает много, и отправится зимовать на дачу, сохранив таким образом инкогнито, благосостояние и беспечность. Две недели ушло на приведение квартиры в божеский вид, и всякие формальности с посреднической фирмой.
Был день, когда все валится из рук, ни с того ни с сего переворачиваются на столе сахарницы и опрокидываются стаканы вкусного горячего чая, когда достаточно неосторожного косого взгляда, что бы человек споткнулся на ровном месте. И вот как раз в такой день мы подъехали к нашему дому завершить благоразумный проект, дабы не появляться здесь ближайшие полгода.
В тот день мы, как обычно, въехали на площадку под окнами дома, где жильцы оставляют свои машины, и я уже успел пристегнуть мотоцикл к столбу цепью, что бы его не стырили, пока мы поднимемся в дом, когда нарисовался откуда то автомобиль марки "Jeep Cherokee", и из него вышли четыре молодых человека. Молодые люди были коротко подстрижены и вид имели молодцеватый. Я еще не успел подумать, что отступать некуда, но один из молодых людей уже выстрелил в меня четыре раза из чего-то большого и гулкого и демонически захохотал. Мне ничего не оставалось, кроме как, истекая, кровью упасть на седло своего верного агрегата и сползти на асфальт головой к заднему колесу, стараясь при этом не обжечься о раскаленный от недавней поездки глушитель. "Длинные все таки руки у любвеобильных толстых дядек", - думал я, истекая, кровью, пока молодые люди окружили Мэгги. Мэгги надо было взять живой - это ясно. Мурзила завалил двоих ловкими ударами, потому что кот остается хорошим бойцом в любом обличии, и уже методично бил ногой по яйцам третьего, когда четвертый молодец, не прекращая демонически хохотать, коварно подкрался сзади и треснул бедняжку по затылку тяжелой рукояткой своего большого гулкого пистолета. "Справились с маленькой", - подумал я, истекая кровью, когда братва, держась за ушибленные яйца, запихала обмякшую тушку моей подруги в свою колымагу, и укатила в неизвестном направлении, оставив меня распростертым на асфальте истекать кровью.
"Хорошо еще, что добрые люди не сделали контрольного выстрела в бедную мою голову", - думал я, распростертый на асфальте, потому что, хотя жить мне оставалось никак не больше десяти минут, но у меня остался один шанс продолжить игру. Я собрал последние силы и волю в кулак и, со всей возможной в сложившемся положении поспешностью, поднялся с асфальта и направился к дому, надеясь не встретить на пути никого из добросердечных соседей, которые вызвали бы мне скорую помощь, и уж тогда не миновать мне смерти.
Оставляя за собой широкий кровавый след, я ввалился в свою квартиру, и сразу бросился к холодильнику, откуда вынул завернутую в одеяло мяконькую приятную тушку белого кота, которая когда-то принадлежала Мурзиле. Бережно неся драгоценную ношу, я добрался до комнаты, положил на диван и аккуратно развернул сверток. Тушка находилась в состоянии анабиоза и прекрасно сохранилась. Последнее, что я сделал в этой жизни, так это прилег рядом с кошачьей тушкой на край дивана, что бы не задавить себя своим собственным телом, когда силы меня оставят.
И когда я вошел в одеревенелое от долгого сна кошачье тело, мой человеческий облик, растерзанный четырьмя огнестрельными ранами, каждая из которых была страшней трех остальных вместе взятых, мой человеческий облик свалился с дивана и шмякнулся на пол, уже не истекая кровью потому, что кровь уже вся истекла - осталась лишь плоть.
Я уже разминал затекшие лапы, выпускал и втягивал когти, щурил наглые зеленые глаза, привыкая к дневному свету, когда в квартиру, размахивая автоматическим оружием и громыхая бронежилетами, ворвались сотрудники службы охраны правопорядка. Однако размахивать автоматами не было особой нужды, так как в квартире никого не было, если не считать совершенно безобидного белого сомнамбулического кота и совершенно мертвого человека. Сотрудники милиции разочарованно расхаживали по квартире в поисках неопровержимых улик, и тут как раз зазвонил телефон. Видимо, умирая, я непроизвольно подал сигнал тому, кто дорог был мне в этой жизни, так что я сразу понял, кто звонит, хотя слышал только речь подошедшего к телефону милиционера:
-Да?
-Михаила? Кто его спрашивает?
-Кем вы ему приходитесь?
-Немедленно приезжайте...

Не стану описывать здесь бессмысленную волокиту расследования моего убийства. Скажу только, что мне не стоило большого труда привести Елену к мысли забрать меня к себе в качестве белого кота. Таким образом, сбылась мечта моей юности, и я стал жить с любимой девушкой, чего не мог сделать раньше, будучи человеком, в силу присущих человеку амбиций, гордыни и глупости. Наконец обрел я душевный покой и тихую гавань, и могу теперь совершенно безнаказанно ластиться к прекрасной моей Елене, когда мне заблагорассудится. Однако не покидает меня мысль подобрать себе статное и знатное мужское тело, дабы заново начать жизнь, принимая во внимание накопленный за последние годы опыт и результаты проведенного эксперимента.
Из телепатических контактов с Мурзилой стало известно, что судьба Мэгги так же вполне устроилась, хотя по началу было довольно тяжело. Толстый дядя хотел во что бы то ни стало получить отчет о растраченных своих денежках и об оскорбленном своем чувстве, но Мурзила, к счастью, так и не научился говорить человеческим голосом, и дикими своими кошачьими выходками привел толстого дядю к выводу, что бедняжка окончательно свихнулась. И тогда он, будучи добрым в сущности человеком, поместил ее в сумасшедший дом под опеку своего знакомого молодого перспективного психиатра. Мурзила телепатическими своими штучками так запудрил мозги молодого ученого, что тот взялся писать диссертацию по интересному случаю Мэгги, поместив ее при этом прямо таки в санаторные условия. К тому же оказался он человеком красивым, чутким и увлеченным, так что Мурзила теперь совершенно счастлив и вовсе не желает покидать гостеприимные стены лечебницы.
А я теперь вот белый кот. Елена по утрам уходит на работу, и я остаюсь дома совершенно один. На столе у нее стоит компьютер, и я, от нечего делать, включаю машину и начинаю лапами шлепать по клавкам, набивать историю - отчет о своем эксперименте. Однажды Елена обнаружила в памяти своего компьютера первые главы моего романа. Она очень удивилась, и теперь ежедневно, приходя с работы, с интересом читает продолжение таинственной моей истории, но ни как не может понять, откуда в памяти ее компьютера появляется столь странный текст, и с подозрением смотрит на меня, но не может поверить, что это моих лап дело. Я же лишь загадочно мурлычу и ласково трусь о ее ноги, и еще что попадется, вводя ее тем самым в еще большее недоумение.
Работа моя близится уже к завершению. Сегодня я утомился от литературных упражнений, и вот пристроился теперь на подоконнике, поджидаю, когда Елена вернется с работы, принесет мне молочка и чего-нибудь вкусненького покушать. Под окнами расхаживают серьезные благопристойные господа с транспарантами, поднятыми высоко над головой. На просторной алой материи, колыхающейся на ветру, большими яркими желтыми буквами написано: "БЕССОВЕСТНОЕ ВРАНЬЁЕЁЁЁЁЁ!!!" А вот, я вижу, идет и милая моя Елена. В руках она несет большой полиэтиленовый пакет, в котором, я знаю, находится свежая рыба, два пакета жирного молока, банка сметаны, и большая упаковка вискаса, который я терпеть не могу, но приходится есть, потому что в нем все необходимое для игр и роста.
А вот я вижу, волочится за прекрасной моей Еленой респектабельный молодой человек. Он богато одет и не дурен собой. Наверное, единственный наследник богатой семьи. Мне и отсюда видно, что в голове у него пусто. Заманить его в сети не составит труда. Он уже запутан в сетях. Вполне, пожалуй, подходящий кандидат. Остается только сосватать ему Старого Опоссума, а он уж добрый мой друг соблазнит его каким-нибудь башнесрывательным рецептом.

"А потому что, потому что мы пилоты."
И не просто пилоты, а пилоты астральной авиации.

Тянет меня все-таки к людям.
Москва, 1999 год.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.

Если зверь поселился в тебе
И долбит телеграфным ключом по мозгам,
Не позволь языку говорить не о чем и ногам
Не давай свободу попусту бегать туда и сюда,
Как воде не дают утекать, поскольку вода
Обретает силу, собравшись ручей к ручью,
Или капля к капле - иначе игра в ничью
Потому что не с кем играть,
Но когда вода собирается в озеро
Можно забросить крюк с червяком или с тем,
На что там еще клюют толстые рыбины,
И вытащить нечто с хвостом и ртом
килограммов на пять.
Наварив ушицы за рюмкой чая болтать языком хорошо,
Но слово к слову собрав возможно разрушить плотину слов,
Водопадом размыть гранит,
И пустится в путь, оседлав бегущую вдаль волну.
Так в конце концов известно возможно приплыть в страну,
Где тебя не ждали, но все хорошо живут,
Или напротив ждали, чтоб глотку тебе заткнуть.
В любом случае все же лучше заткнуть фонтан.
Ну хотя бы бумагу не портить по пустякам.
Напевая свое бесконечное "трам-пам-пам"...

Послесловие Анны Гореловой.

Я прочла.
Я читаю роман, названный отчего-то порнографическим, и окунаюсь в жизнь юноши влюбленного и понятого, но отвергнутого. Я намного старше этого юноши, но и я была очень мило глупа, но и в моей голове только начали юллюзионировать мыслишки и отношения к окружающим меня людям. Но я родилась чуточку раньше, чем юноша Михаил.
У Михаила нет желания все видеть в иллюзорном радостном свете? Мэгги странна и просто исчезла из романа, будто выпала из пьяной новогодней тусовки. Превращения, воплощения в другие тела, непонятные грибы остались где-то вне сознания, и одно было понятно, что с этим парнем что-то не в порядке. Этот парень попал не туда, куда надо бы ему попасть.
Вряд ли это роман, скорее повесть. Это похоже на мой девичий дневник. Ты попросту полюбил и проникся дамой сердца, не желая открыть для себя другую женщину.
Первая любовь - всегда несчастная любовь и об этом написано у Тургенева в его сладких романах. Об этом я уже знала, когда мое сердце почувствовало эту любовь. Об этом то я знала, а вот о том, что она первая поняла спустя много-много лет.
Я сижу в твоей комнате, в которой до меня было взаимно кому-то хорошо. И дары любви тебе хотелось женщине приносить. Мне чуточку становятся понятны эти реликвии на стенах.
Тобой никто не занимался.
Все наши чувства и мысли рождаются от того, чем мы свою жизнь окружаем... Кто живет с нами за стеной, как стареют наши родственники, и что они у тебя вызывают.
В моей семье все чего-то любили больше жизни. Я счастливый ребенок и могу написать нечто приносящее радость.
Потому что любовь может быть всеобъемлема.

А я всегда люблю!


* Вариант "Вполне шизографический роман"
*...у первой аптеки... - местечковый центр наркобизнеса.
(здесь и далее примечания Старого Опоссума (С.О.).)
1
2 2 * Иногда он напевал популярные песенки, чаще на английском языке, но это видимо были остатки Мэгги, точнее некоторые функции аппаратика, принадлежащего тушке Мэгги.

3 * Подробнее о системе психолирических отступлений смотри в статье Модеста Мурзилайвова от 199лохматого года.
** В.И. Ленин "О государстве" - из Ленинской Тетради одного школьника.

*** Выше представленный текст был обнаружен в толстой замусоленной тетради красного темно-бордового цвета, найденной в вагоне головотяпской электрички. Кроме того, в тетради присутствовало более полусотни стихотворений сомнительного содержания, которые мы не считаем нужным здесь приводить. (С.О.)

4* Заведение в коем демонстрировали психоделические и роковские видеофильмы. Ныне закрыто.

* Кроме того, в захолустных пристанционных поселках водятся маньяки. Они ловят одиноких тетей, душат их шарфом, а потом насилуют, или наоборот сперва насилуют, а потом душат шарфом. В зависимости от индивидуальных вкусов и энтузиазма. (С.О.)

* * Манускрипт начинает напоминать разбор полетов в местном аэроклубе, когда престарелый умудренный опытом навигатор скрупулезно рассматривает досадные ошибки молодого пилота, допущенные им по преступной халатности и разгильдяйству. Взвешивая и сопоставляя их с объективностью сложившихся обстоятельств, и объясняя тем самым неизбежность случившейся катастрофы. Молодые пилоты уныло глядят в окно, некоторые записывают подробности в тетрадку.(С.О.)

* * Из реферата одной студентки. (С.О.)

* * Рукопись обнаружена в архивах автора, является, очевидно, отрывком из дневника Мэгги, однако существует ли сам дневник - начало и продолжение представленного текста установить в настоящие время не представляется возможным. (С.О.)

* * Сказать по совести, я не знаю, что означает слово "радикуль".В "Толковом словаре русского языка" С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой (4-е издание, дополненное. Москва, 1997 г.) такого слова нет. Там есть только "радикальный", "радикулит" и "радио". Но это был именно радикуль - в этом я могу ручаться, и притом весьма объемистый радикуль, хотя и изящный. (примечание автора)**

** Правильно - ридикюль - ручная женская сумочка. (С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова,1997 г.)(С.О.)


P.S:

02.11.2005 19:342005-11-02 19:34:02
мэгги

«У меня была божественная супруга, и теперь я буду драться до конца!»
Так говорил Мак – не Мэгги, нет – кому-то невидимому, и она послушно затихала перед пассионарием.
Он вообще мало что замечал кругом себя. Нелепо скроенный, огромный и прекрасный, со шпагой на боку и бесконечным стихом на устах, он весь был где-то вперед и ввысь, и по прошествии не числа уже даже, но цифры лет, Мэгги была изрядно удивлена тем, что он помнит как ее зовут. (Не слишком ли тонко сказано?)

Итак, удивительный, удивительный Мак говорил стихами с кем-то впереди и выше, но и Мэгги ведь тоже в свою очередь стихами молчала с кем-то видимо позади нее. И, учитывая то, что Мак смотрел поверх, а Мэгги не утруждала себя фокусированием, они были занятной парочкой.
Похоже, эти облачные ребята проплыли друг через друга беспрепятственно, потому что если Мак не приметил Мэгги, то где гарантия, что Мэгги видела именно Мака?

Они вообще были очень похожи, и чего у них не отнять, так это общих интересов, например:
Одиночество: употреби его на брудершафт;
Попытки сымитировать собственную настоящесть: Мак форсировал жизнеутверждающую мужскую форму, Мэгги, понятно, женскую, и выходило, похоже, неплохо, несмотря на очевидное переигрывание, по крайней мере ценители Мэгги не могли понять в чем подвох, как, похоже, и любительницы Мака;
Стремления и поиск: он искал свою Эвридику, она же Эвридея, и, поскольку отсутствие проще присутствия, по крайней мере, в исполнении, единственно разумным решением ситуации было развоплотить Мэгги, наполнив Мака.
Что они и проделали.


«Приятно быть музой», – подумала старушка-Мэгги, раздуваясь, как дирижабль, и слегка отрываясь от пола, – «только вот что расстраивает: отчего же при виде не своего, но и ничьего, у авторов рождается одна и та же идея – убить моментально, вступив тем самым в вечное владение? Плохо, Миша. Это штамп».
«Да, кстати и музой ли? Или таки прототипом? С одной стороны, «В» – это наверно по-английски, а «ридикюль» видимо по-французски, а с другой», – Мэгги безуспешно старалась остаться на высоте,– «где же Мишина шпага, и кто это живет в моей комнате?»

Неизвестно- в сложившихся условиях мое ли мнение наиболее значимо, но оно таково:
Непоэтично поступил автор, поместив реальное лицо в нереальные для него условия, (или наоборот? Но в любом случае) не дав при этом себе труда избавиться от реальности (или следовать ей).

«Даже яблоки пошли в дело – сварил, негодяй, компот»
«Мак, Мак, многообещающий костистый юноша с признаками возможного просветления в глазах, не вытянуться ли мне непосредственно из-за Стикса, не отвесить ли как поэт поэту хорошенький за это подзатыльник и пару увесистых шлепков, без грубости, разумеется, но изящно, как мангуста?»
Мэгги хмыкнула резким мыслям и резко вытянулась
за сигаретой. Испуганные листы появившегося здесь случайно романа в размере повести разбежались от нее кто куда с сухим шепотом и притаились. Время свивалось неторопливо и рассеивалось чуть впереди и выше. Мэгги же никуда не смотрела.
Всего и сразу. На меньшее согласиться невозможно.

Они сидели на популярной молодежной крыше. Спиртное прилагалось. Было холодно, он закутал ее своим пледом (зеленым). Пейзаж под ними был романтический. Был вечер.

и не просто вечер, но щель, глухой закоулок между днем и ночью. Синий час, час равновесия, когда тьма равна свету, и, отмечая иллюзорное время, личную или на двоих? вечность, фонари то зажигались, то гасли, автоматика отказывала, не в состоянии решить ну все уже или нет, а они медлили, отправление задерживая, прощались.
Есть синий час, когда от маяков нет толку, только вслух. Вслух, как всегда, не стала.
Один поцеловал и пошел себе к Пушке, другой нырнул в Кропотку, как в омут. С головой.



***
Мэгги, здравствуйте!

Сердечно благодарен Вам за ваши искусные комментарии к моему сочинению. Они, безусловно, украсят собой виртуальное пространство. Однако, к чему эти: «в омут. С головой»? Наигранный трагизм совершенно не совместим с настроением бодрости и оптимизма, свойственным современной России.
Одиночество есть функция времени, а по некоторым соображениям, время является фикцией. Остерегайтесь употребления фальсификатов и суррогатов, и бросьте Вы, Мэгги, наконец, эти сигареты!

Желаю Вам дальнейших творческих успехов!

С уважением, Михаил Хоменюк. :))

***


Сурово. Убедительно. Напрасно.
Ты попользовался чужим, а это не очень-то достойно. Но с другой стороны, у
тех, кто вдруг обнаружил свои штаны в чужом шкафу, есть смутное
удовлетворение своим доказанно хорошим вкусом.
Что же касается построений:
Время есть. О том свидетельствуют необратимые процессы.
Одиночество не переменная. Оно - константа. Тем самым не зависит ни от
времени, ни от населенности или безлюдия постели, дома, сознания.
...Мне очень жаль. Я не думала, что моя шалость вызовет такую реакцию. В
целом ведь чудесная материя, прекрасный язык, а пороки в идее и конструкции
меня огорчили отчасти оттого, что я не по своей воле оказалась
соучастницей, приобретя таким образом сомнительное прошлое.

***

Здравствуйте!

«Пусть вор украл из блюда моего, но испражненья – целиком его» - писал великий английский Джон Донн в среднем веке (перевод Г.Кружкова).
Не очень-то достойно анонимно обвинять в воровстве, Вы не находите? В тексте указано авторство всех заимствованных фрагментов. Не следует путать длинное с твёрдым, авторов с персонажами, труд с работой, а реальность с действительностью. Интересно, с каким персонажем Вы себя индифицируете, и на какой именно кусок чудесной материи претендуете? Кстати сказать, у Мегги в тексте по меньшей мере две личности.
Я сожалею о Вашем ощущении одиночества. Бог создал этот мир для радости, и создал его единым. Таким образом, быть одиноким просто не возможно. Попробуйте это понять.
Но с другой стороны, жалеть ни о чём не стоит. Вы пошутили, а я посмеялся.

Всего доброго!
Михаил Хоменюк. :))

***
>>...так день перетекает в день, так, декорации поправив, поэты оттеняют им, прекрасным, себя, прекрасного, и чем прекрасней он, тем и прекрасней он, и так, глядишь, перетечет однажды вместе, и дальше не отцепится, ко времени приставший прекрасный сор, всего лишь облепленное время.
>
>Аноним.

***

без комментариев

***
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента




 
Новое