Проза пионера

Стюардесса. Хроники катастрофы

Алексей Ярцев Алексей Ярцев
4
( 2 голоса )
16 февраля в 21:34
 
Стюардесса. Хроники катастрофы.
Руслан Ушаков
Москва/Бад-Гаштейн 2012-2013
"Довольно людей кормили сластями;

у них от этого испортился желудок..."
 
Я летел с пересадкой в Лондон. Вся ручная кладь моя состояла из одной небольшой сумки. Половину её заполнял айпад, большая часть записей на котором, к счастию для вас, утрачена. Историю же своей попутчицы я сохранил.
Невысокая уверенная в себе красотка, она выглядела довольно грациозно, несмотря на загипсованную от плеча до кисти руку и несколько крупных ссадин на открытых участках плеч и шее.
Её взгляд ходил вокруг, словно всё это её владения. Знаете ли, есть такие притягательные особы, что будут холодны и подчёркнуто учтивы, пока вы не вызовете чем-либо у них доверие и первыми не проявите искренний интерес.
Чем искренней, тем лучше.
Заботливая стюардесса усадила ее рядом со мной, и когда стали подавать напитки, она обратилась ко мне:
- Запястье болит. Я не смогу держать стакан даже здоровой рукой. Вы не поможете мне?
Начав с уместного любопытства о сломанной руке, мне вскоре удалось разговорить её и получить невероятную историю, в которую не поверил бы никогда, если бы она не была рассказана столь небрежно и спокойно.  
- Я и подумать не могла, что спустя два дня буду лететь в самолете и рассказывать это кому-то. Вы только представьте...
1. СЛОМАННЫЕ КОСТИ
Меня швыряет в проход самолета и плечевой костью, прямо её серединой, я врезаюсь в металлическое основание кресла. Да, я реально слышу треск. Болевой шок заставляет меня забыть о том, что через минуту мы все погибнем.
Я, она и еще несколько участников этого мерзкого заговора. Самолет, словно болид, расшибает препятствия перед оградительной зоной. Он отломанным крылом бороздит полосу отчуждения между аэропортом и городом, поднимая в московский воздух столбы сырой грязи.
Оглушенная грохотом, я валяюсь на полу, вспоминая, как меня зовут. Но у меня нет имени.
Моя подруга стоит надо мной и топчет меня невысоким каблуком. Я бы не боялась ее ударов так сильно, если бы пару месяцев назад она не убила новичка на тренировке в клубе тайского бокса. При зрителях.
Эта сука знает куда бить. Но меня она, очевидно, щадит.
Она говорит, что давно пора было это сделать.
Говорит, что я заслужила такое обращение.
Что все, кто унижал меня, были правы, и я достойна лишь этого.
Я нащупываю здоровой рукой спасательный жилет под одним из кресел самолета. Нас подбрасывает в воздух, и у меня есть пара секунд, чтобы сориентироваться.
Думаю:
- Вот-вот мы разобьемся ко всем чертям. Тогда пламя укутает нас и успокоит.
Я чувствую адский скрежет; вибрация такая сильная, что все тело трепещет в такт терпящей крушение машине.
Чтобы вы понимали, я - пилот этого самолёта.
Чтобы вы понимали, автопилот отключен, и переломанное пополам шасси уже вспахивает чернозем.
И даже в эту последнюю минуту она продолжает лупить меня каблуком в лицо. Хватает за волосы и заставляет подняться.
С размаху я несколько раз бью её свернутым в плотный кулек спасательным жилетом.
Она отбивается и, шатаясь, отступает к ящику с надписью “стафф онли”. Там мы храним личные вещи персонала.
Самолет разворачивается на девяносто градусов, и мое тело снова  швыряет на кресла. Подлокотник наносит удар в бедро, пронзая до кости иглами боли.
Запахов нет. Болевой шок заставляет зажмурить глаза.
А когда я приду в себя и наконец их раскрою, ситуация станет ещё хуже.
Как можно было протащить на борт самолёта пистолет?
 
Хотя простите. Мне стоило начать раньше.  
У нас ведь есть пару часиков?
2. КТО ХОДИТ В МУЗЕЙ ПО УТРАМ?
Иногда вы хотите быть заметной. Иногда вам совсем это не нужно. Я провожу ватным диском по векам. Я смотрю на подушечку. Она в серой глинистой грязи, которая ещё несколько минут назад была моим лицом. Зеркало заднего вида наблюдает, как я смываю с себя аляпистую маску ночи.
Я снимаю шпильки с расколотыми набойками. Эта ночь удалась. Я надеваю удобные кожаные тапочки. Затягиваю шнурки. Стягиваю платье. Я прячусь под бесформенным свитером. Мне не нужны лишние взгляды. Больше. Накидываю серый в катышках халат. Интересно, кто носил его, пока он был новым? Или советская промышленность выпускала одежду сразу в катышках? Что-то вроде рваных джинсов… В любом случае, для «работы» это именно то, что мне нужно.
В уютном салоне преимущественно из шершавого пластика, словно в коконе, я полностью преображаюсь, стирая своё лицо. Не хватает только стонущего вокала Джаггера, как в клипе, где мужчины и женщины смывают с себя гипсовые костюмы, стоя под душем. Мы все очень сильно меняемся, как только наступает рассвет. От того люди и любят сказки про вампиров.
Я сверяюсь с зеркалом. Стираю ватной подушечкой последние блёстки с островатых скул. Всё, что осталось от ночи. Снова бледная и пресная. Лицо уже лишено отличительных черт. Даже губы становятся маленькими и тонкими без помады и блеска. Как надо. Я ведь знаю, как я должна выглядеть на работе. Пихаю холодными дрожащими пальцами ватные диски в отверстие подстаканника. Шершавая матовая крышечка переворачивается, скрывая эту серую грязь. Аккуратно укладываю свою светящуюся белокурую косу под невзрачный беретик.
Я вышлепываю к служебному входу, краем глаза замечая поднимающуюся вдоль массивной балюстрады слинго-маму на пятнадцатисантиметровых шпильках. Москва.
Вхожу в помещение, залитое белым светом. Глаза слезятся, и я зажмуриваюсь, чтобы прийти в норму. Мне нельзя сбавлять темпа. Нельзя, чтобы кто-то заподозрил во мне угрозу.
Вспоминаю это выражение лица: брезгливо заискивающая улыбка одними только щеками: мы прокручивали этот момент на видео сотню раз, чтобы научиться. Научиться улыбаться так, чтобы адресату улыбки было чуть-чуть противно. Улыбаться так, чтобы тебя приняли за свою. Улыбаться так, чтобы в этом городе тебя не отличили от других.
Я делаю эту гримасу охраннику.
Бумажка в моей руке так похожа на настоящую. Наверное, потому что и настоящее удостоверение работника музея не слишком похоже на какой-то настоящий документ. Это как наживка на крючке – она должна лишь отдаленно напоминать что-то съестное, чтобы рыбка клюнула. Но так легко обмануть рыбку, которая питается чем попало.
Я небрежно раскрываю сырой от ночного пота документ перед его лицом. Перед его жирными щеками. Перед его приспущенной дебиловатой нижней губой.
Он кивает. Покорный. Ему всё равно. На мои документы, на свою работу, на себя самого.
Я топаю в египетский зал, вспоминая, как правильно сутулиться.
Здороваюсь со «смотрительницей зала».
Смотрительница зала - какое точное название для профессионала с мировым опытом по многочасовому сидению в закрытых помещениях. Мое хладнокровие на секунду дает брешь, когда она смотрит на меня с недоверием.
Я пытаюсь успокоиться. Дышу глубоко, как учили, но с первым же вдохом я понимаю, насколько воздух в музеях всегда спёрт. Не задумывались о том, что воздух в самолетах и музеях – это всегда не то, что вы вдыхаете снаружи? Среда поддерживается искусственно. Особая температура, особый состав, особые экспонаты.
Я стараюсь удержать свои зрачки от бестолкового метанья по залу в поисках того, что мне нужно. Я столько тренировалась, что могла бы найти тот плафон, под которым она ждет меня, с закрытыми глазами. Но сердце уже бьётся чаще. Особенно когда  чувствую презрительный взгляд смотрительницы.
Боже, чего я боюсь? Как будто она умеет смотреть иначе?
Когда придёте в музей в следующий раз, не обижайтесь на бабушек-смотрительниц, что смотрят на вас надменно и с отвращением, словно один ваш вид вызывает у них артрит копчика. Как ещё должна смотреть на тела, буйствующие молодостью, маринованная по собственной воле мумия?
Она ждала меня? В окружении шаркающих посетителей она лежит, освещенная желтым светом проектора. Знаете, помидоры в супермаркете начинают лучше продаваться, когда они лежат под красноватой лампой. Она хорошо выглядит здесь. Золотая на черном. Она закреплена на черном манекене. Пять тысяч лет красоты. Красота в чистом виде.
Я вспоминаю, как Она говорила мне: «Диадема из Трои». Я хорошо помню тот инструктаж. Я отправилась на это сафари как всегда хорошо подготовленной. «…Это Москва. Улыбайся заискивающе всем, кто имеет власть, но не представляет реальной опасности. Будь по-настоящему мила только с теми, кто действительно чего-то стоит…»
Дрожащими руками я снимаю плафон среди белого дня. Старушка смотрит на меня, покачиваясь на скрипучем стульчике. Я оставляю на плафоне отпечатки. Я подставляю нас обеих. Старушка пугливо озирается. Я касаюсь диадемы руками. Нежно снимаю её с крючков. Это словно пластическая операция, когда ваш пациент – пятитысячилетнее лицо, сотканное из сотни маленьких золотых пластиночек. Тонкое. Хрупкое. Я уже представляла себя в ней.
У каждого из нас есть фетиш.
Клеопатра.
Однажды я стану такой: гордой, красивой брюнеткой с сияющими прямыми волосами.
Но сейчас я думаю только о том, чтобы поскорее лечь спать. Думаю о том, что прошедшая ночь наконец-то изменит мою жизнь. Я хочу проснуться и отправиться в свой последний рейс. Мне трудно заставить себя думать о том,  как выбраться отсюда.
Она встает.
Пока я укладываю диадему в полиэтиленовый пакет. Нежно, как льдинку. Я закрываю застежку пластикового пакета. Они ходят вокруг и ничего не замечают. Ни золотой диадемы, которую носила царица Трои. Ни того, что самозванка среди белого дня забирает её. В центре города. Они слепцы. Просто открывает пластиковый пакет и кладет её внутрь. Звук зип-застёжки разрезает пустое пространство зала. Все смотрят по сторонам - никто ничего не видит.
Но я чувствую кожей, как она встаёт со своего сухого стула.
Как она недоверчиво приближается.
Как она неотвратимо подползает сзади. Чувствую, как запах ванильной пудры волной цунами накрывает меня.
Я не должна оглядываться. Хотя я совсем не хочу оказаться в её костлявой лапе.
Никогда не задумывались, где хедхантеры находят персонал для музеев? Билетёры, смотрительницы, гардеробщики? Никогда не слышали о программе «Доверие»?
Никогда не думали о том, как проходит собеседование на позицию гардеробщика?
Думаете, где-то в ресторане на последнем этаже риверсайд тауэр?
Они говорят об опыте? О компенсации? О возможностях карьерного роста? О том, как переманить хорошего гардеробщика в вашу контору?
Они въедливо перечитывают резюме? Джоб оффер? Подписывают контракт и доверительно пожимают руки?
Программа «Доверие» даёт возможность бывшим заключённым найти своё новое место в жизни. Осужденным за воровство доверяют заведовать гардеробом. За мошенничество – продавать билеты. Статьи, связанные с физическим насилием, – смотрители.
Общество открывается им навстречу. Подчеркнуто демонстрирует своё умение прощать. Психологи считают, что человек, отсидевший в колонии, получил наилучшую прививку.
Такие кадры лучше тех, что совсем без опыта.
Итак, вы недавно освободились? Добро пожаловать в музей.
Вы становитесь экспонатом. И каждый день вы со страхом ждете тех посетителей, которые знают о программе «Доверие». Которые будут смотреть мимо картин и статуй… на вас. Правосудие порой принимает самые жестокие формы.
Она ускоряется у меня за спиной. Чего она хочет на самом деле? Сохранить музей от расхищения или спасти мою молоденькую мордашку от колонии? Я чувствую спиной, как её пальцы-крючки раскрываются, готовясь к броску.
Я думаю только о словах, что он сказал этой ночью. Словах, что заставляют меня дрожать теперь.
Я слышу, как в пустоте зала она поднимает руку, чтобы опустить мне её на плечо.
Она загарпунит меня как большого неповоротливого тюленя.
Я спокойно опускаю пакет за полу халата. Я готова бежать со всех ног. Не стоило идти на дело не выспавшись. Я держусь из последних сил.
Моргаю. В глазах песок. Веки слипаются. Лицо влажное и липкое.
Окаменевшими от страха пальцами я опускаю на крючок картонный жетон, заготовленный заранее. Я вешаю его на крючок.
Её рука проходит мимо.
Она читает.
Сквозь толстые очки.
В роговой оправе.
«Экспонат взят на реставрацию».
3. МЕТРО
Я торопливо семеню по выбеленной сотнями туристов плитке, оставляя за собой страх и волнение. Я справилась.
Делать так, как Она велит.
Это страшнее прыжка с крыши. Попробуйте хоть раз выйти за рамки закона. Тот, кто испробовал это в подростковом возрасте, – купил билет в один конец.
Это можно по телевизору рекламировать.
Ловлю изучающий взгляд. У двери невысокий мужчина в штатском смотрит на меня. Обвисший плащ, неухоженное лицо с внимательными пожелтевшими глазами, готовыми ко всему. «Он не служит здесь», - думаю я, пытаясь не смотреть в его сторону. Я ведь играю сотрудницу реставрационной мастерской сегодня.
- Простите, вы только что… - неловко пытается остановить меня он. Где-то в глубине души я бы хотела, чтобы он поймал меня. Хотела бы, чтобы он спас меня от неё.
Я улыбаюсь, не сбавляя темпа. Это главное, чему нас учит наша профессия: улыбайтесь, даже, если ваш самолет входит в штопор. Улыбайтесь, даже если вы не собираетесь помогать обратившемуся.
- Вы, кажется, только что…
На мне маска «все в порядке». Я двигаюсь мимо. Рано или поздно кто-то бы выследил цепочку исчезновений дорогих экспонатов.
-… можно ваши документы?
- Я очень то-о-роплюсь, - улыбаюсь я и выхожу из музея.
И без того тяжелая дверь кажется просто неподъемной.
Он не торопится и, словно нехотя, следует за мной.
Какого черта! Я могла бы уже сидеть в машине, но теперь… теперь я должна пройти мимо, иначе ему станут известны наши номера. Я не могу приводить хвост. Он идет за мной.
Я ныряю в метро. На эскалаторе он даёт мне возможность отдышаться. Нащупываю тонкими пальцами в кармане лучшего друга любой женщины – зеркальце.
Любая женщина делала так.
В роли зеркала заднего вида - пудреница. Я рассматриваю своего осунувшегося опера. Он ищет меня где-то впереди.
Зеркало гораздо более жестоко, чем женский взгляд.
Небритость… невзрачный плащ, не скрывающий ворота заношенной рубашки… синяки под глазами… Что не даёт тебе покоя?
«Кропоткинская». «Библиотека имени Ленина». Подземные дворцы давно свергнутого короля.
Я словно слышу Её голос: «Если вас кто-то заметил – скройтесь. Лучшее место, чтобы спрятать дерево, – это лес. Лучшее место, чтобы спрятаться самому, – это толпа».
Я ныряю в толпу. Многие годы я стремилась уйти отсюда. Перестать быть такой, как они. Как все эти люди, бредущие по переходам в надежде забыть, что у жизни должен быть смысл. Людские реки. Стаи рыб, сбивающихся в косяки в страхе перед открытым океаном жизни.
Студенты в наушниках, чтобы не слышать голоса неизбежного будущего, в котором их никто не ждёт.
Офицеры в отставке с научной фантастикой в руках, чтобы не видеть руин разрушенной империи. Холодная война не просто закончилась. Вы проиграли её.
Женщины, одевающиеся «умеренно ярко», чтобы выделяться на общем сером фоне, намекая на ещё не угасшую фертильность[1], но и не быть мухомором в этом тусклом подземелье.
Так легко плыть по течению. Любая рыбка это сможет. Даже самая маленькая. Даже мёртвая рыбка.
Представьте себе реку, полную мёртвой рыбы.
Я закрываю глаза. Пусть за моей спиной будет кто угодно, кроме правдолюбивого служаки, не желающего пройти мимо моего маленького преступления.
Сколько лет я потратила на то, чтобы стать другой, но сейчас единственное, что может меня спасти, – это быть как они.
Я не всегда была такой сильной.
Представьте себе маленькую комнатку, где единственное лицо, пышущее жизнью,ю– это плакат Ромы Зверя, кочующий вместе с ней из города в город. Бледная русская снежная пустыня за окном.
Представьте себе четырнадцатилетнюю девочку, погруженную с головой в альбомы Агаты Кристи. Живущую среди копящейся по углам пыли.
Когда у вас нет родителей, с восьми до шестнадцати лет вы погружены в абсолютный тактильный штиль. Никто не прикасается к вам. Словно вы в депривационной[2] камере.
Вы можете быть кем угодно, если у вас нет родителей. Представляться любыми именами, потому что никто не зовёт вас по имени.
Представьте себе девочку, которая гнётся из стороны в сторону, как тряпичная кукла. На которую орут.
Только орут.
Представьте себе девочку, которая забыла свое имя под обзывательствами и оскорблениями своего тренера.
Когда ты занимаешься спортом, в котором в 16 лет ты считаешься старой, у тебя нет времени думать о том, кто ты на самом деле. Ты то, кем тебя считает тренер.
Ты можешь иметь медаль. Ты можешь сгибаться пополам под тяжестью медалей. Но ты одновременно можешь и не знать, что твоё имя знает весь мир. Если он скажет, что ты неудачница, – ты будешь неудачницей.
Представьте себе брекеты.
Прибавьте ортодонтические пластины, которые мешают вам говорить. Которые мешают вам глотать. Умножьте это на тренера, который мешает вам понять, кто вы такая.
Представьте себе девочку, которая не знает, что такое поцелуй.
Ты влюбляешься во все, что угодно. Во все, что угодно, кроме собственного отражения. Нет никого более жестокого, чем зеркало. Коса, бледная кожа, грязная от угрей, прыщей и сыпи.
Бесформенное тело, которое невозможно не ненавидеть. Ненавидеть сильнее, чем японка любит Стича[3].
Представьте, она не знает ничего кроме сборов. Перемена мест. Перемена лиц. Перемена имен в паспорте, чтобы участвовать в соревнованиях, в которых ты не имеешь права принимать участия.
Представьте себе толстовку, которая в два раза больше её самой. Эту огромную коттоновую клетку, из которой она не может вырваться.
Представьте себе тряпичную куклу в руках не слишком психически здорового тренера по гимнастике.
Что если в день, когда ей исполнится 16, она не получит подарка? Что если Он выкинет тебя как куклу, которая стала слишком старой для его игры?
Ваши ценности остались неизменными с 16 лет?
Представьте себе шестнадцатилетнюю девушку, которая наивна как пятилетний ребёнок. Совершеннолетнюю, которую никто не воспитывал.
Просто потому, что она не знала, что существуют люди, желающие ей зла.
Когда ты остаешься один на один с этим миром, постарайся не бросить ему вызов. Иначе он сомнёт тебя. Набросит тебе на голову черный полиэтиленовый пакет и отправит на помойку.
Я не могу поверить в то, что я стала тем, кем стала потом.
Я старалась не выдать себя. Не выдать ни страха, ни ненависти. Я старалась стать как все. Слиться с толпой в душном метро. Найти ВУЗ, куда берут детдомовских. Найти работу. Найти свое место в офисе. Стать как все. Чтобы мне перестали задавать вопросы.
Хорошо ли я училась?
Лучше всех.
Хорошо ли я одевалась?
Лучше всех.
Хорошо ли я пресмыкалась на собеседованиях?
Лучше всех.
Она спрашивает меня:
- Как вы относитесь к переработкам?
Я отвечаю:
- Если работа интересная, почему бы и нет. Надо много работать, чтобы сделать карьеру.
Она поднимает бровь вопросительно:
- Вообще-то мы не берём женщин.
Я отвечаю:
- Я буду очень стараться. И вы не пожалеете.
Представьте себе девочку, которая становится взрослой и до сих пор никого не обманывает.
Танцевала ли я на корпоративе с директором?
Чаще всех.
Обсуждала ли я статьи с хэдхантэра?
Каждый день.
Засыпала ли я от усталости стоя, держась за поручень в метро?
Каждую пятницу.
От собеседования к собеседованию. Всё больше обещаний. Все больше становясь одной из них.
Представьте себе девушку в 21 год, которая не знает, что такое поцелуй.
Я обещаю им работать хорошо.
Представьте себе человека, у которого нет друзей и старых знакомых. И он не заводит новых.
Когда у тебя нет никого, кто знал бы тебя, ты можешь быть кем угодно.
Чему я научилась? Проходить собеседования и составлять резюме. Это всё, что нужно, если у вас стройная фигура, смазливая мордашка и никакого чувства самоуважения.
Порой мне казалось, что я не перестаю гнуться в гимнастическом зале, исполняя прогиб за прогибом.
Я наблюдала за тем, как приходят и уходят сотрудники. Как они забывают, откуда они. Забывают, кто они. Как их имена сменяются должностями.
Я натужно смеялась, пытаясь выдавить хоть капельку удовольствия, сидя над очередным коктейлем в пятницу вечером в компании «сослуживцев», в компании «коллег», в компании «девчонок с работы». В компании толстокожих хорошо проинвестированных свиноматок.
Если хотите спрятать свои неудачи, идите туда, где собираются неудачники.
Покупала ли я новый мобильный телефон, как только он появлялся в Связном?
Раньше всех.
Говорила ли я на корпоративном сленге, чтобы поверить, что я настоящий корпоративный ниндзя?
Почти всегда.
Ненавидела ли я себя?
Больше всех.
Я пробираюсь через толпу. Пытаясь не быть слишком суетливой. Мне смешно смотреть на них.
Мне достаточно одного взгляда, чтобы сказать, сколько вокруг меня детей, женщин, стариков и младенцев. Я инстинктивно ощупываю боковым зрением эвакуационные люки московского метро. Я училась этому так долго.
Много поездов ушло с тех пор, как я покинула эти тесные «просторы».
С тех пор как я нашла, где мне жить. И кем мне быть.
Но сейчас, как и прежде, моя дорога к свободе пролегает через частокол студентов, через менеджеров и плохо одетых молодых женщин. Выброшенные приливной волной из своих аквариумов из стекла и бетона, они дрейфуют к окраинам, наслаждаясь редкой возможностью побыть наедине с собой.
Говорят, одежда отражает то, кем человек хочет быть. Эти люди в метро: они либо не знают, кем быть, либо мечтают стать никем.
Это не помешало бы мне сейчас.
Мне нравятся эти сталинские своды. Все создано словно для великанов. Трубы из камня, как сток канализации, помогают очистить центр города, отводя нечистоты к периферии.
Если ты не знаешь, чего ты хочешь, – это то самое место, где ты должен быть.
Спросите меня, сумею ли я открыть щиток, запертый на проволочку и вырубить свет на всём переходе от «Библиотеки Ленина» до «Боровицкой».
Здесь сразу несколько выходов. Так проще избавиться от него. Сквозь обезумевшую от клаустрофобии и ужаса толпу я целенаправленно двигаюсь к выходу. Диадема греет под самым сердцем. Машина останется у Пушкинского музея.
Камеры наблюдения зафиксируют лицо девушки, которой нет ни в одной базе данных. Вернее, которая присутствует в ней под десятком имён.
Мне осталось всего несколько часов в столице, и я снова поднимусь в свою парящую крепость. Где ты будешь искать меня тогда?
Интересно, кто-нибудь до меня залегал на дно на высоте десяти тысяч километров?
Я кладу руку на черный резиновый поручень. Они идут чуть медленнее самой лестницы, чтобы мы не падали на спину. Мои тонкие пальчики смотрятся неуместно на грязной резине. Аккуратный маникюр контрастирует с серым халатом. Я стараюсь не обращать внимания на панические крики у себя за спиной. Я сама сжалась в горошину.
На параллельной лестнице люди едут вниз. Вся моя жизнь выглядит так же: я в панике поднимаюсь оттуда, куда сотнями спускаются другие. Я смотрю в их безразличные лица. Сотни чужих лиц.
Закатные лучи света озаряют моё лицо, я делаю шаг навстречу свободе из кромешного ада метро. Поднимаю гибкую руку с поручня и слышу легкий щелчок.
Он застегнул наручник у меня на запястье.
4. CГЛАЗУ НА ГЛАЗ
В темной комнате он курит одну за одной. И даже сквозь табачный дым я чувствую запах его туалетной воды. Это Дзинтари.
Видимо подарок бывшей женушки. Он настолько пропах им, что уже и не чувствует сам. Старый советский аромат Европы. Европы, которую он никогда не видел.
А вы знаете, что стюардесса по одному взгляду на вас может определить, где вы провели отпуск.
Я сижу, поджав ноги под казенный стул.
- Ваше имя?
Как будто я знаю.
Я бросаю ему сквозь зубы:
- Алиса Селезнёва.
Что я должна ему сказать? Что столько раз меняла имя, что уже не помню настоящего?
В темной комнате я не вижу ничего кроме света лампы. По спине мурашки. Вы когда-нибудь делали что-нибудь такое, после чего хочется проснуться?
Нечто настолько неотвратимое и фатальное, что заставляет вас мечтать только обо одном: «только бы это оказался сон, и на самом деле я этого не делала».
- Род деятельности?
- Музейный реставратор.
Что я скажу? Стюардесса, воровка, кикбоксер, медсестра? Сказать, что я просто живу и понятие "род деятельности" они могут оставить себе? Я чувствую себя инопланетянином на интервью с вождями племени майа. Я вне твоей шкалы ценностей.
- Давайте начистоту... - он расправляет грязный ворот сальной рубахи. Усталое лицо. На лице смесь из непонимания происходящего и чувства усталости от необходимости выполнять свою работу. Его лицо не может скрыть ничего.
Теперь вы знаете, зачем женщинам столько слоев мейкапа. Мы просто не хотим, чтобы кто-то увидел, что мы чувствуем на самом деле.
-  Я знаю, что вы отсутствуете в нашей базе данных. Поэтому скорее всего вы родились не в Союзе. Я также знаю, что вы появляетесь здесь лишь изредка. Словно привидение. Поверьте, мы высоко ценим ваши способности...
Мне страшно, и я пытаюсь прикрыть глаза от света. Зажмурить так сильно, чтобы проснуться где-нибудь, где угодно, в теплой постели, на холодном полу или стоя в московском метро, держась одной рукой за поручень. Только бы проснуться.
- …Вам нравится быть приведением? Появляться и исчезать? Менять внешность? Играть с камерами наружного наблюдения?
Я знаю, что это. Он меня раскачивает.
- Вы спутали меня с кем-то. Я Алиса Селезнева. Я на реставрацию эту диадему взяла.
Жалостливый голос – это единственный социально значимый багаж, который я вынесла из детства.
"Тебе идет, когда ты плачешь", - слышу я её голос в голове.
Он закатывает глаза. Он отходит в дальнюю часть комнаты. Смотрит на наручные часы. Стискивает губы и едва заметно покачивает головой из стороны в сторону.
Что мне сказать ему?
Что это все не я придумала? Что воровать драгоценности из музеев для влиятельных западных и восточных господ совсем не моя идея? Что я лишь автор метода?
- Я кое-что знаю о вас.
Я гулко и с болью сглатываю. Словно те ортодонтические леса всё ещё на мне.
Никто не хочет целоваться с ней. Потому что её челюсти больше напоминают капкан.
Он бросает на стол фотографии. Интересно, у него есть специальный instagram с моими фотографиями, сделанными скрытой камерой? Такая разная я.
- ...Вы были медсестрой на дому. Появляясь на два дня в городе, обходили пять-шесть пациентов… Вы помогали им. А потом исчезали. Вы знаете… они ведь нуждаются в вас до сих пор.
- Вы с кем-то спутали меня.
Откуда он… Зажмуриваюсь. Он знает уже не мало.
Когда у вас много свободного времени, вы можете стать кем угодно.
Я же просто хотела помогать людям. К тому же близкое общение с малознакомыми людьми заполняло дыру в моей груди.
Дыру ненависти размером с Новую Гвинею.
Я хорошо училась.
В городе, который никогда не спит, полно диабетиков, которым некогда ехать в больницу на укол. Много детей, родители которых по-настоящему заботятся о них.
Ваша анкета в интернете может быть на чьё угодно имя. Многие откликнутся на предложение помощи от миловидной медсестры.
В чем вы хотите обвинить меня, если у каждого у кого есть одна анкета в соцсетях, есть и вторая, чтобы следить за кем-нибудь?
Признайтесь: мы настолько одиноки, что каждый из нас находит, за кем следить.
- Я просто пытаюсь сопоставить... "Алиса"... И кое-что очень сильно не сходится... Вы не взяли ничего ни у одного из пациентов. Да что говорить, все они просто в восторге от вас. Но теперь… теперь вы похищаете все эти… эти штуковины.
- Я не понимаю, о чем вы. Мне нужно ехать в мастерскую…
Если мастерской можно назвать нашу воздушную крепость.
Я придумала это.
Готовить новое лицо, анкету, паспорт, резюме для каждого нового города, где приземляется наш рейс. Но вот использовать на таком уровне - идея не моя.
Он заметно нервничает. Или это бессонница? Я успела заметить, что обручального кольца на его руке нет. Одинокий, старый, с желтыми белками глаз.
- Вы знаете Андриана Веснина? Вы ведь под его "эгидой" работаете?
- Нет, у нас мастерская, если вы об этом. Меня ждут.
Последняя надежда – прикинуться дубом. Я не хотела бы остаться здесь навсегда. Я совершенно измотана.
Что он знает? Пока я была одна, самое противоправное, что я сделала, – это устройство на работу, получение пропуска в башню «Федерация» и регулярные опоздания на работу из-за пробок в Шереметьево.
Но Она всё изменила.
"Если тебя поймают - заплачь. Да-да, милая, у тебя такие вещи очень натурально получаются".
Я плачу. Это помогало всегда: чуть-чуть расслабиться и чуть-чуть расположить к себе окружающих.
Он возвращается, выпивает стакан воды, предназначенный для задержанных. Дребезжащим голосом:
- Мне кажется, вы не понимаете меня, «Алиса». У меня есть десять минут до того, как сюда войдёт офицер из следственного комитета, которому я обязан буду передать ваше дело. Очевидно одно из двух: либо вы в курсе покушения на первых лиц государства, которое готовит ваша банда, и валяете Ваньку, либо вы лишь фигурка в этой игре.
"Покушение? О чем он???", - мне трудно скрыть удивление. Зрачки расширяются, насколько это возможно, если вам в глаза слепит лампа.
- А вот теперь слушайте меня, "Алиса". Ещё пара минут, и за вами придут. И после того, как следователь вступит в свои полномочия, вы получите максимальное наказание. Убедите меня, что подделывать паспорта и воровать драгоценности – это не ваша затея. Мы найдём вам гораздо более интересное занятие. Таких, как вы, не сажают... Знаете, одна из ваших пациенток. Если вы помните… Это она попросила меня найти вас, и всё, что я делаю сейчас, не входит в мои прямые служебные обязанности. Я только хочу помочь. Вы, вероятно, просто попали под дурное влияние. Дайте мне улики, что это не вы подделываете паспорта появляющимся из неоткуда девушкам с тысячью лиц.
Проблема в том, что это именно я.
-…Все ваши пациенты отзывались о вас очень положительно. Вы прекрасная медсестра. Вам дадут всего лишь условное, если вы расскажете нам, кто совершал кражи в русских музеях. Я же видел, что сегодня был ваш первый раз. Вы так волновались.
Проблема в том, что все десять раз это была я и только я.
Если вы были когда-нибудь девочкой-подростком с массой свободного времени в пустых номерах провинциальных отелей, то, возможно, вы тоже увлекались мейкапом. Возможно, вы даже замечали, как легко можно изменить образ одной только тушью.
Что если добавить к этому помаду, тени, пудру, тональный крем?
Правда.
Нельзя было идти на дело после бессонной ночи.
- Вы меня с кем-то путаете. Вот диадема. Я взяла её на реставрацию.
- Оставьте это!!! Мне давно уже насрать на воров и преступников. Официальная власть, которая платит мне зарплату, грабит народ не меньше, чем вы со своими красотками. Вы опоздали: уже прошли те годы, когда мне не давали покоя поиски правды и справедливости. Посмотрите на меня – я же оставил надежду. Я только вижу, что ещё могу спасти вас. Вы хрупкая, и в вашей банде вы, очевидно, просто пешка.
В «нашей банде» два человека.
Что мне сказать ему? Что это я придумала способ оставаться незамеченной, находясь у всех на виду? Что я счастлива попасть под  плохое влияние. Потому что риск – это единственное, что может меня возбудить в бесконечном просторе обыденной жизни.
Вы пробовали быть стюардессой? Просыпаться среди ночи в попытках понять, в каком ты сейчас городе и сколько времени на твоих биологических часах? Есть только стоя, месяцами. Не иметь друзей, знакомых и постоянных коллег. Жить в мире, в котором все вокруг вас меняется несколько раз на дню: пассажиры, экипаж, город, страна, пейзаж за окном.
Все меняется. Одно остаётся неизменным. Бесконечная тоска внутри вас.
Сказать, что я с радостью согласилась нарушать закон? Только потому, что это заставит кого-то в этом мире интересоваться мной, а не одной из моих масок? Сказать, что я готова ползать за ней на коленях? Только бы чувствовать себя хоть на что-то годной.
Я как вы не могу. Быть бесконечно одинокой, ежедневно выкладываясь на полную в погоне за остальным табуном.
Купи лак. Купи машину. Купи квартиру. Купи блузку. Купи телевизор. Купи туфли. Купи йогурт. Купи всё как у всех.
Вы проживаете почти одинаковые жизни, но при этом не можете прожить и дня, не завидуя друг другу.
Что вы чувствуете, когда идёте по центру города, увешанному рекламными плакатами? Когда с каждой витрины вам бросают в лицо список вещей, которых у вас нет.
Каждый день идти на работу, не отрывая взгляда от асфальта у себя под ногами. Чтобы не видеть ярких плакатов с вещами, которых у вас нет. Вещами, которые вы не можете себе позволить.
Когда ты последний раз был в отпуске, опер?
А вы знаете, что стюардесса может по загару определить, где вы отдыхали в этом году? Турция. Таиланд. Бали. Испания. Я знаю.
Я различаю малейший оттенок загара.
Но я вижу только многослойную бледность. Я вижу, что эта камера для допросов стала твоей клеткой. Меня уведут отсюда через десять минут. Скорее всего я отправлюсь в тюрьму, потому что Её я никогда не сдам. Меня уведут, но я-то отсюда уйду.
А вот ты останешься.
Пока совсем не кончится твой последний предпенсионный запал. Пока тебя не дожмут как старый советский алюминиевый тюбик с зубной пастой, оставшийся от сухого пайка.
Но что ты сказал о заговоре? Неужели она что-то готовит за моей спиной? Нет. Она бы обязательно сказала, ведь мы почти все время проводим вместе...
Он прерывает моё высокомерное молчание.
- Впрочем, это ваше законное право - молчать. Просто боюсь, это наша не последняя встреча.
Дверь распахнулась, в комнату вошла невысокая женщина. Острые плечи под погонами. Офицерский пиджак темно-синего цвета. Светлые волосы туго затянуты в улитку. Очки. Ни единой царапинки.
Она решительно подошла к столу. Сгребла пакет с диадемой. Поправила полу пиджака и протянула мужчине какие-то документы.
Он вздохнул устало. С грустью взглянул на меня и простился. Молча.
Я встала. Попросила снять наручники, но мне отказали.
Женщина взяла меня под руку и вывела из кабинета.
Мы шли по коридору: она, цокая шпильками по паркету, и я, с руками, за спиной скованными наручниками. Моя грудь в коктейльном платье, спрятанном под унылым халатом, рвалась наружу от такой неловкой позы. И всё же мне трудно скрыть улыбку.
На нас смотрели какие-то студенты-юристы, охранники, офицеры. Я запрокинула голову. С гордостью взирая на них.
Каково вам теперь, когда я под Таким покровительством?
Всё, о чем я когда-либо мечтала, – быть чьей-то любимой игрушкой.
- Ты такая растяпа у меня, милая, - говорит она, вставляя ключ в скважину наручников.
6. КЛУБ
Отчего-то хорошо помню ту ночь.
Осталось совсем не много вещей, которые я от Неё скрываю.
Я вхожу в зал и, покачивая бёдрами, задаю ритм этой ночи. Какой она будет, зависит от настроения публики, от музыки, от бар-герлс и от меня.
Когда у тебя много свободного времени, ты можешь стать кем угодно.
Я девушка гоу-гоу.
Все смотрят только на меня. Пилоны и подиумы пусты - вечер только начинается. Кисловатые лица разглядывают мое полураздетое тело. Под маслом и блёстками моя кожа лоснится. Не думаю, что я единственная женщина, танцующая лучше, если долго не было мужчины. Я гибкая, я плавная. Я такая, какой меня учили быть.
Парни приветственно улюлюкают. Кто-то приподнимает бокал с шампанским, пытаясь заглянуть в мои глаза. Тщетно силясь поймать мой взгляд под длинными ресницами.
Порой мне кажется, что у меня уже нет взгляда.
Мой герой пришёл раньше обычного. Он пришёл за мной. Я падаю в его объятия.
Год назад, когда мы познакомились, это Он был в моих объятиях. На протёртом кожаном диване я выпускала воздушные пузырьки из миллиметровой иглы. Укол инсулина.
Медсёстры всегда влюбляются в своих пациентов, или я одна такая дурёха?
Я смотрела на икону у него в квартире и узнавала себя. Так милосердно.
Он никогда не относился хорошо к тому, что я танцую в клубах. Ему гораздо больше нравилась дерганая медсестра. А я никогда не говорила, что пришла на подиум только ради него.
Как бы то ни было, я дрожу, как лепесток, только бы он не бросил меня. Он мой якорь. Последнее, что меня держит в этом городе. Он, как мальчишка, запускающий воздушного змея. Если игра ему наскучит, я повисну на проводах обрывком выцветшей бумаги.
Я кладу руку ему на плечо. Провожу пальцами по шее. Свежая стрижка и новая рубашка. Ммм. Он словно статуя Рафаэля. Можно сколько угодно восхищаться, но не стоит ожидать, что он обратит на тебя внимание.
Я счастлива, если он только взглянет на меня. Если в его глазах промелькнет хоть крупица той искры, которая была, когда мы познакомились.
Его губы несколько раз дёргаются, словно он пытается что-то сказать, но каждый раз он ловко прикрывает губы стаканом с ромом.
У него есть другая женщина?
Нет, нет, он не такой. Если он и разлюбил меня, то скорее сначала бросит и только потом заведёт другую.
Он хочет расстаться?
Я смотрю на него и думаю о тех днях, что он проводит в городе без меня. Пока я летаю. Что я могу ему дать? Отношения «два через два»? Сувениры со всех концов света в обмен на поцелуи по утрам, когда он уходит на работу? Бонусные мили вместо массажа перед сном?
Сейчас он оторвёт стакан от своих прекрасных сухих губ и выпалит что-то вроде «Мы не можем быть вместе больше. Я устал».
Я пробую сдержаться, чтобы тушь не растеклась по усталым глазам.
Я смотрю на него словно пятнадцатилетняя обманутая девчонка, которую бросают сразу после секса. Я готова вцепиться ему в рукав.
Он говорит:
- Выходи за меня?
Я оглушена. Грохот музыки и топот сотен ног огромного ночного клуба словно поставили на MUTE[6]
Третий выход.
В тонких черных чулках на поясе. В босоножках на семнадцатисантиметровой шпильке. В плиссированной юбочке  и с изящно убранными волосами а-ля французская горничная.
Они хотели, чтобы я стала чемпионом, – я стала чемпионом.
Я знаю, как преподнести себя. И мое тело ноет от тоски по хорошей встряске. Каждая мышца требует, чтобы её натянули. И танец лучшее средство для этого.
Я делаю это настолько хорошо, что вы собираетесь толпой, чтобы провести ночь, конвульсируя у моих бесконечных ножек.
Я должна быть здесь. С ним.
Я цокала на каблуках вдоль Москвы-реки. Бескрайней и чистой, как наступающий рассвет. Она улыбалась вереницей мостов, уходящих за горизонт. Она несла свои воды навстречу, обещая нескончаемый поток новых свиданий. Гарканье чаек наполняло пустоту утра в огромном городе.
Пустоту, которая веками ждала, чтобы её кто-то заполнил.
И он сделал это одним смелым порывом, небрежно и неотвратимо, как свежий воздух весной заполняет комнату через распахнутую после долгой зимы форточку.
Но утро наступало неизбежно.  И я должна была спешить.
Ну кто ходит в музей по утрам?
Чтобы не вызывать лишних вопросов, я говорю ей:
- Ничего особенного. Была с мужчиной.
Она фыркает.
7. БОРТ
- Добро пожаловать, проходите, пожалуйста.
Мы стоим и приветствуем пассажиров плечом к плечу. Как мы делали это сотню раз.
- Твоя карета чуть было не превратилась в тыкву. И всё из-за той ночи.
- Добрый день.
Я улыбаюсь и стараюсь не смотреть на неё.
- Это больше не повторится.
- Добрый день, проходите, пожалуйста.
Она холодна и мила как обычно. Ее короткие стриженные белокурые волосы. Ее маленькие алые губки. Ее бледная арийская кожа. Её ненатуралистично крупная грудь. Она нравится пассажирам. Утонченная и стройная.
Она довольна собой. Она говорит.
- Это больше не повторится. Ты права. Слишком рискованно. Я больше не отпущу тебя.
- Но ты же знаешь, мне нужно больше личного времени.
- Добрый день, номера посадочных мест на полках для багажа.
- Мы собираемся пожениться.
Она не смотрит на меня. Она как выточенная из слоновьей кости белокурая птица. Лишь уголок губ оттягивается в мою сторону, когда она говорит.
- Твои прогулки могут нам дорого обойтись. Знаешь, милая, мне совсем не нужно лишнее внимание органов.
- Добрый день. Добро пожаловать на борт. Ваши места слева.
Она указывает рукой пассажирам путь. Мягко и вежливо. Как нас учили.
- Это не повторится. Я успеваю.
- Вот именно, что НЕ успеваешь. Ты привела хвост. Ты ставишь под угрозу наш проект.
- Здравствуйте, проходите сюда.
- Я решила покончить с этим, малышка.
Я застываю с каменной улыбкой на лице. Глаза вздрагивают.
-...Ты раньше не была такой мягкой, милая. Мне надо было как-то вернуть тебя... Просто чуть помогу тебе решиться.
- Добрый день, - говорю я. Ноги подкашиваются. Новый порыв ветра в отрытый люк самолета заставляет зубы стучать.
- Решиться?
- Да, я думаю, ты должна решиться отбросить лишнее и вернуться в нашу “семью”... Ты права. Твой красивый москвич действительно хорош. Мы неплохо проводили время последние месяцы. Он не слишком скучал, поверь.
Костяшки моих рук белеют. Я смотрю мимо приближающихся пассажиров на полотно аэродрома. Медленно ползут самолеты.
- И все мы трое знаем, как он нуждается в уколах. Правда?
Она говорит:
- Добрый день, проходите, пожалуйста.
"Я, кажется, напутала что-то сегодня утром".
Я не смотрю на неё. Я считаю, сколько времени занимает дорога до его дома.
- Я же обещала, что ты сама сможешь решить, что тебе делать дальше, милая?
Она улыбается.
- Добро пожаловать.
Я срываюсь с места в лодочках на невысоком каблуке. В лицо ударяет холодная волна. Стук по трапу. Ближайший транспортер, и я, кажется, впервые по-настоящему пересекаю разметку.
8. ФРУНЗЕНСКАЯ
Нет ничего приятного в том, чтобы бить мало знакомых людей. Я стараюсь нанести минимальные повреждения.
Словно скорая помощь на встречной, расталкиваю локтями и не слышу криков вокруг. Как не слышу слов поддержки и предложений о помощи. Им всё равно. Я дышу часто как пёс, но думаю только о Его дыхании.
Как она добралась до него?
C боем я прорываюсь на поверхность.
Бегу вдоль мёртвой реки. Черной настолько, что даже неясно, насколько она мутная. Может, бездонная, а может, мне просто хотелось видеть её такой, и под черным покрывалом всегда скрывались  лишь острые камни.
Хотя скорее даже не камни – мусор. Я знаю этот город - там только мусор, сброшенный в реку, словно спрятанный под ковер.
Она красивая, пока ты смотришь на неё из иллюминатора. Вьется внизу между каменных домов и освещенных улиц. Но стоит войти в неё, и ты будешь лечиться от гепатита до конца своих дней.
Надо было быть умней – есть реки, которыми нужно любоваться, но не нужно входить.
Теперь я вижу её настоящую. Масляная плёнка, илистые берега, безжизненные воды. Ни одной птицы поблизости, как я могла закрывать глаза на это раньше?
Рывком распахиваю тяжёлую дверь подъезда. Несусь вверх. Несколько пролетов лестничной клетки.
Вам тоже снятся сны, в которых лестницы нет и вы должны сами, как скалолаз, пробираться вверх от этажа к этажу?
Я взлетаю по ступеням.
Царапаю скважину ключами. Врываюсь в гостиную. Пытаюсь отдышаться. Его нет. Вбегаю в спальню.
Он лежит на кровати. На спине, с закатанным рукавом. В галстуке и рубашке. Бледно серый.
Бросаю горячие пальцы на запястье. Пульс. Моё сердце колотится за двоих.
- Живи! Давай!!!
Начинаю колотить его в грудь.
Когда вы пытаетесь дефибриллировать почти мертвого человека, ненависть к нему – это как раз то, что нужно.
Как ты ввязался в это, ублюдок?
Мы все совершаем ошибки. И правосудие порой бывает слишком жестоким.
Я разрываю рубашку и бью в левый бок, прямо в нижнее ребро, и в правую ключицу второй рукой.
Нет ничего приятного в том, чтобы бить людей.
Ловлю себя на мысли, что не вижу разницы между его обычным состоянием и нынешним. Холодные пальцы. Лицо, выбеленное офисом. Каменные губы, которые так соблазнительно смотрятся при ночном свете. Его аристократически щуплое тело никогда не пылало жизнью.
Ещё удар. Ещё.
Два через два. Я знала, что в твоей захламлённой квартире можно найти всё, что угодно, но не думала, что даже она бывала тут.
Мои зубы скрипят. Гримаса ненависти до боли стягивает кожу на лице. Во рту всё суше и суше. Нёбо становится ватным. Я рывками вбиваю его тело в кровать. Её волосы на постельном белье.
Я вижу только его с ней. Чёртов извращенец.
- Живи! Живи, скотина!!!
Самая типичная ошибка при дефибрилляции – это нарушение темпа. Два мощных удара должны чередоваться с такой же длины паузой.
Два через два.
Она была тут. Сколько раз?
Слёзы обжигают глаза. Я ору сидя верхом. Не закрывая рта, я вытягиваю руки, упираясь ими тебе в грудь, и толкаю снова и снова.
Два через два. Ты закрывал дверь за мной и открывал дверь ей.
Все эти годы два дня я была с ним, затем два дня в рейсах.
И она была здесь каждый раз? Каждый раз, когда наши смены не совпадали?
- Давай, тварь! Ты ещё должен за всё ответить!!!
Ещё и ещё. Я ввинчиваю свои запястья в его торс. Но он не реагирует.
Я продолжаю лупить его в ярости. Он выпил меня как коктейль. Красиво и с любовью.  Идеальный мужчина – он избежал расплаты за предательство. Не дал ни единой возможности высказать ему всё в лицо.
Он подарил счастье.
Он же превратил его в разбитые черепки.
Два через два.
Я вся здесь: мои разбитые надежды. Мой рёв отчаяния. Мои вцепившиеся ногтями в его влажную кожу пальцы.
Мне кажется, что это я валяюсь в остывшей постели на спине. Мёртвая.
Но это не я. Это моя надежда.
Самообман. Все растоптано. Все, что у меня было, она уничтожила.
Предательство в квадрате. И они словно оба смеются мне в лицо. Не осталось сил. Даже ощущения боли больше нет. Словно в груди поселились осы. Свили свой бумажный улей.
Иллюзии опасней, чем ядовитая инъекция.
Меня разменяли как мятую купюру. Услышав, как тикают часы, я отбрасываю его безжизненное запястье. И закрываю глаза. Даже слёз уже не осталось.
Я сама напросилась. Я сама виновата.
Она даже пыталась меня предупредить.
   9. ШКАТУЛКА
Я в пустой квартире.
Полчаса… Может, час спустя я лежу рядом с ним, без движения. Мне кажется, я не закрывала высохшие глаза с тех пор, как признала, что он умер. Я словно жду, когда высохнут белки.
Теперь она отстанет от меня? Теперь-то она оставит меня в покое? Растоптав и смяв. Распотрошив мне сердце, как коробку с новогодними подарками. Сожрав мою надежду одним большим куском.
Нет, я не вернусь под её крыло.
Мне всё равно. Ты выиграла. Я согласна быть мертвой куклой на помойке нашей короткой истории.
Стать как все. Вернуться в русло бесцветной реки. Шагать на работу в очереди, что начинается ещё у метро. Вставать в шесть утра. Добираться часами. Ругать пробки и создавать их. Ненавидеть понедельники. Забываться алкоголем по вечерам в компании таких же несчастных. Называть пятницы праздниками.
Я готова на всё, только бы не быть особенной. Только бы не быть той женщиной, что находит своего любовника мертвым, потому что её лучшая подруга так решила.
Я ищу в себе силы встать и идти дальше. Всё, что мне нужно, – это найти свою шкатулку. Я готова сузить мир своих желаний до одного уголка. Жить как все в мире, который тебе не принадлежит, с маленьким камушком счастья, зажатым в потной ладошке.
У каждого из нас есть фетиш.
Вы храните что-то, что не готовы потерять ни за какие деньги?
Фарфоровую статуэтку?
Деревянного чертика, в которого играли в младенчестве?
Пробку от вина со дня вашей свадьбы?
Для большинства сегодня - это мобильный телефон. Они зажимают его в ладонях на работе, в толпе, прячут от мужа.
Я вспоминаю, где она. Моя шкатулка.
Рукав обтирает лицо. Я встаю. Все суставы ломит, как после долгой болезни. Качаясь, прохожу к стопке обувных коробок, что преграждают путь на балкон. Такой хлам. Здесь можно найти, что угодно. Я ищу своё сокровище.
Нам всем нужно где-то хранить свои секреты. Вы думаете, почему вы так много времени проводите у компьютера?
Сотни, тысячи, миллионы тетрадей, блокнотов, записных книжек, тайных записных книжек, сборников стихов о любви, написанных от руки, ежедневников, полиэтиленовых пакетов, набитых конвертами, писем, что носят у сердца, - все они превратились в мегабайты переписок в соцсетях, переполненных откровениями эмейлов, блогов и вторых страниц. Вы создаёте это всё. Ваши тайные сады, цветущие анонимными знакомствами, непозволительными признаниями, шокирующими подробностями.
Я сглатываю. Больно.
Кипа коробок стоит у двери на балкон, сквозь которую в комнату валится выбеленный толщеёй облаков свет.
Во втором ряду. Четвертая коробка снизу. Среди всех его бесконечных мокасин, полуботинок и туфлей. В большой бежевой коробке KENZO. Я уже успокоилась. Я достаю её без дрожи.
Глухой стук внутри коробки. Она там. Моя шкатулка. Моё сокровище. Единственное ценное, что я вынесла из своего детства.
Я открываю обувную коробку. Моя детская шкатулка – это картонная коробка размером с пару видеокассет, обёрнутая лимонного цвета фольгой. Какими отвратительными порой могут быть сокровища детства.
У каждого из нас есть фетиш.
Зажимаю «шкатулку» в руках. Открываю. Мягкий картон распахивается.
Я вижу девушку, которая ненавидит свои волосы. Я вижу грязное зеркало дешевой гостиницы. Я вижу металлические ножницы с ручками, покрытыми зеленым, будто обглоданным, смолянистым пластиком. Я вижу, как она зажмуривается, отрезая свою длинную косу. Как она хочет избавиться от своего прошлого.
Я вижу, как пора взрослеть.
Аккуратно уложенная петлёй в коробке, коса, как змея, притворившаяся собственной сброшенной шкурой.
Я достаю ножницы, что лежат под ней.
Коса и ножницы – что-то вроде моего блокнота с ручкой. Каждый раз, когда я нервничала или мечтала, когда влюблялась или мне разбивали сердце, когда вспоминала родителей или фантазировала о своей будущей семье, каждый раз я трогала свою косу.
Я заплетала.
Я расплетала.
Моя коса - это мой тайный дневник.
Он - моё единственное воспоминание, которое я хочу вынести из своего детства, это то, что я сама решила с ним покончить. Я решаю взрослеть.
Я вижу ту девочку каждую ночь.
Она стоит перед зеркалом в квартире без отделки. Она отрезает ножницами свою прекрасную косу.
Брошенная своим тренером, я не умею ничего полезного для других людей. Я решаю становиться другой.
Хорошо ли я училась? Лучше всех.
Я решаю стать всем сразу.
Мне говорят: «Ты глупая».
Я получаю красный диплом.
Мне говорят: «Ты неудачница».
Я прохожу весь цикл собеседований в Прайс Ватерхаус Купер.
Мне говорят: «Ты угловатая».
Я добиваюсь сцены в лучшем клубе Москвы.
Я решаю стать всем сразу. Я становлюсь.
Девочка берёт ножницы и отрезает чувства. Она не плачет. Она нажимает на рукоятки, сжимая наточенные лезвия.
Девочка отрезает уши, которые слышат упрёки. Девочка отрезает чувства, что заставляют вас слушать ваши "у тебя ничего не получится".
Я только вижу, что она так и не стала самостоятельной.
Она добивается всего для кого-то, но ничего не делает для себя.
Иллюзия, что общество будет заботиться о тебе, опаснее жизни в отшельничестве.
У каждого из нас есть фетиш.
Что-то вроде моего блокнота с ручкой.
Что-то вроде напоминания, кто я такая на самом деле.
Я достаю из коробки металлические ножницы.
К ним приклеен post-itстикер ядовито-розового цвета.
10. АНГЕЛ ПРОЩЕНИЯ
Я нахожу розовый стикер в коробке, которую я прятала ото всех.
Это как найти чужие заметки на полях в дневнике, который вы вели подростком. Приятно?
Это как узнать, что вашей зубной щеткой кто-то чистил раковину.
Как найти своё порно переименованным и аккуратно сложенным в новой папочке на жестком диске.
Она побывала и тут. Она оставила послание для меня, пригвоздив его иголочкой к моему сердцу.
«Шкатулка» глухо ударяется об пол. Мы напрасно не готовимся к сердечному приступу. Есть всего три простые вещи, которые нужно делать в таком случае. Даже если вам нет сорока.
Плохой сон, много работы, много физической активности без отдыха, плохая еда - зона риска растет быстрее, чем территория Москвы.
Есть три простых вещи, которые следует делать при сердечном приступе. Я не делаю ни одной. Мозг прокручивает сценарии.
Она знала, где я была той ночью. Он стал претендовать на меня, и она сразу убрала его. Мы все ходили под ней всё это время.
Все, что я считала свободой, было игрой в вольере её зоопарка.
Я читаю на стикере:
«Дорогая подруга, если ты читаешь это, значит, ты думаешь, что можешь не вернуться. Думаешь, что больше не нужна мне. Это так жестоко с твоей стороны. Ты нужна. Нужна мне ещё больше, чем когда-либо..."
В её ёрничестве больше жестокости, чем в трансляциях восьмиугольника.
"...Включи телевизор. Все уже ищут тебя. Ты ведь не хочешь, чтобы это продолжалось? Возвращайся скорей, а то кто-то ещё может пострадать».
Кто-то ещё?
У меня больше нет сил. Эта волна жестокости. Безнаказанного издевательства и насилия. Я пустая оболочка. Отстрелянная гильза. Мёртвая кукла.
Сажусь на край кровати, задевая ногу мертвеца. Не чувствую ничего.
Сгорбившись, включаю телевизор. Смотрю картинки, ролики, диктора.
Показывают спортсменку, размахивающую букетом, приветственно улыбающуюся. Показывают мои фото. Показывают родителей, плачущих о своих детях.
Серия убийств детей из кавказских семей, больных диабетом. Семей, в которые я была вхожа. Подкожная инъекция. Провокация.
Я пытаюсь выловить из эфира смысл.
Рассерженная толпа требует правосудия.
Мои фото и видео, оцифрованное со старых видеокассет.
- Известная спортсменка вела затворнический образ жизни. Олимпийская чемпионка 2000 года. Втиралась в доверие под чужими именами... Обслуживала на дому... Шесть смертей... Провокация межнациональной розни.
Я закрываю глаза впервые с момента, как он умер. Они сухие.
Я понимаю её новую пытку. Люди на улицах будут искать меня. Убийство детей.
«Возвращайся скорей, а то кто-то ещё может пострадать».
Она будет убивать всех тех, кому я старалась помочь. Она решила сжечь все мосты. Запалить траву. Загнать меня обратно в нашу воздушную крепость.
Невидимка, от которой меня никто не спасёт. Мой проклятый призрак. Она готова преследовать меня где угодно, оставаясь нетронутой в своей воздушной башне, которую создала для неё я.
Всё, что ей нужно, чтобы я окончательно превратилась в солдата её маленькой армии. Бездушного, безжалостного. Без прошлого и без сомнений в настоящем. Никаких детей, семей, больничных и опозданий на «работу».
Девочка в расшитом блестками комбинезоне приветственно машет людям на трибунах.
Как это тонко: смешать момент моего триумфа с моментом презрения толпы. Это я на тех видео. Представьте себе, я впервые видела себя со стороны.
Её план: навсегда вызвать у меня стойкую ассоциацию панического страха, если на меня смотрят.
Каждому напомнили, кто я такая. Теперь асфальт будет гореть под ногами.
Дверь щелкнула. Я слышу за стеной медленные глухие шаги, и я уже сжимаю тяжёлую вазу в руках. Я готова драться. Черный силуэт появляется на мгновение. Следователь.
Ваза летит в стену. Он исчезает за ней, а осколки хрусталя осыпаются на пол.
- Я здесь не для того, чтобы арестовать тебя, девочка. Я… я не причиню вреда.
Смотреть такие сцены по телевизору гораздо интереснее.
- Послушайте, там за стеной. Я узнала вас. Вы здесь, чтобы посадить меня? У вас ничего не выйдет. Это не моих рук дело, и мне всё равно, что говорит ваш закон…
- Я знаю, что это не ты. Это твой босс? Кто-то из тех, с кем ты работаешь в рейсах? Не так ли?
-…Это не я сделала, и я буду драться до конца. Вам проще убить меня.
- Ты меня слышишь, девочка? Я знаю, что это не ты!
Он выглядывает из-за угла, вероятно, чтобы убедиться, что вазы кончились. Пытаюсь заметить то движение, когда он потянется за стволом. Но он мягкий, словно с похмелья.
Следователь входит и смотрит на тело на кровати.
- Он уже давно, да?
Он подходит к трупу и двумя пальцами отодвигает воротник рубахи. Всегда мечтала посмотреть, как работает криминалист.
- Это не я.
- Я вижу.
- Вы прямо долбаный всезнайка.
- Ничего сверхъестественного: ты, очевидно, пыталась его спасти. У него две обширные гематомы как раз там, где остаются следы от массажа сердца.
- Зачем вы здесь? Попытаетесь меня арестовать – я выпрыгну в окно.
Он хладнокровно присаживается на край кровати.
- Мне нравится твой подход. Ты знаешь, когда я выбрал эту профессию, я мечтал о приключениях, о встречах с людьми, готовыми идти до конца. По обе стороны закона. Героями и злодеями. Но как бы это ни было странно, ничего кроме жалости обычно мои «клиенты» не вызывают. Да и коллеги…
- Хотите сказать, что я жертва, о которой вы мечтали?
- Хочу сказать, что ты не мой клиент в принципе. И слава богу. Все, что я узнал, говорит о том, что ты хитра и изворотлива. Как ты это делала? Я пересмотрел видео. Это ведь ты на всех тех камерах? Разный макияж, разный стиль в одежде и, главное, разная высота каблуков каждый раз. Это самое главное, - он улыбается довольно, - ты знала, что рост – это то, что сложнее всего подделать, поэтому это первое, на что обращают внимание, когда проводят поиски по фотороботу.
- Зачем вы здесь?
- Нет, скажи, откуда ты всё это знала? Ты как-то раньше была связана с органами? Все эти документы, десятки имён. Скажи. Я хочу знать. Любовница генерала? Нет? Актриса?
- Это первое, на что обращают внимание мужчины, когда смотрят на женщину.
- Вот так вот просто? Мне кажется, ты и вправду не в курсе того, что он готовит.
- Кто, черт возьми?
- Андриан Веснин. Вы знакомы?
- Я не знаю никакого Гошу.
- Послушай, скрывать больше нечего. Хватит морочить мне голову. Ты прекрасно знаешь его. Я занимаюсь этим делом, и мне удалось кое-что обнаружить.
Наш информатор донёс, что некая организация или, возможно, всего небольшая группа злоумышленников, назовем их так, собирается захватить правительственный самолет. Борт номер один. Будет ли это покушение с целью шантажа или террористический акт с целью устрашения, я, признаюсь, не знаю. Только вот мы знаем, что главное действующее лицо собирает средства для подкупа необходимых персонажей, продавая картины и прочие артефакты из русских музеев, которые, дамочка, достаете вы.
Так что хватит выкручиваться. Мы знаем, что вы затеяли, и я очень сомневаюсь, что ты не знаешь его.
Я закусываю губу. В ушах звенит.
Я не хочу засаленных цитат вроде “пазлы собираются в картинку”, вроде “все становится на свои места”, вроде “сука провела меня и поимела так, что я ничего и не заметила”.
Эта сука постоянно совершенствовала свое мастерство стюардессы. Она говорила мне о том, что скоро хочет привлечь в нашу команду еще нескольких “подружек”.
- Так вы же и меня все равно посадите?
- Таких, как ты, не сажают. Таких, как ты, вербуют.
Я говорю ему.
- Я знаю, о чем вы.
Я сажусь на подоконник, бросая взгляд за окно, где дворники перекрикиваются на своем неведомом мне дворницком языке.
Я протягиваю ему розовый квадрат бумаги.
- Что это? Записка?.. Это очень хорошая улика, вы знаете?
Хорошая улика против человека с тысячью лиц? Или точнее сказать, против человека без лица. Против призрака?
Свирепого джина, которого я выпустила из бутылки.
- Вы не сможете поймать его.
- Я нет, а вот ты - да.
- Я больше не вернусь туда…
Признаться, я не без удовольствия выложила ему историю о наивной стюардессе, которая знакомит со своими нетривиальными способами развлечения новенькую коллегу. Которая впускает демона в свою воздушную крепость.
- Самолеты, летающие в свободном пространстве, не подчинённом ни одному государству, стали моим домом. Я могла жить нигде и не быть никем из вашего мира. Быть там, наблюдая за всем с высоты. Не следить за новостями и создавать себе новые биографии под каждую новую конкретную «задачу».
Я вижу по его зрачкам, как он вслед за мной начинает осознавать, что его уже не остановить.
- Я черпала там свою силу. Я пряталась там от всего, что пугало меня, словно в крепости.
Он мотает головой, уставившись куда-то в пол. И глухо, словно из глубины времён, начинает. Его исповедальный голос в пустой комнате звучит как отповедь.
- Я был впечатлён, увидев тебя впервые. Свободная, легкая и изобретательная… Но я был по-настоящему напуган, осознав, что ты идёшь по моему пути.
Его плечи опускаются ещё ниже. Мне кажется, что я смотрю на картину Дали. Они стекают вместе с плащом. Он превращается в бесформенный мешок, вроде новомодных кресел для игры в икс бокс.
- Нет. Он отводит внимание. Я, кажется, просмотрела, как он обезумел. Только его цель не беспорядки. Он готовит команду для захвата правительственного самолёта. Борт номер один тоже нуждается в бортпроводниках. Он давно мечтал запустить свои когти в шевелюру власти.
Следователь стоял, не вынув рук из карманов плаща, и лишь немного подрагивал массивной челюстью, словно ругаясь про себя матом. Честно говоря, я ожидала большей заинтересованности на его лице.
Программа «Доверие» основана на психологической ловушке: вы даёте преступнику шанс исправиться, демонстрируя повышенное доверие. Вы оставляете его наедине с чужими вещами, заставляя его бороться с искушением. Я оставила её наедине с искушением разрушить наш мир.
- …Он готовит команду бортпроводников для обслуживания борта номер один. Естественно, он станет пользоваться всеми преимуществами доступа к документам на борту, доступа к первому лицу государства.
- … и доступа к красной кнопке…
- Думаю, да.
- Сколько у нас есть времени?
- Неделя – две максимум. Но вы не сможете его остановить.
- Но ты-то сможешь!
- Я???
- В первую очередь задумайся о том, что могут погибнуть люди. Пострадают дети. Причем не какие-то абстрактные дети, а те, что были тебе близки. И думаю, только ты способна его остановить.
- Посмотрите на меня! Я растоптана. Посмотрите на него, – я бросаю взгляд на труп, все это время безмолвно сопровождающий нас, - он был не просто моим любовником – это вся моя жизнь. Вся моя жизнь!!! Лежит на спине, синея. Вы можете его вернуть?!
- Но ты можешь остановить это.
Я снова вижу своего тренера. Он всегда требует от меня невыполнимого. И как обычно – ему совершенно насрать, что я при этом чувствую.
Хочу ли я забыть обо всем и проснуться где угодно, только бы не помнить этого кошмара?
Именно.
Хочу ли я сдаться? Признать себя проигравшей, униженной и растоптанной?
Легко.
Хочу ли я размозжить её череп по салону  ТУ-402?
Больше всего на свете.
- Вы хотите, чтобы я остановила его?
- Не я хочу. Дети, которых ты можешь спасти.
- А что получаете вы? Ордена и медали?
- Мне будет легче умирать на пенсии, зная, что ты спасла себя.
Я вижу в его глазах суровую отеческую любовь. Его не дети и не президент наш волнуют. Он пришёл, чтобы спасти меня. Чтобы я не вернулась под её крыло, сбегая от реальности в воздушную крепость. Чтобы я не променяла свободу на власть, которую  даёт мне Она. Он прошёл через это и теперь хочет, чтобы я не повторила его судьбы.
Кровь отступила от конечностей. Ноги замёрзли. Я шмыгаю носом и говорю:
- Вам придётся помочь мне.
Я толкаю коробку носком туфли к нему, и она проезжает через всю комнату, противно шаркая по расцарапанному паркету.
11. АЭРОПОРТ
Я шагаю по зданию аэропорта, побрякивая небольшим самсонитом. Мило улыбаюсь из-под темных очков. На экранах снова и снова прокручивают видео с моим участием. Я чемпионка. Я звезда. Я животное, которое убивает их детей. Андрей Малахов берёт интервью у родителей моих маленьких пациентов. Слёзы.
Черные чулки в мелкую сетку. Ярко красные губы. Перчатки. Она ведь так любит, чтобы я одевалась шикарно. В каждом взгляде на меня я боюсь найти подозрение.
Они смотрят на меня.
Если хочешь что-то скрыть, сделай так, чтобы все смотрели на тебя, но видели не тебя. Я боюсь только, что моя помада размажется. Это самая яркая и самая дешевая. Её можно стереть рукавом.
Изящные атласные перчатки, черный новенький блейзер, юбка-карандаш. Манерная походка. Игривый взгляд, словно я ищу нового знакомства в аэропорту. Взгляд настолько требовательный, что никто так и не рискнет подойти. Стюардесс учат этому годами.
Вас просят снять обувь. В первую очередь, чтобы был ясен ваш истинный рост. Его практически невозможно подделать.
- Девушка, это ваш багаж?
- Что, простите? – я заискивающе хихикаю.
Я научилась этому у всех тех девушек, которых мы просили выключить электронные приборы на борту. У всех тех, кого мы просили выключить электронные приборы через тонкую дверь туалета на борту самолёта.
У всех тех, от кого мы требовали выключить вибратор хотя бы на время взлёта и посадки.
- Вы везёте форму пилота гражданской авиации?
Я заискивающе хихикаю.
- Мы с моим парнем любим ролевые игры.
Они переглядываются и толкают мой самсонит дальше по конвейеру.
И я одна знаю, что весь мой образ может рассыпаться всего за секунду. Я поднимаю ставку.
Я кладу паспорт на стойку. Я не улыбаюсь. Контроллёр привык, что все заигрывают с ним. До ста девушек за смену. Подумайте об этом в следующий раз, когда начнёте улыбаться хорошенькому таможеннику. Думаете, он сравнивает вас с фотографией в паспорте? Он сравнивает вас с десятком других девушек, что улыбались ему до вас.
- Снимите, пожалуйста, очки.
Я не улыбаюсь. Потому что прямо сейчас я увидела свою собственную фотографию. Она небрежно наклеена у него на стенке бюро. Я увидела себя улыбающейся на черно белом листе.
Разнарядка уже прошла. Я вижу, как он косится на мою фотографию.
И вот он уже смотрит, как я улыбаюсь ему с белого листа.
Распечатанная на сотне принтеров.
Приклеенная рядом с мониторами.
По моей натренированной спинке бежит ручеек пота… Стекающий по ложбинке позвоночника  под замочком черного бюстгальтера к пояснице и следом в обтягивающую юбку-карандаш.
Я улыбаюсь, чтобы создать видимость заигрывающей красотки.
Надеюсь, это выглядит достаточно заискивающе.
Я улыбаюсь, чтобы подчеркнуть уродливую верхнюю челюсть.
Надеюсь, это достаточно отвратительно, чтобы он не подумал, что какая-либо женщина захочет так выглядеть нарочно.
Он смотрит на блондинку с волнистыми волосами, деликатно убранными в пучок на его распечатке, затем на глянцевую брюнетку с длинными прямыми волосами в паспорте, который я положила перед ним. Клеопатра.
Он зажигает зелёную лампочку, и я прохожу, победно виляя попой. Удаляясь в зону посадки.
За спиной я чувствую, как он встревожен. Чуть поворачиваю голову. Он наклоняется к рации.
Я подглядываю. И – о ужас – мы встречаемся глазами. Он яростно повторяет свои слова в рацию и вскакивает с места.
Отворачиваюсь,  ускоряю шаг.
В отражении стекла вижу, как он указывает на меня пальцем сотруднику охраны. Лавина начинает разрастаться.
Я на ходу стягиваю перчатки.
Не сбавляя оборотов, я захожу в мужской туалет – мужчины никогда не бывают против. Первая же кабинка становится моей последней раздевалкой. Я снимаю парик, накрывая коротко состриженные белокурые волосы фуражкой.
Я выхожу из туалета мужчиной. В белой рубашке, в черном пиджаке, черных брюках, туфлях. Я слышу, как колотится моё сердце.
Я чувствую, словно Андриан Веснин где-то рядом.
Пространство заполняет паника. Они разглядывают друг друга в поисках угрозы. Они ищут убийцу детей. Они хотят остановить порочную медсестру. Они ищут обманщицу, которая возомнила, что сможет всех обвести вокруг пальца.
Они ищут награду, назначенную за мою голову.
Голос по аэропорту сообщает:
“В аэропорту обнаружена террористическая угроза. Разыскивается брюнетка, возможно, в парике, рост 170 сантиметров, одетая в жилет и черную юбку. Любому, кто располагает информацией о её местонахождении, просьба срочно обратиться к полиции”.
Я иду к 19 воротам.
По громкой связи говорят: “Террористическая угроза. Всем сотрудникам авиакомпаний прекратить посадку пассажиров на борты”.
Они смотрят на меня. Я не смотрю ни на кого. Я боюсь только, что плохо смыла помаду.
Мне кажется, что они вглядываются в мое лицо.
Что каждый знает, что я задумала... и я попалась.
Я больше не боюсь, теперь я знаю, что в такие моменты нужно быть понаглей.
Расталкивая локтями возмущенную толпу.
Прохожу на борт рейса 611.
Это тренировочный рейс. Обычная для больших авиакомпаний практика, когда самолет надо перегнать из аэропорта в аэропорт без пассажиров. Такой рейс делают тренировочным для экипажа. Пилот будет один. И это я.
Когда у тебя много свободного времени, ты можешь стать кем угодно.
Неловкая кадровичка напротив меня говорит:
- Вообще-то мы не берём женщин.
Я отвечаю:
- Я буду очень стараться. И вы не пожалеете.
Летную академию я окончила с красным дипломом.
Я становлюсь, кем захочу. Это вы научили меня этому. Ваша ненасытная требовательность.
Впервые я надела мужскую одежду, когда проходила собеседование в авиакомпанию, в которой уже работала стюардессой. Не знаю, почему я решила не говорить Ей об этом. Сначала я думала, что это будет обалденным сюрпризом. Потом я решила, что однажды это может пригодиться.
Я поднимаюсь по рукаву к самолёту. Я вижу Её в пустой проём.
Она что-то командует другим бортпроводникам. Серая юбка чуть ниже колена, туфли на невысоком каблуке, серая жилетка и неизменный шарфик.
Улыбаюсь Ей из-под отвратительных усиков.
Захожу в кабину пилота и закрываюсь на защелку изнутри. Только бы отдышаться.
Ещё пять-десять минут ожидания, и я подниму самолёт в небо. Подниму, чтобы раскрошить его об землю.



12. БОРТ
 
Приземление – всегда самое опасное мгновение в полете. И вы напрасно начинаете аплодировать после первого касания земли. Именно в этот момент всё и начинается.
В тесной кабине пилота я одна. Я пилот. Я щелкаю тумблерами и последний раз смотрю сквозь лобовое стекло.
Подношу рацию ко рту. Кнопка.
- Захожу на посадку.
Жду ответа диспетчера.
Шипение.
- Выходите на повторный заход. Неверный курс…
Шипение.
- …У вас неверный курс. Заходите на повтор.
Отбрасываю рацию на кресло второго пилота.
Всё идет по плану. Я киваю головой. Я сосредоточена, как на экзамене.
Это мой главный экзамен. Выпускной.
Нашу жизнь разрушают не аварии, войны и яды. Только иллюзии.
Я уже вижу землю. Сейчас-то всё и начнётся. Это будет очень быстро, но это нужно уметь сделать. Я выспалась и я трезва. Не каждый пилот гражданской авиации может похвастаться тем же.
Я серьёзно: разбить самолёт при посадке гораздо сложнее, чем посадить его правильно.
Все аэропорты выстроены по единому стандарту, самолеты тоже. Посадка производится в слепую, автоматически. Все дело в автопилоте.
Я отключаю его.
Настоящая сложность – создать видимость ошибки. Скрыть то, что пилот разбивает самолёт в здравом уме и трезвой памяти.
Команда за дверью заметно нервничает, когда нас начинает трясти в ста метрах над аэропортом. Они стучат. Я слышу Её голос. Командный.
Я закрываю глаза, наслаждаясь Её агонией за дверью.
Она всё, чему мне не стоило давать волю.
Программа «Доверие» основана на том, что вы позволяете преступнику самому принимать решения, каким ему быть.
Проблема в том, что я доверила преступнику распоряжаться мной. Точно так же, как впускала чёрти кого в свою жизнь до неё. Всё, что я могу теперь, - это угробить нас обеих.
Дверь из белого пластика выламывается с криками. Она хватает меня за шкирку и вышвыривает из кресла пилота. Я сгибаю ногу в колене и наношу прямой удар  в грудь. Её тело вылетает через дверной проём. Краем глаза я вижу вытягивающиеся лица экипажа.
Я вскакиваю и командую.
- Пристёгивайтесь! Быстро по местам! Мы сейчас рухнем!!!
От пота мои маленькие усики отклеиваются.
Я командую сквозь капельки пота, слетающие с челки. Может быть, кто-то из них и останется в живых, хотя любому, кто согласился стать участником её игры, место в цинковом закрытом гробу. Но я продолжаю руководить этим кораблекрушением.
- Всем пристегнуться, и приготовьтесь к самому худшему!
Могу себе представить, как им эта картина: тренировочный полёт, самолёт вот-вот развалится на куски, а пилот вырубает старшую проводницу приёмом из тайского бокса и приказывает молиться.
Она вцепилась в меня, пытаясь задушить большими пальцами рук. Я пробиваю в грудь, в живот, снова в грудь. Апперкот за апперкотом.
Я пропускаю удар коленом в пах. Проблема в том, что курсы муай тай мы посещали вдвоем. С рыком она проводит удар в грудь и лицо. Она не бьёт в живот. Фуражка слетает, а пуговицы на рубашке с треском осыпаются на ковролин.
- Ах, наша девочка вернулась! Я ведь знала, что ты вернёшься...
Мы вылетаем на полосу отчуждения. Борт трясёт так, что крылья вот-вот отвалятся. Ещё минуту, и всё.
- Я ждала тебя, правда, тебе удалось меня удивить. Но, поверь, малышка, это не имеет никакого значения.
Ее брови поднимаются. Она смотрит на меня широко открытыми глазами и едва заметно покачивает головой из стороны в сторону.
Несколько ударов мимо. Я разрезаю воздух слева и справа от её красивого лица. Тонкое и ухоженное. Красные губки, припухшие от падения. Они приоткрыты. Она щелчком сокрушает мою ключицу, разворачивая все тело ударом.
Я больше не могу нанести ни одного удара. Она словно призрак. Растворяется, мерцая, прямо перед моим лицом. Я вижу только её ярко накрашенные губы.
- Я знала, что ты вернешься.  Вернешься, потому что тебе нет ровни. Ты ведь у меня девочка выдающаяся. Ты не сможешь быть с ними.
Она бьёт по лицу.
У самого уха:
- Так с кем же тебе быть, если не со мной?
Я получаю локтем в висок. Она глушит, чтобы я потеряла ориентацию в пространстве.
Её голос откуда-то сверху.
Словно ангелы поют.
Над самым ухом.
- Дело в том, что это лишь часть моего плана. Бросив мне вызов и проиграв... Милая... Ты уже не уйдешь никогда. Твой стокгольмский синдром не даст тебе. Так было всегда. Чем больнее тебе делали, тем преданней ты становилась. К тому же...
Она могла пробить в живот, но ударила выше. Ещё немного, и я потеряю сознание.
- Ты успела сказать ему?
Я в его квартире. Сгибаюсь над унитазом. Вытираю губы и выхожу из ванной. Он сонный спрашивает, всё ли в порядке. Я говорю, что да.
- Суши вчера… не очень.
Я думаю, он догадывался.
Она пробивает по бедру, щадя мой плохо защищённый живот. Я сгибаюсь пополам и падаю на пол.
- Ты успела ему сказать, малышка? Сказать, что носишь чужого ребёнка?
Она ухмыляется, отходит и с размаху пробивает мне лодыжкой в скулу. Шёлковый шарфик стюардессы слетает с её шеи, и обнажается её единственный изъян.
Шейный платок впервые появился на рейсах Сингапур эйрлайнс. Его привнесли в костюм стюардесс не совсем обычные стюардессы. Стюардессы с мужскими чертами лица. Стюардессы с низкими голосами. Стюардессы с кадыками.
Некоторые пассажиры стали жаловаться, что их обслуживают транссексуальные стюардессы, что легко можно было понять по наличию шейного платка. Тогда руководство авиакомпании должно было уволить около сотни таких сотрудниц, которые на тот момент прочно обосновались в профсоюзах компании. К тому же властные и мужественные стюардессы «третьего пола» работали лучше женщин. Они прекрасно управлялись как с толпой, так и с распоясавшимися пассажирами. При этом обладали обаянием и миловидностью, достаточной для обслуживания бизнес-класса на высшем уровне.
Руководство Сингапур эйрлайнс приняло решение обязать всех стюардесс носить шейные платки, чтобы пассажиры не могли по кадыку различить, кто перед ними. Мода распространилась.
Приглядитесь в следующий раз к девушкам, что обслуживают вас на рейсах ТРАНСАЭРО.
Кстати, о названии. Вы всё ещё считаете, что такие совпадения бывают случайны?
Мы не видим того, чего не хотим видеть.
Кстати, вы не знаете, кто такой Андриан Веснин?
Программа “Доверие” позволяет бывшим заключенным начать новую жизнь.
Иногда правосудие бывает слишком жестоким.
Мне больше не кажется, что я виновата в этом сама. В том, что Она насиловала меня каждый наш новый рейс. В том, что он изменял мне с ней. В том, что я подвергалась психологическому насилию всё свое детство. Я больше не считаю, что заслужила это.
Я не виновата, что моя жизнь стала реабилитационной программой для эгоистов, психопатов и преступников.
Пытаясь придти в себя, я раскрываю глаза.  Грудь разрезает боль, но я вскакиваю и бросаюсь за Ней.
Борт смачно ударяется об землю. Слышно, как шасси переламывается и врывается в землю.
Меня швыряет в проход самолета, и плечевой костью я врезаюсь в металлическое основание кресла. И в этот момент я отчётливо слышу треск.
Я вижу в иллюминатор, как фонтаны грязи взлетают в воздух за бортом.
Она бьет меня каблуком в голову.
Она говорит:
- Давно надо было это сделать. Такие, как ты, подстилаются под любого, кто сильней. Твой комплекс неполноценности заставит тебя пресмыкаться и кайфовать от боли. Ты такая же, как все они.
Говорит:
- Вот и сейчас, раз за разом. Ты получаешь по своей смазливой мордашке, милая. Но все пройдет, и ты будешь любить меня ещё больше за это. Так уж вы, люди, устроены.
Она говорит, что все, кто унижали меня, были правы, и я достойна лишь этого.
Я нащупываю здоровой рукой спасательный жилет под одним из кресел самолета. Нас подбрасывает в воздух.
Она тащит меня за волосы.
- Иди-ка сюда, девочка. Нам с тобой надо выжить.  У нас с тобой ещё много дел.
Она волочит меня к кабине пилота. При крушении это самое безопасное место, раз уж мы не ввинтились носом в землю.
Она обхватила меня и волочет по пролету. Сломанная рука дико ноет. Я едва сдерживаюсь от крика, но все-таки с размаху несколько раз бью её спасательным жилетом.
Самолет разворачивается на девяносто градусов, и мое тело снова  швыряет на кресла. Подлокотник наносит удар в бедро, пронзая до кости иглами боли.
Запахов нет. Болевой шок заставляет зажмурить глаза.
А когда я приду в себя и наконец их раскрою, ситуация станет ещё хуже.
Она открывает багажное отделение с надписью STAFF ONLY. Никогда не задумывались, что лежит там на самом деле?
Она достает пистолет. Это почти невозможно. Только если...
Рейс за рейсом. Часть за частью. Она проносила на борт рамки, скобы, пружины. Она собирала стволы. На каждом борту, на котором летала. Минуя все кордоны.
У каждого из нас есть свой фетиш.
Полный рот крови. Солёной, как Ессентуки. Но всё же я не готова вот так расстаться с тобой, дрянь.
Самолёт врезается в заградительные укрепления и начинает разваливаться на куски прямо на шоссе. Я слышу скрежет металла и вопли остальных бортпроводников. Она разворачивается, чтобы выстрелить в меня. Я вижу черную воронку дула.
- В чем дело, шестьсот одиннадцатый?... шипение… В чем дело? Вы меня слышите?
В каждом крушении самое страшное это тишина между короткими выходами в эфир. Мы молчим в эфире. Мы глохнем в падающей громадине.
Она не понимает, что происходит. Я говорю:
- Ты не все просчитала.
Я многому учусь. И после того, как я научилась быть любой из вас. Научилась выполнять любое ваше требование и пожелание. Теперь я научусь быть собой.
- Нет, девочка моя. Ты не сможешь без меня больше.
Я отвечаю.
- Мне больше никто не нужен.
Я заламываю её руку. Скрежет отламывающегося крыла сливается с хрустом раскрашивающегося локтевого сустава.
Иллюзия, что кто-то должен заботиться о тебе, опаснее драки с тайским боксером на борту падающего авиалайнера.
Я всегда была тем, кем вы мне велели. Но всё, что было нужно вам, - это чтобы я была улучшенной копией каждого из вас. Вашей несбывшейся мечтой.
Мне придется пройти через эту боль. Я другая. Теперь я заставлю вас оставить меня в покое.
Я бью её локтём в лицо.
Перехватываю пистолет и всаживаю три пули прямо в череп.
Клиновидная кость.
Верхняя челюсть.
Нижняя носовая раковина.
Зажмуриваю глаза. Слёзы катятся по щекам, оставляя кипящие русла. Запястье будет ныть всю жизнь, разбитое отдачей пистолета. Три выстрела подряд. Я буду помнить каждый, боль навсегда пронзает лучевидную кость.
Я успеваю свернуться калачиком и приготовиться к тому, что меня превратят в выплюнутую на горячий асфальт жевачку.
Самолет бьется ещё раз о последнее заградительное сооружение.  Вылетает на проезжую часть. Колесо отлетает в летящую мимо мазду. Лайнер падает на шоссе и рассыпается на части. Всё заканчивается очень быстро.
Тишина и пыль заполняет салон.
13. ШОССЕ
Я всё ещё там. В той квартире на Фрунзенской.
Мы сидим перед зеркалом в спальне. Я пытаюсь оторвать взгляд от отражения его мертвого тела. Осунувшийся мужчина почтенного возраста остригает мои шикарные вьющиеся светлые волосы.
- Я прожил свою жизнь, словно у меня был абонемент в фитнес клуб, но я не нашёл времени им воспользоваться. Передо мной были раскрыты все пути, но я выбрал узкую дорогу, с который уже поздно сходить. Я думал, она даёт мне свободу. Но речь шла исключительно о власти. Мне будет легче на пенсии, зная, что ты спаслась от этого.
Я молчу, уставившись в зеркало перед собой. Я слышу, как волосы хрустят под ножами.
- Если всё получится так, как ты мне рассказала, то я буду на месте падения и заберу тебя. Типа случайный очевидец. Вроде как повезу тебя в больницу. А там уж видно будет… У тебя будет несколько минут, чтобы переодеть её в костюм пилота и запалить кабину. Криминалисты, - я тебе говорю, - даже разбираться не будут. Мало кто захочет копаться в горелых останках, когда и так всё можно списать на авиакатастрофу. Максимум - определят пол… Но в нашем случае это как раз то, что надо. Выскочишь из самолета, и я тебя заберу.
Как он и обещал, силовики взяли меня под свой контроль сразу после крушения лайнера в больнице. Это обычная практика: все пострадавшие по умолчанию становятся подозреваемыми.
Он стоял надо мной и рассказывал о том, кем я могу стать теперь.
Специальный агент. Полная свобода действий. Центральное подчинение. Связные. Финансовая поддержка. Командировки.
Им нужны мои тысяча лиц. Моя холодная маска и невозмутимость. Моя стопроцентная игра.
Я все подписала, и мы пожали руки.
Спустя полчаса, после того, как он вышел из палаты, я отпросилась покурить.
Ещё через три часа я села по русскому паспорту на рейс Москва-Франкфурт-Лиссабон. Само собой они вели меня до аэропорта.
Во Франкфурте Марину Степанову уже встречали их люди. Но Марина Степанова не регистрировалась на рейс Франкфурт - Лиссабон.
И не проходила паспортный контроль на выход из миграционной зоны.
В этот день из Франкфурта-на-Майне вылетело сто пятьдесят четыре тысячи человек. Из них восемнадцать тысяч с русскими паспортами.
Ведь это так прекрасно, когда никто никому ничего не должен.
 
 На борту
 
Я неловко сглотнул. Я смотрел на неё и пытался понять. Как в столь хрупкой молодой женщине может быть столько... мне трудно найти слова, что я увидел в ней за эти два часа.
Она была скромна - её посчитали лукавой. Она хотела любить весь мир - её научили ненавидеть. Она хотела помочь - её научили причинять боль.
Я испытал глубокое чувство вины.
И после.
Мне стало жалко. Жалко её, как не было бы жалко и себя.
Словно произошло что-то настоящее. Что-то большее, чем я сам.
Словно я прикоснулся к жизни.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента