Проза пионера

«Эй-эй-эй»

Любовь Баринова Любовь Баринова
4,35
( 17 голосов )
14 февраля в 00:46
 
Лиля Поликарпова бежит по мокрой асфальтовой дорожке парка, на ходу поправляя спортивную шапочку. Ноябрь, утро, воскресенье. Деревья вдоль дорожки высажены в ряд, они открываются перед Лилей одно за другим, точно картины в галерее, демонстрируя тщательно вычерченные на полотне низкого, готового в любую минуту пролиться дождем неба, безупречные линии ветвей, роскошные замысловатые узоры и пересечения.
Изо рта девушки идет пар от прохлады и сырости одновременно. Спортивная площадка. Турник. Несколько тренажеров. Лиля останавливается, делает дыхательные упражнения. Вдох, длинный выдох. Подходит к турнику: прыжок, захват руками перекладины, подтягивание. Металл мокрый, холодный и скользкий. Некоторое время она висит, ощущая, как приятно натягиваются мышцы, потом спрыгивает вниз.
На площадке и в зоне видимости никого, только деревья. Парк пустой, сумрачный, русская золотая осень кончилась, а зима, когда можно кататься на лыжах, еще и не думала начинаться. Впрочем, не совсем, чтобы никого. Вислоухий пес, серый, с черными пятнами на спине, лежит неподалеку на ржавых мокрых листьях и наблюдает за Лилей. Девушка шарит руками в кармане курточки – пес привстает и неуверенно подходит ближе, доверчиво виляет хвостом. В кармане пусто, только маленькая бутылка с водой да упаковка жевательной резинки. Лиля разводит руками: «Извини, друг». Собака вздыхает как-то по-человечески и снова укладывается на листья.
Выполнив комплекс упражнений, Лиля с минуту размышляет, возвратиться ли ей домой или пробежать то, что она называет, большой круг. Она порядком устала, да и дождь вот-вот начнется, однако решает все-таки продолжить пробежку.
 
Большой круг подразумевает охват дальних дорожек парка. Лиля добегает до оврага, очерчивающего северо-западную окраину парка Покровское-Стрешнево, и, тяжело дыша, переходит на шаг. Чаша оврага, казавшаяся вначале не больше канавы, углубляется, расширяется и постепенно достигает внушительных размеров, уходит вниз метров на сорок-пятьдесят. Над самым крутым местом парк образует нечто вроде мыса. Асфальтовые дорожки сюда не ведут, только тропинка. Лиля пытается отдышаться. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Передергивает плечами, пытаясь (безуспешно) отлепить под курточкой мокрую футболку от спины. Подходит к краю мыса. Спуск действительно очень крутой, корни сосен и кленов сползают по нему мокрыми блестящими пауками.
В чаше оврага сгрудились в кучу деревья, кусты, за ними поблескивает заболоченная речка Химка, дальше через низину взлетают на высоту многоэтажные дома. Лиля снимает шапочку и выпускает на волю шар ярких огненных волос. Вдохнув в грудь побольше воздуха, она подставляет под накрапывающий дождь веснушчатое лицо с мелкими чертами, вскидывает руки и радостно вопит изо всех сил: «Эй-эй-эй!», и еще раз: «Эй-эй-эй». «Эй… – слабо, тихо отвечает ей кто-то снизу, – эй, я здесь».
 
Приглядевшись, Лиля замечает в овраге человека. Хватаясь за ветки и выступающие корни, она осторожно спускается, стараясь не сорваться. Дождь припускает, западает за шиворот. Лиля накидывает капюшон. Мужчина средних лет, с седеющей бородой, в очках, лежит на земле возле кустов в неловкой позе. Похоже, у него сломана левая нога и что-то с рукой, тоже левой, – она вывернута, рукав вычурного, в крапинку, полупальто весь в темной крови.
Лиля подходит ближе, присаживается на корточки и, прищурившись от секущего дождя, всматривается в беднягу:
– Как же вы так-то…
– Упал. Всю ночь тут, – пытается улыбнуться мужчина, губы сухие, лицо бескровное, посеревшее. – Как назло, зарядка села.
Девушка вытаскивает из кармана бутылку с водой. Мужчина, чуть приподнимается и, опершись на здоровую дрожащую руку, с помощью Лили жадно выпивает воду.
– Все-таки есть бог на свете. Я всю ночь об этом думал, – шапочка в грязи, ботинки заляпаны, на стекле очков трещинка. – В смысле – есть или нет. Вспомнил свою жизнь, даже и не знал, что помню такие моменты. Потом все повторял и повторял стихи Кушнера, знаешь?  «Звезда над кронами дерев Сгорит, чуть-чуть не долетев. И ветер дует, но не так, Чтоб ели рухнули в овраг…», ну и там дальше…
Лиля признается, что со стихами у нее не очень, и про поэта такого не слыхала, да и вообще – кого интересуют сейчас поэты? Включив на телефоне навигатор, она размышляет, куда вызывать скорую – на Иваньковское шоссе или на Ленинградку. Набирает 103 и объясняет ситуацию. Да, в овраге, недалеко от родника. Я встречу и покажу… да, да…случайно обнаружила… подожду…да, да…Зовут? Лет?... Как вас зовут, сколько лет?... Записывайте: Артемов Сергей Андреевич, 46 лет. Мой телефон? 8-903-..
Передав вызов, Лиля снова присаживается на корточки перед Артемовым.
– Приедут, Сергей Андреевич не переживайте. Я тогда пойду их встречать.
Артемов кивает, глаза его затуманиваются, тело сотрясает дрожь.
– Только вы держитесь, – Лиля снимает с себя куртку и прикрывает его, – держитесь, не отключайтесь. Стихи, что ли, читайте…длинные какие-нибудь.
– Буду читать Бродского. У него длинные.
– И откуда вы столько знаете?
– Я преподаватель литературы.
– Ясно, – улыбается Лиля. – Ну, вы держитесь.
– Как тебя звать-то?
– Лиля Поликарпова.
– Спасибо, Лиля Поликарпова…Слушай, Лиля, а, может, я того… уже умер?
– Да нет, живы, живы, – смеется Лиля такой нелепой мысли и видит, что, несмотря на боль, серые глаза Артемова тоже смеются за очками.
– А я уж было испугался, что умер, очнулся, а тут все то же. Это было бы немного…обидно, что ли, согласись?
– Да уж. Неважная вышла бы шутка.
– Лиля… а ты не видала тут собаку? Такая… смесь терьера черт-ти с чем, вислоухий, серый?
– С темными пятнами на спине и вокруг одного глаза?
– Видела? Правда?
– Да. Там, – девушка машет рукой наверх, – на спортивной площадке.
 – Паршивец, – Артемов облизывает сухие губы. – Убежал. Я, дурак, сам снял поводок. Хотел дать побегать вволю. Отпустил поганца, а он и умчался, только его и видали. Я его и так, и сяк: Гоша, Гоша…Несколько часов бегал за ним, искал, звал. Один раз увидал издалека, крикнул паршивцу – так услыхал, обернулся, посмотрел на меня, только что не усмехнулся, вильнул хвостом да и припустил изо всей мочи. Я за ним, а потом вот…свалился. По правде говоря, пес никакой, подлый, но дочка его очень любит. Расстроится. Уехала с матерью на экскурсию в Европу, вернутся через неделю… Лилечка, вот, – Артемов здоровой рукой достает из кармана поводок, тот тут же выскальзывает и падает на землю, – вдруг Гошку снова увидишь…ну, мало ли… что, – бормочет он, опять слабея, – на ошейнике, у Гошки, кармашек, там номер телефона и ...
– Эй, эй, не отключайтесь, – Лиля, трясет Артемова за здоровое плечо, подбирает поводок. – Слышите? Стихи, стихи читайте.
– Да, да.  «Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.Уснули стены, пол, постель, картины…»
Забираясь по склону, Лиля Поликарпова слышит ритмичное бормотание, но вскоре уже перестает различать слова.
 
Фельдшеры скорой вызывают спасателей, потому как самим поднять или протащить Артемова в гору им не по силам. Артемов, накрытый одеялом, спит на носилках, под капельницей, которую придерживает женщина-фельдшер – немолодая, коренастая, с высокими скулами. Второй фельдшер – долговязый парень с красными глазами – курит в сторонке, любуясь соснами. Кажется, оба рады передышке. Тишина необыкновенная, глухая, лишь иногда крикнет птица или треснет ветка. Ноябрьский пейзаж в мареве моросящего дождя кажется фантастическим.
– И как же он так умудрился-то? – спрашивает женщина-фельдшер. – Вроде не пьян.
– Пса своего искал в темноте.
Лиля пересказывает то, что услышала от Артемова.
– Ну, чего тут. Переживет дочка. У всех в детстве бывают такие истории. Я вот в деревне росла, в Смоленской области. Когда мне было восемь, нашу собаку убили какие-то отморозки, сделали из нее шапку. Я эту шапку потом видала, но что могла сделать? Владик! – кричит она напарнику. – У тебя в детстве была история с животным?
– Попугай улетел в окно, которое я сам открыл и забыл закрыть, – так же, глядя на сосны, не оборачиваясь, отвечает тот.
– Ну вот, – женщина-фельдшер свободной рукой достает из кармана леденец, разворачивает и кладет его в рот. – Все живы. Может, оно так и нужно, вроде прививки.
– Полгода искал этого попугая, – продолжает парень, бросая окурок и гася его ногой. – Не люблю вспоминать то время. Предпочел бы, чтобы той истории вовсе не было.
– А мне не повезло, – говорит Лиля, обхватив себя руками от начинающего пробирать холода. – Когда мне было двенадцать, мой отец сбил лису. Мы ехали из санатория. Помню этот тупой удар машиной о что-то живое. Когда я, мать и отец выскочили из машины, лиса еще дышала. Отец осмотрел ее, потом направился к багажнику, надел перчатки, нашел какую-то длинную острую штуковину и добил зверька. Сейчас-то я понимаю, что он поступил… правильно, что ли…но тогда… Тогда я была в ужасе от того, что он сделал у меня на глазах. Я принялась орать, что он убийца, и никакие доводы его и матери о том, что без печени еще никому не удавалось выжить, меня не пронимали. Психовала, истерила, размахивала руками, – Лиля виновато улыбается, поправляет шапочку. – Родители поочередно меня успокаивали, пытались усадить в машину. Но я только расходилась и кричала еще громче. Тогда мать изо всех сил влепила мне пощечину, – Лиля касается щеки маленькими худыми пальцами с короткими, отгрызенными до половины ногтями. – А до того момента, понимаете, они не то что руки, голоса на меня не повышали. Любили повторять, что мы – интеллигентная семья и все-такое. В театры меня водили, в цирк, на море возили. Когда мать меня ударила, я рванулась и побежала в лес. Они – за мной, звали, кричали, но где им угнаться за девчонкой. В конце-концов я выбежала на какую-то дорогу, которая привела меня к железнодорожной станции. Я забежала в электричку, двери захлопнулись. Помню, ярко красный закат плыл в окне, а я все смотрела и смотрела на него. Хотела плакать,  но не получалось.
Лиля замолкает, передергивает плечами. Дождь припускает с новой силой.
– Ну и что, нашли они тебя? – паренек-фельдшер уже спустился, и теперь, наклонившись над Артемовым, щупает его пульс.
– Электричка привезла меня на вокзал. Забившись в какой-то угол, я, наконец, расплакалась и плакала долго, потом уснула. А когда проснулась, рядом сидели три бомжа и рассматривали меня. Один, помню, протянул мне хлеб, другой дал отпить выдохшегося пива. То, что было дальше, я хотела бы забыть навсегда. Даже на лоботомию бы согласилась. – Лиля снимает шапочку, проводит руками по огненному шару волос. – А через три месяца я попала в милицию за кражу – стащила в магазине шоколадку. В милицию за мной приехала мать. “Это ваша дочь?” – спросил ее сотрудник. Она кивнула, подписалась в бумагах и, не сказав мне ни слова, пошла на выход. Я поплелась за ней. Дома она тоже молчала. Когда я увидела фотографию отца на видном месте с засохшими цветами перед ней, и, заикаясь, спросила, что случилось, мать остановила на мне пустые глаза и безжизненно бросила: «Ты его убила». Оказалось, они в тот день искали меня больше пяти часов, потом поехали в ближайшее отделение милиции и по пути угодили в аварию.
Мать перестала следить за собой, на меня вообще не обращала внимания, квартира превратилась в чащобу. Через пару лет мать подалась в секту. Когда после первого курса я приехала на каникулы домой, оказалось, что в нашей квартире жили незнакомые люди, новые владельцы. Мать я с тех пор не видела. – Лиля снова надевает шапочку и, подняв плечи, разводит руками. – Вот такая история.
– Да, не повезло тебе, – говорит после паузы паренек.
– Что ж, все в жизни бывает, – пожилая женщина-фельдшер сочувственно кивает головой, с хрустом догрызает леденец, оглядывается вокруг. – Ну и где спасатели, черт их дери? Вечно их жди по три часа. А ты, девочка, иди-ка домой. Гляди, мокрая вся. Иди, иди. Управимся и сами, да, Владик? Обычное дело.
– А он…?– Лиля кивает на Артемова.
– Выкарабкается, не сомневайся.
 
 
Приняв обжигающий душ, Лиля Поликарпова докрасна растирается полотенцем и выходит из ванной. Зеркало, стоящее на полу, схватывает и на пару секунд удерживает ее изображение: чрезмерно худое, почти истощенное, тело, тонкие длинные руки, маленькие груди, огненный шар. Напевая, Лиля шлепает к окну, оставляя на полу мокрые следы от длинных узких ступней. За отмытым, покрытым дождевыми подтеками стеклом, все та же черно-белая графика протянувшегося на несколько километров парка. Кроны деревьев с каждой минутой становятся все жирнее, четче, точно чья-то невидимая рука снова и снова прорисовывает их углем или черной тушью. Дождь все идет. Пес где-то там. Бегает меж мокрых деревьев. После того, как Артемова увезли в больницу (она дождалась-таки спасателей), Лиля сделала крюк, забежала на спортивную площадку, но никакого пса там уже, конечно, не застала.
На подоконнике на пластиковой тарелочке лежат несколько плодов хурмы. Лиля выбирает один, забирается с ногами на подоконник и с удовольствием вгрызается в сочную оранжевую мякоть. Съев хурму до хвостика, она облизывает выступающие от обгрызенных наполовину ногтей подушечки пальцев, спрыгивает на пол:
– Кофе у тебя есть?
Подбоченясь, подняв подбородок кверху, отвечает себе голосом Оли Тарасовой, однокурсницы и хозяйки квартиры:
– Только цикорий, он полезнее.
– Черный чай?
– Зеленый
– Давай.
Лиля идет на кухню, наливает в электрический чайник воды, включает – вспыхивает яркий синий огонек. Чайник, кухня, квартира – все чужое. В углу сложены несколько коробок, внутри которых – исписанные иероглифами банки с едой. Тарасова и ее муж питаются только белибердой из этих банок. Вчера они прождали заказанную партию банок до обеда, а потом уехали на  экскурсию, попросив Лилю побыть в квартире до приезда курьера (он явился уже поздно вечером, долго извинялся, твердил про накладки). Лилю иногда просят вот так встретить курьера, сантехника, покормить кота, рыбок, полить цветы. Что ж, ей не трудно – для нее это ничего не стоит. Иногда она и ночует в таких квартирах – своего-то жилья у нее нет. Ее выперли из МАИ и из общаги еще в начале лета. С тех пор вот кочует по друзьям и знакомым.
Летом ей везло. Случай свел ее с Михеем – менеджером по продаже стальных труб, а в свободное время – йогом (или наоборот). Лиля коротала денек на одном из московских пляжей, а Михей сидел неподалеку на песке в позе йоги и явно отсутствовал в реальности. Рядом резвилась стая детишек, они бегали и кричали, на йога со всех сторон сыпался песок, летели брызги принесенной в пластиковой бутылке воды, но йог никак не реагировал, сидел с закрытыми глазами и глуповатой улыбкой, означавшей, по всей видимости, улыбку Будды. Детишки меж тем принялись закапывать друг друга в песок и чрезмерно увлеклись, или, может, демоны на них напали, так или иначе, один ребенок оказался под песком с головой. Когда Лиля, растолкав хулиганов, откопала малыша, тот был без сознания. Вместе с запаниковавшим Михеем, оказавшимся папашей жертвы, им удалось привести малыша в чувство. Едва ребенок открыл глаза, он жалобно скривился и тут же заплакал. Папаша ринулся к обидчикам, но тех уже и след простыл – родители мгновенно уяснили ситуацию и увели детенышей с пляжа.
Михей жаждал отблагодарить Лилю и одновременно умолял ничего не говорить его жене, которая должна была скоро подойти. Лиля успокоила его, сказав, что не собирается никому ничего рассказывать, поведала ему свою историю. Узнав, что ей негде жить и что все ее вещи – в рюкзаке, лежащем на песке, Михей куда-то позвонил, и уже спустя пару часов Лиля получила в распоряжение квартиру, хозяева которой уехали на лето на дачу. В этой квартире Лиля и прожила все лето. Счастливый папаша частенько заходил к ней на часик-другой, предпринимая неуверенные попытки обучить ее тантрическому сексу, но Лиля только отшучивалась. Впрочем, один раз как-то уступила.
Михей все лето пытался устроить Лилю на работу, обеспечить ей, как он говорил «нормальную человеческую жизнь». Но ни в одной компании она не смогла пробыть даже до конца дня. Уже после часа работы ее начинало буквально тошнить и, вывернув пару раз содержимое желудка в раковину в туалете, Лиля с радостью покидала «перспективное место». Михей и сейчас иногда звонит или пишет ей в Facebook. Недавно вот написал, что клуб йоги, в котором он состоит, собирается ближе к Новому году выехать на сезон в Индию. Если получится, он, Михей, договорится насчет Лили, ее возьмут помощницей – билеты он оплатит. Получишь еду и крышу над головой, писал он, захочешь – займешься йогой, не захочешь – просто погреешься у океана.
 
Лиля достает чашку, в дневных ноябрьских сумерках фарфор кажется ослепительно белым. В кухне слишком темно, хотя, как показывают часы на стене, только полдень. Девушка включает настенные лампы. За окном дождь все моросит. Деревья возле недостроя напротив дороги раскачиваются, словно живое существо. Ожидая, пока закипит вода, Лиля наблюдает в окно, как меж черных мокрых стволов деревьев рабочий в спецовке пытается разжечь костер. Огонь занимается не сразу. Присев на корточки, рабочий поправляет ветки, подливает из канистры горючую жидкость. Огонь вспыхивает, но быстро гаснет, только пламешко размером со спичечное скачет, подмигивает где-то внутри сложенных черных веток, то пропадает, то снова проявляется. Рабочий терпеливо ждет, подбадривает его, шевелит палкой. Огонек (красно-оранжевый выстрел среди глянцевых черных стволов и ветвей) растет, ширится, набирает силу, поднимается все выше – и вот это уже рдяное живое пламя, уверенное и сильное, и оно пляшет, извивается, трепещет в полуденных сумерках сквера. Рабочий, явно довольный собой, закуривает, любуется костром, изредка подбрасывает ветки из сложенной рядом кучи.
Щелчок. Чайник вскипел. Лиля заваривает пакетик зеленого чая, садится с ногами на табуретку, подтягивает колени к подбородку, и, обхватив их, задумчиво шкрябает одной рукой на ногтях ног стершийся лак, а другой проверяет на телефоне сообщения в Facebook. Несколько новых, ничего особенного. Ответить Лиля не успевает – звонит хозяйка квартиры, Тарасова, интересуется, привез ли курьер банки с едой.
– Да, вчера вечером. А вы как?
– Прекрасно. Осмотрели уже все достопримечательности.
– А у меня сегодня история в парке вышла.
И Лиля рассказывает о приключившейся с ней сегодня истории. В лицах (точнее – голосах), с паузами, оживленно жестикулируя свободной рукой.
– Повезло мужику. А что с собакой?
– Да вот, собираюсь пойти поискать
– Ну, удачи. Мы приедем к вечеру. Если уйдешь раньше, оставь ключ у соседки, Полины Андреевны, хорошо?
– Ладно.
 
Покончив с чаем, Лиля вымывает за собой кружку и идет одеваться. Ноябрьский день короток, скоро стемнеет. Она натягивает на ноги джинсы, надевает свитер, вязаную юбку, шнурует высокие ботинки. Застегивает молнию на курточке, натягивает на огненные волосы-шар шапочку, закидывает на плечи рюкзак со всеми своими вещами. Уже в одежде и ботинках, спохватившись, осматривает содержимое холодильника и шкафчиков: ни колбасы, ни сосисок, только банки с иероглифами да пакетики с травами. Такой дурацкой едой пса не заманишь. В углу одного из шкафчиков ей удается-таки обнаружить соевые батончики. Собаки вроде любят сладкое. Лиля крадет несколько батончиков, кладет их в карман. Захлопывает дверь. Ключ, как договаривались, отдает соседке.
 
Когда Лиля доходит до парка, дождь заканчивается. Люди гуляют, катаются на велосипедах, кормят уток в пруду. Передергивая плечами от холода, Лиля натягивает шапочку пониже, фотографирует на телефон схему дорожек на стенде и принимается за поиски, расспрашивая о Гоше всех, кто попадается на пути
Не то, чтобы она сильно переживала за собаку. В мегаполисе не пропадет. Но, с одной стороны, делать ей все равно нечего, а с другой – Лиля привыкла отдаваться каждому событию без остатка, проживать его столько, сколько требуется, пока оно само собой не исчерпается.
 
Два часа поисков и расспросов прохожих ни к чему не приводят. Вечереет. Погода начинает меняться: в небе образуется просвет, пространство на глазах расширяется, обретает перспективу. Деревья отступают друг от друга, их мокрые стволы светлеют и вспыхивают, отражая блеск проглянувшего низкого солнца. Влажные размякшие листья под ногами скукоживаются, заворачиваются. Стремительно холодает.
Лиля садится на бортик детской песочницы и, шмыгая носом, из которого уже льются сопли, принимается за соевые батончики. Руки, красные от холода, едва слушаются, пальцы в ботинках замерзли, она шевелит ими, пытаясь разогнать кровь. Жуя приторную конфету, Лиля наблюдает, как пуговицы на ее юбке с каждой минутой все яростнее отражают закатные краски, среди которых уже можно различить красные, розовые, лиловые, желтые и даже зеленые цвета. Конечно, это абсолютно нереально – прочесать весь парк. К тому же, скорее всего, пес давно убежал поближе к жилью, нашел теплое местечко, разжился сосиской и дрыхнет себе, радуясь свободе.
Услышав шорох за спиной, Лиля оборачивается: белка, замерев, сидит в двух шагах, глазки-бусинки поблескивают, серая шерстка отливает на закатном солнце. Едва девушка поднимается, белка стремглав уносится по стволу и ветвям на самый верх сосны и поглядывает уже оттуда. Лиля подходит ближе, белка тут же перепрыгивает на соседнее дерево и через пару секунду теряется в паутине скрещенных ветвей. Разломив оставшийся батончик, Лиля убирает половину в карман, а другую крошит у дерева. Подняв с земли рюкзак, потяжелевший, как всегда при долгом ношении, она закидывает его на спину, и идет меж деревьев по листьям.
 
Двое художников все еще работают на поляне возле раскидистого дуба. Лиля подходит к ним. Похоже, муж и жена. Замерзли, как и Лиля, носы и глаза красные. Пса? Муж чешет бороду. Вислоухого, серого с пятнами? А ну да, лежал тут с час, вон под тем дубом. Убежал? Вроде недавно, а может и давно. Несколько минут назад убежал, говорит жена, как солнце появилось. Да, будь оно не ладно, муж вытаскивает из кармана бутылочку с вином и с возмущением делает несколько глотков. Все испортило это солнце. Освещение теперь не то. Теперь ни черта не получится. Вот гляди, он подзывает Лилю и показывает ей полотно на мольберте – мокрая потемневшая трава, сморщенная прозрачная лужа, над ней в пасмурном тумане распластал на все полотно мощные голые ветви великан-дуб, с него летит запоздалый ржавый лист. Видишь? А? А сейчас? Он отчаянно машет рукой. Взглянув с ненавистью на проскользнувший луч солнца, снова прикладывается к бутылке, вытирает влажные следы с губ.
Куда побежал? А черт его знает. Я видела, говорит женщина, натягивая ворот вязаного свитера почти до носа. Вон туда – вправо. Свою работу она не показывает. Я хотела его угостить, но не стала. Боялась, что увяжется за нами. Это так неприятно, когда увязываются, доходят за тобой до квартиры, а потом и жалко их, и не возьмешь же всех? И вот что теперь мне делать, повышает голос мужчина. Я вас спрашиваю – что? Опять год жди? И ведь чуть-чуть не успел. Эххх…Да, да, до свиданья, милая…
 
Темно. Шорох подмерзших листьев раздается далеко в пустом парке. От поднявшегося ледяного ветра ломит зубы, из глаз текут слезы, из носа сопли, ног Лиля совсем не чувствует. Найти пса не получилось. Собаки, если и были, то с хозяевами. Уже в сумерках ей, правда, встретилась стая бродячих псов, но был ли среди них Гоша, она не разглядела. А позвать его, грозя навлечь на себя всех этих собак, испугалась. «Гоша – осипло кричит она сейчас, – Гоша, иди сюда, поганая псина». Ни звука в ответ. Становится все холоднее и холоднее, вот так осень за одну ночь превращается в зиму. Стволы деревьев поскрипывают, ветки стучат друг об друга. Зубы у Лили клацают, челюсти сводит, отдавая болью в уши. Обняв себя руками, она несколько раз высоко прыгает, пытаясь согреться.
В небе появляется месяц, вокруг него проступает ореол высвеченных облаков. Но все, на что хватает сил этого месяца – осветить верхушки деревьев. Внизу все тот же мрак, даже собственные ноги не видать. Не слышно ни звука. Лиля совсем одна. Она плохо сознает происходящее, шагает и шагает, пока, наконец, ноги сами не подкашиваются, и она не падает. Небо мгновенно опускается на нее, звезды делаются все ярче, больше, сливаются ... ой, это и не звезды… сознание отключается, ну да и пусть... все равно уже…
 
Она приходит в себя от того, что-кто толкает ее в бок. Открывает глаза. Пес, тот самый, вислоухий, пытается вытащить у нее из кармана остаток батончика.
–Идиот, – говорит она ему. Сесть сразу не получается. А когда это все-таки удается, Лиля принимается растирать руки, плача от боли. Когда к рукам возвращается чувствительность, она вытирает рукавом слезы, вытаскивает из кармана конфету и протягивает псу. Тот слизывает ее мгновенно и снова глядит на Лилю. Дрожит и никуда не уходит. Ясно, замерз, и решил покончить со свободной жизнью. Когда Лиля, сама сотрясаясь от дрожи, с трудом надевает на него поводок, пес послушно опускает голову, потом лижет ей руку, лицо, громко радостно лает.
– Ну и дурак же ты, Гоша…
Она достает из ошейника бумажку с номером телефона. Набирает. Трубку не берут долго
– Алло, – заспанный мужской голос.
–Э-э, – Лиля забыла, как зовут мужчину. – Я нашла вашего Гошу.
– О, Лиля Поликарпова, моя спасительница… Что вы сказали?
– Я нашла вашу собаку, Гошу.
– Гошу?! Я вас отблагодарю, Лилечка, очень хорошо отблагодарю. Вот только выберусь отсюда.
– Куда его отвести?
– Что? Лилечка, я тут застрял, лежу с подвешенной ногой. Я так счастлив, что Гошка нашелся. Лилечка, ничего, если он поживет у тебя с недельку?
– По правде говоря… я сегодня съехала с квартиры, которую снимала. На данный момент я нигде не живу. Может, отвести его к кому-то из ваших знакомых?
После продолжительной паузы в трубке раздается растерянный голос:
– Лиля, у меня никого нет, только жена и дочь, а они в Европе. Лилечка, ты не согласишься пожить у нас в квартире? А? Недолго? Всего недельку? Можешь? Ну, слава богу. Я сейчас расскажу тебе, где лежит ключ. Понимаешь, все время теряю, поэтому держу на всякий случай в укромном месте. Никто об этом не знает. Там, возле двери в стене есть такой проем…
 
Новое жилище оказывается уютной, немного старомодной квартирой: куча книг в шкафу, репродукции картин на стенах, диван, кресла, телевизор. Детская с игрушками. Холодильник на кухне забит человеческими продуктами, не то, что у Тарасовых. Но есть Лиле не хочется. Кажется, у нее поднимается температура. В одном из шкафчиков она обнаруживает бутылки с разноцветными этикетками, тяжелые янтарные жидкости. Выбрав ром (она никогда не пробовала ром), откручивает крышку и делает несколько глотков. Крепкий алкоголь мгновенно обжигает внутренности.
Лиля возвращается в гостиную, садится в кресло. Мягкий свет лампы освещает ее утомленное лицо, высвечивает шар огненных волос. Пес, вымытый и накормленный, укладывается рядом на коврике. Лиля прикрывает глаза. Надо бы встать, думает она, поискать аспирин. Наверняка найдет его безошибочно, пожив во стольких-то квартирах. Но подниматься уже не хочется. Кажется, она и в самом деле заболевает. Лиля поджимает под себя ноги, утопающие в пушистых хозяйских тапочках, и мгновенно проваливается в сон.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (10)

Блог-лента