Проза пионера

Говорят, это был шанс

Герман Новиков Герман Новиков
3
( 1 голос )
12 февраля в 00:13
 
– Ну, – думаю, – и куда же дальше? Куда тебе топать дальше? На карте никакого Коровьего Вала не было! Что это вообще за улица такая, Коровий Вал? Что за название такое? Смех, да и только. Улыбаюсь… Ладно, кажется, мне не нужно никуда поворачивать, иду прямо… Хорошо хоть денек теплый выдался, не пришлось с собой свитер да куртку тащить. Вот и улыбаюсь.

Улыбаюсь, как малахольный. Ох, эта моя улыбочка, сколько пытался от нее избавиться – все никак не выходит. Я уже и стараться бросил. Очень некстати она возникает у меня на лице. Пакостит вечно. Сколько раз мне из-за нее морду хотели набить? Да не счесть сколько раз! Люди очень поверхностны, когда дело касается улыбок, особенно, таких как моя.

Лишь бы сегодня она мне все не испортила. День продержаться, и ладно. Сегодня вот что за день, сегодня – литературный конкурс. И притом совсем не обычный. Четыре минуты, черт побери! У меня будет четыре минуты, чтобы лично рассказать издателю о моем романе. Глядя в глаза этому мифическому персонажу.

А что о нем скажешь-то? Ну, новизна? Ну, сюжет, может быть? Или все-таки философия? Синопсис паршивенький им прочитать по бумажке? Нет, все это глупости и стыдоба – вот что я скажу по этому поводу. Главное в книге – атмосфера. Так я считаю. Главное, чтобы, закрыв книгу, тебе хотелось ее снова открыть и чтобы сам ты до конца не понимал, от чего тебе этого так хочется. А скажи я такое им, этому наверняка скептически настроенному жюри, так ведь и рассмеются. Скажут – дурак ты, Влад. Ну, то есть, конечно, не скажут, но так ведь подумают. Подумают: вот! самый настоящий халтурщик и простофиля, нет у него ни сюжета, ни новизны, ни философской, в конце концов, мысли (а ведь у меня все это есть и не в малых количествах! в больших количествах!); на атмосфере выехать вздумал, верь ему на слово, что книга, мол, цепляет, мол, кто-то там, какой-то непонятный среднестатистический привередливый читатель, зачитывается и головой качает в восторге, чаем от смеха и радости обливается, как свинья. Понятно – не поверят. Не поверят мне на слово, подумают: да, все так, все как с резюме, все и всегда как с резюме – врут напропалую! дели, как говорится, надвое!

А я вот не вру почти никогда, у меня нет никаких: ни моральных, ни физических сил, чтобы врать. Очень это затратное и затруднительное  дело – врать людям. Сколько на это уходит калорий? Вы знаете сколько? Кто сможет сосчитать? Неведомо сколько! Вот. А мне их, знаете ли, просто неоткуда взять, эти самые калории. Они же не бесплатные! Они мне из макарон в организм поступают. Вот именно, из макарон по 9.90 за полкило. У нас в Петербурге еще можно прожить, еще можно найти недорогие макаронные изделия, ну, да гречу… а здесь, в Москве, я бы точно с голоду помер, с их-то ценами. Ха! Смешно! Опять улыбаюсь… Топаю в сторону Крымского Вала, в сторону проклятого ЦДХ, где я ни разу в жизни не был.

Где это я? Что-то я слишком уже в себя забился, как крот в землю, ни черта не слежу за дорогой, ни черта не вижу. Ну-ка ­­­– прищурился… А, все понятно, да это все еще Коровий Вал. Подумать только! Коровий Вал! Нет, невозможно представить, чтобы в Петербурге была улица с названием «Коровий Вал». Нет, невозможно такое и в бреду себе представить.

Итак, хорошо, хорошо. Но! «Остановись! Остановись, дурень! Если ты собираешься вдохновенно и неповторимо представить свою книгу, если ты желаешь произвести фурор, – да, именно фурор! – то тебе просто необходимо сейчас отдохнуть, необходимо где-нибудь переждать, отсидеться, – говорит мой внутренний голос, тот, что позлее. – Солнце, – говорит он назидательно и заставляет посмотреть на это самое солнце и прищуриться, – солнце начинает хорошо припекать, долго ты так не протянешь, дурень! ЦДХ уже совсем близко, минут, наверное, десять идти или пятнадцать. Придется тебе, Влад, круги наворачивать. А это, Влад, запомни – конец всякому вдохновению и душевному равновесию. Запомни это, дурень, а я – пошел!»

И замолчал мой внутренний голос, тот, что позлее, и другой голос заговорил, тот, что неплохой, в общем-то, парень:
– Да уж, рановато ты, приятель, приехал, рановато. Двенадцатый час, а тебе к половине пятого надо, что тебе тут делать? Бродить по всем этим Валам? Сколько их здесь? Пятьдесят? Ты же просто подохнешь ходить тут до половины пятого. Всю ночь в поезде ты не спал: потел, чесался, размышлял о наших персонажах, слушал богатырский храп некой хрупкой старушки, что сладенько дрыхла на нижней боковой полке. Помнишь? Вот. Помни. Не спал ты сегодня ни минуты.

«Ну-с, пришло время!» – думаю. Достаю бумажку, смотрю: Комсомольская… Добрынинская… Октябрьская… – нет, все это не то, не те записи, это я и так помню. Переворачиваю бумажку:
– Ага, все понятно! Все мне теперь ясно. Павелецкая! (Какое необычное название!) Да, Павелецкая! Вот куда мне сейчас нужно. Там есть, поговаривают, вполне себе недорогой кинотеатр. Сейчас, утром, можно и за двести рублей посмотреть что-нибудь, убить время да отвлечься. Я нервничаю – калории пропадают даром. Не дело это. Что у меня есть в жизни на сегодняшний день? Калории и навязчивая идея: издать мои романы! Второе – от меня почти и не зависит, а вот калории стоит поберечь. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы их сберечь! Во мне пятьдесят девять килограммов при росте метр восемьдесят пять. Сколько мне нужно калорий в день? Не слишком много, но все-таки.

Интересно, а когда же это я последний раз в кино-то был? Года, наверное, три назад? Так ведь? Ну, примерно так. Ах, как же мне надоели все эти глупые фильмы с Хамфри Богартом, которые я неустанно скачиваю и неустанно смотрю во время завтраков, обедов и ужинов. Один день – один фильм! Но вот от чего я устал на самом деле, так это от пошлости и бездушности современного цветного кино. Устал я от красок, от всей этой пестрой надоедливой суеты. Устал – аж глаза слезятся, как смотрю цветное кино. И все-таки надо куда-то сбежать с этих улиц... Ну хорошо, попробую хотя бы в кино.

«Попробуй, Влад, попробуй, если ты такой отвязный и лихой парень. Кто знает, вдруг глаза у тебя уже отдохнули, дурень…»

Но вот еще досада: если я куплю билет в кино, то как же тогда с обедом быть? Я же не смогу пообедать. Денег – только на обед да на ужин. Очень уж дорогие были билеты на поезд. Туда – хоть плацкарт был, а обратно, так вообще в сидячке ехать. Что поделаешь – праздники, все хотят куда-нибудь сбежать подальше и поинтересней. (Вот и покупай сидячку по цене плацкарта.)

Так-с, надо бы по возвращении устроиться на работу, чтобы можно было хоть из дому выйти да на метро прокатиться, до бара моего любимого, что на Банковском переулке, или еще куда. Целый год из дому не выходил. Ну, то есть не то чтобы целый год, а так, раз в месяц-то выходил, конечно, развеяться, напиться как следует, за чужой счет, разумеется. А вот будут у меня деньги, так я всех угощу выпивкой и свиными ребрами в одном замечательном кнайпе.

На дорогу до Москвы ушли последние деньги. Сколько я без работы? Почти два года? Ну, примерно так. Два года – две законченные книги. И одна изодранная в клочья. (А говорят, нового Гоголя нынче не сыскать. Глупости все это. Кто ищет Гоголя, тот его всегда найдет, уж поверьте. Просто не нужен никому Гоголь, и все тут!)

Закончил я, значит, вторую свою многострадальную книгу, и деньги тут же закончились. Окончательно и бесповоротно!  Тютелька в тютельку. Все что у меня сейчас в кармане – это все мое богатство. Дальше – в долг. Вот чего я не переношу, быть кому-то должным. Быть на крючке. Гадство!

Может, этому многохитрому жюри намекнуть как-нибудь, что я тут, мол, не балуюсь, что серьезно к вопросу подошел, с работы, вот, уволился и два года пишу днями и ночами свои романы. Что там миллион интереснейших аллюзий и так далее. Надо же понимать: где хобби, а где вовсе не хобби.

Да я бы, может быть, и сказал как есть, да ведь голос… с моим-то скрипучим голосом (вот уж чем я похож на Хамфри Богарта) это будет выглядеть, словно я хвастаюсь. А кто выскочек любит?! Я их сам терпеть не могу. Тьфу!

«Да, – подтвердил внутренний голос, тот, что позлее, – и так целое поколение выскочек уродилось лет эдак двадцать назад, а ты в свои двадцать семь будешь им бессовестно подражать? Этим бездушным, нацеленным на результат, скотам?» – «Нет, – думаю, – не буду я никому подражать. Особенно скотам. Ну, разве что Хамфри Богарту немного поподражаю, но только смеха ради. Да и то – только когда напьюсь. Об этом, о выпивке, мой старый приятель, по прозвищу Кефир, хорошо позаботился. Он мне целую флягу с виски дал в пользование, когда я у него распечатку своей рукописи забирал. Хороший он все-таки человек, этот Кефир! Фляга сейчас у меня в рюкзаке, и очень уж хочется мне попробовать, что там за виски, но я терплю». – «Не раньше конца конкурса! Не раньше, Влад, ты знаешь, что к чему!»

Ну и, Влад? Ну и? Не говорить им, что ли, про безработную жизнь и серьезные твои намерения? Как быть-то? Ладно, ладно, погоди, как пойдет… Посмотрим, приглядимся к лицам. Впрочем, я эти лица в Интернете уже тысячу раз видел. Я их теперь везде вижу, эти лица. Что-нибудь начинаешь искать про издательства, про литературные конкурсы, так там они – лица. Вернее, имена, а я сразу вижу за именами лица. Память у меня на лица очень уж хорошая. Иногда я встречаю людей, которых с детсада не видел ни разу, и что бы вы думали, – узнаю!

Подожди, ты это где? Я ведь… ах, я ведь не только подумал об этом, я же сразу развернулся и пошел в обратную сторону. Ну да, вот она, Павелецкая. Сам не заметил, как развернулся и потопал: быстрым шагом, от нервозности убегая.

Шумно тут, на Павелецкой. Рабочие в робах колобродят у подземного перехода, курят… Надо бы тоже закурить. Полез в рюкзак…

А теперь надо бы посмотреть, уточнить, где он, этот кинотеатр. Смотрю на мятую бумажку в клеточку: прямо и налево… перейти дорогу… а, ну вот и кинотеатр виднеется…

– На Малефисенту на 13:35, пожалуйста, – говорю, и думаю: добавлять, что за двести рублей, или не добавлять; ведь она может и за двести пятьдесят всучить, тогда… – который за двести, если можно, – добавляю и отвожу взгляд.

Ну, чего же тут стыдного? Чего взгляд отводишь? Нет у меня денег, что ж я от этого негодяй какой-нибудь? Нет, вовсе я не негодяй. Закон я нарушаю государственный или морально-нравственный? Нет, не нарушаю. Ну и? Чего тогда затушевался? Ох, ох, опять ты за свое. Опять ты… Такие вещи из головы себе не выдолбишь в один день. В целый год такие вещи не выдолбишь. Быть бедным – стыдно, и хоть ты тресни. Когда-нибудь я превозмогу этот нелепый комплекс. А пока – взял билетик и наверх, подальше от всех…

Темно, громко, зал полупустой, а весь мой ряд почти полностью занят. Зачем? Что за нелепость? Непонятно. Может, у кассира невроз какой? Патологический перфекционизм? Ладно, плевать, главное – можно расслабиться в темноте и отвлечься…

Полфильма уже отсидел, есть хочется, утренняя лапша уже растворилась в желудке, пора подкидывать в него, в мой жадный желудок, бутерброды. Но! Осторожно, по чуть-чуть, их же всего три. А сейчас еще и двух часов нет. Надо быть осторожным в таких делах.

Медленно расстегиваю свой рыжий кожаный рюкзак, что стоит на полу, залезаю в него рукой, затем этой же рукой роюсь в полиэтиленовом пакете, внутри рыжего своего рюкзака, и достаю один бутерброд. С колбасой, с маслом и листом салата. Пальчики оближешь! (И это не фигура речи.)

Женщина справа косится на меня. Хм… колбаса пахнет: всю ночь в поезде, в жарище, пролежала. Принюхался… нет, не пропала, есть можно. Ем тихо, бесшумно, тщательно пережевывая.

По мне, есть в кинотеатре – натуральное свинство (не знаю почему, но не нравится мне это дело, не то чтобы из уважения к кинематографу, нет, просто не нравится мне, и все!), но… где я еще смогу их спокойно слопать? Лопаю…

Фильм благополучно кончается, а еще и трех часов нет. Придется гулять.

Вышел на улицу, потянулся. Снова в рюкзак, за сигаретами. Выкурил одну, вторую… Ладно, можно и топать потихоньку. В ЦДХ этот!

Смотрю себе под ноги… все очень медленно, я как черепаха. И все-таки я дополз.

Ну вот, мои опасения были небезосновательны. Этого-то я и боялся. Никак не мог поверить, что вход оказался платным. И куда? На книжный фестиваль! Платный вход! Двести рублей! Свинство еще то, хуже, чем есть в кино. Это же книги! Какой платный вход, черт побери?! Как это так?! Но – ладно.

Вообще-то, у нас в Петербурге на такой же фестиваль вход был свободный, а здесь – не свободный. Плати, сукин кот, если хочешь попасть внутрь. Плати, сукин ты кот!

Да ведь и будней день к тому же. Будний! Последний будний на этой неделе, но все-таки будний. Ладно, ладно, хорошо.

– Слушайте, – говорю я кассиру, – ой, то есть… хм… здравствуйте, подскажите, а для участников фестиваля вход тоже платный?
– А у вас есть какой-нибудь документ, пропуск? – спрашивает она.
– Нет, но мне на имейл пришло приглашение.
– Спросите тогда у охраны, – показала она в сторону входа.
– Спасибо.

Через минуту, снова у кассы:
– Один, пожалуйста, который полный, без льгот.
– Двести рублей.

Ну вот, славно, теперь я и без ужина остался. Вспомнил бы раньше, в кино бы не пошел. Гадство! И это еще мягко сказано. Это пошленький эвфемизм. Тут другое слово больше подходит, покрепче! Вы знаете.

С тех пор как я уволился – стал в конец инфантильным. Всегда таким был, а теперь так и в конец стал. Впрочем, мне это иногда даже нравится, это чертовски весело. В жизни есть только один единственный смысл – развлекаться. И я, соответственно, развлекаюсь, как могу. Вот только есть снова охота, бутерброды с булкой быстро растворяются, желудочный сок безжалостно набросился на них, поглотил, уничтожает. Надо было с хлебом делать. Старый фокус.

Итак, билетик у меня на руках, надо бы покурить, вдумчиво так и с удовольствие, а то там – наверняка негде будет. Курю…

– Молодой человек, вы не могли бы курить в стороне? – спрашивает женщина у какого-то столика с книгами, того, что стоит недалеко от кассы.
– Ладно, – говорю я и отхожу к другой урне; теперь нигде нельзя курить.

Я бы, конечно, и так отошел, по просьбе, но ведь теперь и по закону нельзя курить здесь. Понятно, человек всегда должен чувствовать тревогу, всегда должен чувствовать, что он делает что-то не так, и не осознавать до конца, что именно; у человека должно быть общее ощущение собственной неправоты и тогда не будет ни революций, ни бунтов. У всех, как говорится, рыльце в пушку, вот и сидите тихо. Тсс… – пальчик к губам.

– Вы не угостите меня сигареткой? – спрашивает меня чертовски стильно одетая бабуля.
– Да, конечно, – говорю и протягиваю раскрытую пачку.
– Спасибо, – говорит она и улыбается, а я достаю зажигалку и даю ей прикурить.

Дальше мы молча курим: я слева от урны, она – справа. Бабуля, должно быть, из творческих, из литературных или, может быть, из театральных кругов, не знаю. Накрашена она вроде как старомодно, интересно, и курит как-то со вкусом, с шиком. Она словно из фильмов, в которых снимался Хамфри Богарт. Нет, все-таки забавные это были фильмы, все-таки забавные.

Сегодня, если повезет, можно увидеть издателя, литературного критика и известного писателя. Что это за конкурс такой, где нужно самому, своим дрожащим голосом, в четыре минуты разъяснить всем, что у тебя за восхитительная и неподражаемая книга? Какой, спрашивается, смысл? Какая, скажите, разница: сами они прочитают мою речь или я им ее прочитаю? С моим-то голосом... ха! Ладно, посмотрю на людей, развлекусь. В этом есть кое-какой смысл. Да, кое-какой есть.

А вот, если бы я умел общаться, я бы наверняка мог завязать полезные знакомства, но я – не умею. Вон, вот тут стоит самая стильная бабушка в Москве, курит, в урну пепел стряхивает и улыбается. Может, она крупный издатель, или известный писатель, или литературный критик. Тебе бы взять да и спросить что да как. Может, это твой шанс наладить связи. Куда в наше время без связей? Понятно, никуда. В какое угодно время без связей никуда! Блестящее правило. Опыт многих тысячелетий. Никакая эволюция не справится с этой заразой.

Сигарета кончилась, я выкинул хабарик в урну и потопал. Прошел через турникет, который поначалу не хотел меня пропускать, и охраннику пришлось взять мой билет и самому поводить им у сканера, а затем застыл на месте. Смотрю, хлопаю глазами, ищу уборную. Где же она, где… ах, ну вот и она! Хорошо.

В уборной я причесался, умыл лицо теплой водой, посмотрел на себя в зеркало. Круги под глазами, как у старого наркомана. И еще эта улыбочка… неприятная даже мне самому.

Так-с, пора, пора так пора! Вышел во внутренний двор ЦДХ, нашел то самое место, где будет проходить конкурс, смотрю, приглядываюсь. Люди сидят на стульчиках, слушают женщину, что стоит с микрофоном и что-то в него говорит. Рано я пришел, еще минут сорок ждать. Там, вдалеке, какие-то инсталляции, вон там, впереди, гамак закрепили, дальше какие-то маленькие столики, стульчики всякие, еще что-то. Плюхнулся на стул, сижу.

Солнца здесь нет, становится зябко, ветер поднимается. Ветер швыряет пластиковые легкие стулья. Один за одним, один за одним. То валит, то швыряет. Может и в меня прилететь – настолько сильный ветер в этот час. Продувает мою кенгуруху насквозь.

Пришлось обнять рюкзак и скрючить спину, чтобы в грудь не так дуло. Зябко. А все-таки, двести рублей за вход на подобное мероприятие – это безобразие какое-то, и никто меня не разубедит. Думаю об этом некоторое время. Затем думать надоедает…

Что ж, ветер не утихает, стулья падают один за одним. Апокалипсис, черт побери. В рюкзаке ждет своего часа фляга с виски. Ах!

Пошел прогуляться, наворачиваю круги по внутреннему двору, людей совсем немного, будний день. Да.

Встал около гамака, пинаю поребрик ботинком. Скукотища. Но вдруг мне становится страшно, я вспоминаю, что совсем не умею выступать на публике. Ну, совершенно не умею. Последний раз это было ровно пять лет назад, тогда тоже был июнь месяц, и я защищал свой диплом. Тяжко пришлось, но свою пятерку я заработал честно. Криогенная техника, шутка ли. Вещь серьезная. Диплом еще тот был. Даже рекомендовали к внедрению. Конечно, все это дешевая болтовня и формализм, но все-таки было приятно. Рекомендовано к внедрению! Ха-ха!

От нервов все больше пинаю поребрик, руки в карманах, греются, ветер в спину, капюшон кенгурухи с трудом защищает мою тощую шею. Холодно. Не устану повторять, что у меня просто нет ни грамма подкожного жира! Я всегда мерзну! Всегда! И еще: жаль, что здесь не курят… вроде бы.

Какой-то мужик средних лет, с длинной черной бородой, качает в гамаке ребенка, парнишку лет, наверное, пяти или четырех, не знаю. Они справа от меня, а я глазею по сторонам, трусь около места, где скоро должен начаться писательский конкурс. В том самом месте, где женщина говорила что-то в микрофон, а все ее внимательно слушали. Ну, и сейчас она продолжает говорить, только слушают уже не так внимательно. Женщина представляет какую-то книгу. Нет, не скажу какую книгу, а то и так уже понятно, что история эта – не выдуманная. Вдруг ляпну чего, потом еще в суд подадут. Мало вероятно, но все-таки… У меня лишних денег, если что, нет. У меня их, знаете ли, вообще нет. Меня этот конкурс без ужина оставил. Вот насколько серьезны мои намерения!

Вообще, все это, наверное, звучит забавно: мол, бедность, недоедание, пятьдесят девять килограммов и так далее, но это вовсе не так. Все это почти не забавно. Я это понял, только когда денег совсем не осталось. Раньше-то мне казалось, что быть нищим – романтично и интересно, а выясняется, что нет. Не интересно. Об этом только в книгах читать весело, а в жизни: хлеб по 12.80 очень уж кислый, а макаронные изделия по 9.90 –  воняют, если не проветрить их хорошенько. Ладно, опять меня занесло. Я как пьяный лыжник, мне нужно быть максимально сосредоточенным, чтобы не врезаться в дерево читательского неудовольствия. Священная корова, черт побери!

Ну так вот, значит, чернобородый мужик раскачивает ребенка, а сам болтает с другим мужиком, тоже с бородой, только борода у него поменьше и посветлее. Ну-ка…– прислушался я. Ага! Да они же вовсе не простые посетители. Они, я так понял, к издательскому бизнесу – фу, какое слово-то тошнотворное: бизнес! фу! – они к этому самому бизнесу гадкому (бизнесу!) имеют какое-то отношение.

Один, тот, что с маленькой светлой бородой, говорит про двух своих «графоманов», мол, хочет для них что-то там сделать – я не расслышал что, – а другой слушает, кивает и что-то ему отвечает, – тоже не расслышал что.

Графоманы! Графоман! Фу. «Может, и я графоман?» – пронеслась мысль. Ну, ведь бывает же так, что человек очень высокого о себе мнения, а потом понимает вдруг, что – нет, не так уж он и хорош. «Нет, ни черта ты не стоишь, растяпа!» – вот как он это понимает.

Есть у меня один знакомый, так он всю жизнь был настоящей, простите, падлой. Пакостил всем и каждому и считал, что так и надо и что все ему должны и все его обижают, а он, мол, благородный рыцарь, и гнев у него праведный, и не пакостит он, а воздает по заслугам всяким недостойным типам. Так вот, пили мы, значит, с этим моим знакомым как-то на Думской улице, в одном гадюшнике, года этак четыре назад – и тогда тоже было лето, вообще, все хорошее в жизни обычно случается летом; во всяком случае, у меня, – пили мы, значит, с этим моим знакомым, с этой падлой, и вдруг он мне заявляет: «Сволочью я, значит, был в студенческие годы! Да, не лады у меня с головой были, и все. А теперь я все осознал и переварил, и теперь я другой человек, Влад. Понимаешь? Я осознал все! Теперь я пошел на поправку!»

Вот как бывает. Может, я тоже вдруг осознаю. Лучше уж осознать, чем помереть сволочью там… или графоманом каким-нибудь там. Там.

– Есть кто-нибудь на писательский конкурс? – спрашивает обворожительная Л. З.-А. Она представляет это самое издательство, объявившее этот странноватый конкурс. Она всегда носит красный верх. Вот и сегодня тоже. Красный пиджак. Вот у кого хорошая улыбка, не то что моя.

Я с ней, с Л. З.-А., передачу смотрел по каналу «Культура». То есть в записи смотрел, телика-то у меня давно уже нет. В этой передаче она и другие литературные личности говорили о современной литературе, о самиздате, о литературных сайтах, о графомании… И подводя итог, ведущий сказал что-то вроде: нет на сегодняшний день работающего способа отделить зерна от плевел. А я мысленно добавил: это все враги. В мир литературы уже дано прокрались враги и посеяли плевелы. Ночью. Под шумок. (Эти враги еще и кричат, что ищут! ищут таланты, но – нет, все это дешевая болтовая.)

Написал ты, значит, книгу, выложил ее в Интернет, а дальше… все. Стена. Бейся головой о бетон, или рыбой об лед, расшибись насмерть – глухо. Не издаться. Нет способа.

– Есть, есть, – отвечает ей кто-то из толпы собравшихся. Народу уже подтянулось прилично.

Нас ведут куда-то, в какой-то шатер. Ветер хулиганит. Холодно. Совсем погода испортилась. Хорошо, что все это писательское позорище будет в шатре, а не на улице, как вначале хотели. Я и так весь дрожу, ну, хоть не улыбаюсь нагленькой своей улыбкой. Подумал… и сразу потянуло улыбнуться. Гадство!

В шатре стулья стоят рядов в семь, посередине проход. В самом начале шатра, слева, стоят вплотную два стола для жюри, справа телевизор с большущим экраном, на какой-то белой пластиковой тумбе. Там же и микрофон. Ми-кро-фон! Придется говорить в микрофон? Оглянулся… народу уже полным-полно, весь шатер набился. Все это писатели? Хм… Действительно, придется в микрофон говорить. А ведь у меня голос скрипучий, не хотелось бы в микрофон, я бы лучше так.

Время идет, жюри занимает свои места. Но! Их не трое, их четверо! Л. З.-А. представляет членов жюри. Среди них: литературный критик, писательница и критик в одном лице, и два представителя издательства вместо одного заявленного гендиректора. Что? Один из представителей издательства – это тот, со светлой бородой, что про графоманов рассказывал. Хм…

Начинают вызывать по списку. Выходит первый писатель, берет микрофон, начинается. Он рассказывает что-то о себе, рассказывает, рассказывает, рассказывает… а я нервничаю за него, думаю: черт побери, у него же просто не хватит времени, чтобы рассказать о своей книге, всего четыре минут! Торопись!.. Торопись! Но, нет, он почти успевает. За ним идет следующий и так далее. Некоторые успевают, некоторых приходится обрывать. Л. З.-А. делает это тактично, но все-таки достаточно твердо. Все должны успеть.

Я даже не буду рассказывать, о чем были книги, которые сегодня представляли молодые писатели. Мне за каждого было неудобно, как за самого себя. А больше всего мне было неудобно за самого себя. Когда назвали мою фамилию, я тут же словно бы погрузился в другой мир, в мир нервозности, ни черта не соображал. Вышел и стал читать по листику, сам не понимал, что читаю. Хорошо хоть речь была написана, а то пришлось бы вообще опозориться. Я бы ничего не смог о своей книге сказать. Я даже представился по листику. Ужасно неудобно вышло. Ладно.

Сел я, короче говоря, на свое место и сидел на нем еще целый час, слушал остальных писателей, и мне уже не было за них неудобно. Теперь мне хотелось лишь закурить. Время от времени я улыбался. Понятно, фурора я не произвел.

Часов около шести один из членов жюри, который критик, тоже, кстати, с бородой (да что за дела с этим бородами?), сказал, что ему пора уходить. И напоследок он высказал свое мнение о нескольких представленных сегодня книгах. Сказал, как мне показалось, на отвяжись (тоже эвфемизм, понятно). О моем романе он вот что сказал:
– Эта книга опоздала лет на семь. Семь лет назад подобные книги издавали, в том числе и в этом издательстве.
А я мысленно ответил:
– Да он же невнимательно слушал! Книга совсем не о том! При чем здесь эти книги-то?

На меня обернулись люди, и тут я понял, что сказал это вслух. Гадство! Все дело в том, что когда сидишь дома и не ходишь на работу, то становишься совсем расслабленным, думаешь вслух, не заботишься о самоконтроле. Опасное это дело, болтать, что на самом деле думаешь. В общем, на меня оглянулись, и я замолчал, этот критик вроде бы ничего не услышал. А жаль.

Вообще, я, конечно же, сообразил, о каких книгах он говорил. Мне стало неприятно. Это не самая качественная литература. Фу.

Ну, если действие романа в Индии происходит, что с того? Индия была раньше в моде. Да, это так. Но что ж, теперь нельзя? Что ж мне, за модой гнаться? Что теперь в моде, Непал? Бутан? Перу? Дагестан? Антарктида? Я побывал кое-где – да-да, кое-где я очень много бывал, – и книги мои написаны честно.

Да и вообще, если бы я, положим, сказал, что у троих героев экзистенциальный кризис и они с ним пытаются бороться, каждый по-своему, что тогда? Критик бы заявил, что я лет на восемьдесят опоздал? После Сартра, значит, нельзя чтобы у героев романа был экзистенциальный кризис? Ладно.

Критик попрощался и ушел, а слушание продолжилось. Следующий подсудимый! Ну-ка, давай оправдывайся! Зачем, сукин кот, бумагу мараешь?! У нас из-за тебя леса вырубают и в Китай вывозят, а ты…

Все кончилось. О моей книге больше ничего не сказали, ее просто не заметили… говорили о других книгах. Ладно. Нам сказали, что в течение месяца напишут тем, кто им подходит… а кто не подходит – тому ничего не напишут. Первым – надо будет выслать рукопись, редактор ее прочитает и, может быть, если ему понравится – тебя издадут! Вторым – надо не расстраиваться и продолжать! продолжать биться об лед. (Весна придет, а рыба – сдохла! Кому захочется быть признанным после смерти? Чушь какая!)

Все стали расходиться, а я – сижу, жду чего-то. В шатре уже почти никого не осталось. Пара человек и Л. З.-А. Мысль приходит почти вовремя: всучить мою рукопись Л. З.-А.! Вдруг прокатит? Прочитает сама или редактору передаст. Вдруг?!

Я выхожу из шатра и жду у входа. Л. З.-А. выходит с кем-то, и я спрашиваю у нее про некий Интернет-проект для писателей, которым она занимается. Там вроде бы можно что-то заработать на своих книгах. Она отвечает, что проект уже – того, закрылся. Тогда я лезу в рюкзак и пытаюсь достать рукопись. Мямлю что-то:
– Ну, это, тогда, может быть, вы, ну, когда в метро будете или еще где… пару страниц… не знаю… – а сам выдираю рукопись из рюкзака, она за что-то там зацепилась.
– Рукопись? – спрашивает она и улыбается снисходительно.
– Да, – киваю, – и протягиваю пачку листов.
– Слушайте, только вот первая страница, – начинаю зачем-то оправдываться, – первая – она так… ну, так… понимаете… не очень. Вы лучше со второй начните, если вдруг решите начать. – А сам думаю: чего ты несешь? И так навязался, еще и советы тут даешь. Все, лучше стой и глазами хлопай. И только не улыбайся, дурень.
– Хорошо, – кивает она и уходит.
– Хорошо, – повторяю я, стою еще недолго у входа в шатер, а затем сваливаю.

У самого турникета вдруг понимаю, что я уже, наверное, час как хочу в уборную. Возвращаюсь, иду в уборную… Слышу где-то за стенкой:
– … а кто он, этот критик? Ты его знаешь? – спрашивает один голос.
– … мальчик из хорошей семьи… – отвечает другой голос.

Когда я вышел к раковинам, никого уже не было. «Хорошая, – подумал я, – хорошая профессия – мальчик из хорошей семьи! Вот бы и мне так… Детство-то у меня было так себе».

Опустошив флягу с виски, на голодный желудок, я стоял у реки где-то на Павелецкой. Курил, смотрел на экскурсионные катера, проплывающие мимо, набитые до отказа людьми. Ну вот, говорят, это был шанс.

Утром я был дома. Залег на сутки в спячку, а потом сварил себе макароны, проветрил их на окне и получил свою порцию калорий. Вот что из этой поездки вышло. Рассказ.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента