Проза пионера

В поисках счастья

Радик Сусанян Радик Сусанян
2,84
( 89 голосов )
5 августа в 14:51
 

***
В поисках счастья

 
Меня зовут К. Знойным летом 2009 года, когда мне стукнуло двадцать лет, начинается история, которую я поведаю. Родители мои гуманитарии: отец – историк, мать – филолог. Сам я, по-человечески был очень влюблен в театр, и мое позднее поступление в университет было связано с тем, что до двадцатилетнего возраста я увлекался лишь сценой, и ослепленный своей непроницательной наивностью и чрезвычайной амбициозностью, тщетно пытался небедно обустроить свою жизнь на театральных подмостках. Ближе к своему второму в жизни юбилею во мне начали зарождаться стремления к деньгам и власти, но в то же время я, выросший на книгах Достоевского, Чехова, Борхеса, Томаса Манна, Луи Арагона, Уильяма Фолкнера, был человеком абсолютно не материалистичным.
 
Жил я с отцом и матерью в историческом центре Москвы, вокруг все кипело и низвергалось, но наша жизнь была скромная, средств хватало только на самое необходимое. Ввиду своего, как мне казалось особого нрава, я никогда не давал понять родителям, о своих нуждах, но мне многого хотелось, от этого я страдал. Но потом я решил для себя, что это страдания малодушного второсортного человечка, а не наделенного духом и волей человека, коим я себя считал. Частенько, особенно зимой, я любил присесть куда-нибудь в незаметное для других место, откуда был виден подъезд к большому театру и, закурив долгожданную сигаретку, разглядывать, как красивые, помпезно и изящно одетые женщины, вместе со своими спутниками или же подругами, филигранно вступают к привратнику, который открывает им двери в рай.
 
Я считал красоту проявлением исключительных внутренних достоинств, мое воображение бесконечно идеализировало внутренний мир красивой мадемуазель. Во мне был океан уверенности, что внешняя красота - есть лишь отражение еще более прекрасного внутреннего мира. И я грезил мечтами докоснуться до внутреннего мира нескольких представительниц этого особого общества, но я мог лишь лицезреть их своими большими и наивными глазами. Вот такого рода извращенное, а может и прекрасное тщеславие я растил в себе. И именно это дикое растение стало источником происхождения моей воли к статусу в обществе.
 
И вот после долгих размышлений и поисков «хиггсовского бозона» своей сложной души, в одну пятницу я решил поставить точку на своем внутреннем образе юноши полных ни кому не нужных страстей и начать дерзкое стремление к карьере великого политика.  Томики Петрарки, Стендаля, Ремарка, Байрона и Флобера были отправлены в далекий шкаф. Вместо них пришли Макиавелли, Киссинджер, Бжезинский и Фукуяма. Полгода усидчивых чтений, а потом и внутренняя убежденность в том, что России нужны новые более интеллектуальные и высоконравственные политики сделали из меня человека, в ком зародились огромной мощи стремления, ориентированные на политические изменения. Будучи человеком очень увлекающимся, уже через некоторое время, мне казалось, что я имею историческое предназначение совершить благие дела в масштабах страны и на благо каждому жителю, а под этим стремлением в потаенных уголках моей души таились жажда к славе и любви женщин. Мне казалось, что я, наконец таки, увидел смысл и собрал метафизическую мозаику.
 
Недолго думая, я решил поступить на юридический факультет МГУ. Выбор был во многом с наипростейшей логикой - такое же образование у первых лиц страны. И вот началась моя новая жизнь. Свои первые дни проведенные в стенах университета я был глубоко удивлен увиденным. Среди тысяч студентов  было порядка одной трети подростков, у которых к своему еще не совершеннолетнему возрасту имелись почти все материальные блага. Я не понимал, откуда все это, и почему? Если это дети современной аристократии, их не научили, не выпячивать таким наглым и неэстетичным образом богатства?
 
Спустя полтора года нахождения в стенах университета, я узнал о таких понятиях, как «первичное накопление капитала», «нувориш», и «общество потребления».  В дальнейшем презрение к людям, которые не только упиваются своим скороспелым богатством, но и тычут это в глаза полуголодным массам, стало новым топливом в двигателе, ведущем меня к пьедесталу государственного деятеля. Я был убежден, что люди достойные богатств не могут не обладать этикой поведения и неким хотя бы видимым благородством.
 
Дни в университете протекали медленно, свое утешение я продолжал находить только в книгах, а по ночам, когда я пытался анализировать, где я, и, какое будущее меня ожидает, я ощущал, что иду куда-то, но как будто и стою на месте. Так мечтами о новом дне, который, быть может, станет немного интересней я уходил в сон. Чего-то мне остро не хватало, и к своему третьему курсу я будто бы окончательно потерял надежду узнать, что это, не говоря уже о том, чтобы получить это. Если  бы  у меня  в  глубине  души  не шевелилась смутная надежда на какой-нибудь интересный чудный роман, я бы окончательно затосковал бы от обыденной и серой реальности, но эта мысль  никогда  не  оставляла  меня. С течением времени однообразность прожитых дней все более и более делала из меня замкнутого, непрерывно ищущего высшие смыслы социопата. Я записался на курсы по философии, чтобы полностью занимать все высвобождающееся время. Моя первая философская работа, над которой я проработал не менее месяца, заканчивалась словами:
 
"Есть то, что не продается, в философии это называется «Нечто». Человек отличается от скота именно наличием этого «Нечто», это то, что он защищает, это что-то неовеществимое. Но мир постмодернизма и капитализма враждебен этому «Нечто». Этот мир хочет поглотить его.  Сурков, когда-то пытался успокоить Ходорковского и говорил ему: "Есть две вещи, которые не продаются настоящая любовь и неподдельная власть".  Ходорковский не послушал его и захотел купить власть, за что и поплатился. Но есть еще много других вещей, входящих в это «Нечто»: сколько стоит, например, ваша сестра, дочь, лучший друг, честь? Нисколько. Продаже не подлежат. Если «Нечто» овеществляется полностью, человек исчезает. Маркузе (франкфуртская школа) называл такой люд: "одномерный человек". Они помнят о «Нечто», но бегут от него, Фромм называл это "бегство от свободы". Хайдеггер называл это отождествление человека с вещью, "состояние ман". Маркс говорил о процентах прибыли, за который капитал продаст родного отца. Я не спорю капитализм, когда-то умел бороться с этим, но сегодня же чудовищных детей капитализма становится все более и более, и их однозначно уже больше чем человеков. Реальный капитализм умел бороться с этой тенденцией и боролся с ней, но в последние десятилетия эту борьбу нейтрализовали".
 
Мне похлопали, и профессор по философии похвалил: "за интересную и глубокую работу…" Однако успехи по философии не способствовали моему излечению, выходу из тоски, скорее наоборот. Политическая воля и амбиции также начали ослабевать, казалось жизнь и дальше пройдет прахом, и я буду всю жизнь лишь зрителем. В моменте я даже начал ненавидеть своих родителей, мне казалось, что серая жизнь гуманитария унаследована мною от них и с этим ничего не сделать. Но моя же личность была совсем другой, и всем своим существом противилось и мучилось унаследованному. Этот творческий кризис продлился до начала третьего курса, а далее случайные обстоятельства и новые ощущение внесли свои коррективы.
 
 
Однажды одним осенним днем, когда между парами по криминалистике и уголовному праву я стоял на входе в здание нашего гуманитарного корпуса, я увидел ее. Она неуклюжими немного детскими шагами зашла в наш корпус, у нее были длинные волосы и абсолютно беззаботная улыбка, в душе ей было двенадцать лет, не более. Она прошла передо мной, а я задумался, до чего же невинна и нетронута ее красота, очаровательная малышка. На ее губах будто бы еще не засохло молоко матери. Потом, спустя мгновение, голос ее красоты, как будто шепнул мне что-то. И это был такой тихий звук, что через несколько секунд, я, убежденный, что только самому чуткому уху дано его услышать, бежал за ней. Далее, когда она снова попала под мой фокус, я понял, что не знаю, для чего преследую ее, ситуацию осложняло то, что она была не одна, а со своей подругой. Времени на долгие размышления не было, и как только вокруг стало меньше людей, я сделал несколько резких шагов вперед, и гордо подняв голову, сказал: «Мадемуазель, прошу внимания!», они с подругой остановились, и удивленно посмотрели назад. «Да» - сказала она, посмотрев резким взглядом на меня. «Вы зашли в наш корпус и будто бы осветили его своей красотой, я не мог пройти мимо вас ...»- далее я еще несколько секунд  нес чушь, не успев еще и толком заглянуть в ее глаза, я говорил о каких-то кораблях и конце вселенной, казалось бы меня и не заткнуть, но тут выступила ее детская улыбка и я замолк сам, в ожидании ее реакции. «Я учусь на первом курсе факультета мировой политики, пока больше ничего не могу сказать»- сказала она, и, улыбаясь, ушла дальше своей благородной девичьей поступью. Но мне и этого было достаточно, я почувствовал необыкновенный прилив сил и направился домой, чтобы разрабатывать дальнейший план по завоеванию ее сердца.
 
На следующий день после первых трех пар я направился к корпусу ее факультета и сидя на скамейке, смиренно дождался, когда очаровательная первокурсница вышла и подошла ко мне. Мы с ней не торопясь  гуляли по территории МГУ, задавали друг другу вопросы, смеялись. Я держался строго и видел, как произвожу на нее впечатление чрезвычайно умного человека - это мне очень льстило. Ее звали Стефа. Она была необычайно хороша, не  старше  девятнадцати  лет,  с  большими ясными карими глазами, густыми каштановыми  волосами,  с  пышной, но очень изящной фигуркой. Она была не способна сказать что-то глубокое и умное, однако же, мне виднелось, что она обладает ясным природным умом, и он не замедлил очаровать меня. Наша прогулка завершилась, когда ей позвонили и в который раз велели ехать домой. Я пошел провожать ее и увидел роскошный автомобиль  голубого цвета, водитель открыл ей заднюю дверь, она села в него и, маша мне ручкой, умчалась домой.
 
В этот вечер я еще долго не шел домой, гуляя по дворам университета. Очень неоднозначные чувства и ощущения переполняли меня. Я курил и размышлял, может ли потенциальная любовь затмить социальное неравенство, или же мое самолюбие будет задето и она разочаруется во мне, узнав, что я совсем небогатый студент, сын простых советских людей живущих в мире науки и образования. Впервые за долгое время мне стало интересно, я почувствовал жизнь, с ее неровностями, трагедиями, и Кантовским звездным небом над головой, которое приводило меня к восторгу.
 
Спустя неделю после знакомства, я решил пригласить ее в ресторан, подумав, что однотипные прогулки могут ей наскучить.  Выбору места я потратил несколько часов, и остановился на одной кофейне на большой Никиткой улице, неподалеку от моего дома, с собой я на всякий случай прихватил половину  всех имеющихся сбережений. Мы договорились на семь вечера, я надел свой лучший пиджак, заранее подумал, о чем буду говорить, и ровно в семь был на месте, она пришла с опозданием в полчаса. На ней было мягко обтягивающее платье из синего шелка в крапинку,  с короткими рукавами, отделанными, как и ворот, строгим кружевом. Я много говорил, а она как уже у нас завелось, слушала и со всем соглашалась. С каждым ее кивком и согласием, я все отчетливее убеждался, что она именно та, рядом с кем я буду непобедим. Это был пятый раз, когда мы увиделись, после нашей первой случайной встречи. И тут в конце октября, сидя в углу одной московской кофейни я понял, что ее красивое личико, давало необыкновенно вкусную пищу моим мечтам. Когда я погрузился в долгий рассказ про свои политические взгляды и планы, она не смыкая глаз, смотрела на меня восторженным взглядом, а далее последовали слова, которые будто вознесли меня до небес и дали вдохновения на год вперед: «Вместе мы добьемся всего, чего захотим...» - она сказала это откровенно и осторожно, ее девичий стан дышал и невинностью  и  сладострастием. После этих слов я привлек ее к себе и пока никто не смотрел, прижался к ее губам.
 
Она ушла, я, посидев еще минут семь, тоже вышел, посмотрел на беззвездное небо и направился в сторону дома. У меня было восторженное  состояние,  какого  никогда  еще не испытывала моя душа, вдохновение било ключом. Она лишена всякой меркантильности, ей нет дела от того на чем я езжу, и сколько денег я могу себе позволить потратить, она необыкновенная девушка, и потому увидела во мне гения и полюбила – решил я.
 
Одухотворенный новой реальностью я через некоторое время нашел способ заработка. Мне довелось через третье лицо писать тексты для одного сенатора в Совете Федерации. Платили за это совсем неплохие деньги, на времяпровождение с Стефой хватало, а до остального мне пока не было дела, я хотел хотя бы чуточку насытиться ее улыбкой, подобным  дыханию ветерка, оживляющего поверхность чистого и прозрачного озера.
 
Следующие полтора месяца прошли превосходно, каждая встреча была чем-то особенным и недосягаемым. По ее рассказам я все лучше узнавал ее и ее семью, складывалась картина очень порядочных людей с консервативными взглядами. Поэтому наши встречи проходили втайне от ее родных, но это совсем не смущало меня, для меня это была незначительная мелочь. Наша большая любовь затмевала всякие обстоятельства, морали и другие благоглупости.  
Однажды она улетела с родителями в долгую поездку, и мы оба безумно соскучились друг по другу. Ей нужно было сдавать не закрытый в сессию предмет, и она прилетела на три дня раньше родителей. В шесть вечера раздался звонок, она ехала домой с Внуково-3.
- "Молочный переулок дом..., приезжай ко мне" - я бросился к шкафу, облачился в щегольскую белую рубашку, расчесал волосы и помчался к ее дому. Шел я километра три, но силы и не думали иссякать.
Я переступил порог дома, мы, на минуту, молча смотрели друг другу в глаза и еще даже не прикоснувшись, наши глаза загорелись, во мне взорвалась эйфория, я видел глаза юной девушки, описанные в персонаже Пат Ремарка. Я всегда думал, что это прекрасная фантазия автора, а это чудо теперь смотрело на меня. Она обвела тонкими руками мою шею, закинув мою голову назад, и прикоснулась губами, в этом поцелуе я почувствовал мучительную страсть. Ее страсть вызвала цепную реакцию, мой разум помутнел, и я принялся целовать ее шею и раздевать тело.
- Так нельзя, воскликнула она, и резко вырвалась у меня из рук. Это отрезвило меня. Далее последовали жгучие минуты, когда мы просто обнявшись, сидели рядом, и я ей рассказывал о планах на будущее. 
На следующий же день мы пошли в театр. Красивая постановка, роскошные костюмы и чарующие мелодии обворожили нас и навеяли безмятежное настроение. После театра мы шли домой, и я в экстазе сжимал ее руку. Чем больше она противилась и проявляла осторожность, тем острее я предвкушал всю полноту счастья от предстоящей физической любви. Это было два незабываемых дня. Спустя сутки вернулись ее родители, и наши отношения вернулись в свою стандартную череду.
 
Тем временем, во мне начали твориться некие новые и необъяснимые мне самому процессы. В политике я начал всей душой презирать оппозицию, и некоторых представителей власти. Но все же оппозиционеры были для меня облечены некой мантией малодушия и мерзости. В своем тексте, обращенном участившимся митингам, я сравнивал их с революционерами времен Великой французской и писал:
 
"С глазу на глаз они кричат, что идут "открыть душу Конвенту", а к концу дня, собравшись в толпу, измеряют страсть численностью, а свободу - заборами… "
 
Я становился другим, нервным, резким. Появление Стефы сделали мою жизнь интереснее и красивее, но более тревожной и неопределенной. Порою это тревога буйствовала и достигала своих высот в моей голове. Я продолжал сдерживать свои порывы к ней и решил ждать, делая вид, что чувства носят платонический характер, однако страсть разрывала меня изнутри, огонь, зажженный ее красотой, темпераментом и прелестью тела пожирал все мое благородство. Это был ренессанс моих творческих сил, одновременно с распадом моей прежней личности и становлением нового человека. Мое прежнее я стало фундаментом и почвой для нового я, но в тоже время почва иногда боялась своего дитя, хотя и понимало, что и климат сыграл не последнюю роль.
 
В этот день мы после пар поехали в гостиницу, был почти вечер позднего декабря, семьдесят первый день нашего знакомства. Я рассказывал ей про то, какие порой грязные и жестокие ходы требует политика, про то, что она задает новые стандарты морали, нравственности и всего, что угодно. Потом я вспомнил цитату из книги Джона  Фаулза и озвучил ее ей: "Когда ты меня любишь - это все равно, что Бог отпускает мне мои грехи". Своей любовью к тебе я буду отмывать свои грехи, милая, любимая девочка моя. Стефа вся трепетала от этих слов, она сгорала на костре. Она сидела рядом, я игрался с ее тончайшими запястьями, гладил ее шелковые волосы, ощущал ее дыхание и тонул в ее глазах. Истинная страсть молчалива. Пролетели восемьдесят минут без единого слова и резкого движения, после я прижал ее к себе, а она прислонилась головой к моему плечу и изнемогала от страсти и прилива чувств. Она замерла. Стефа была воспитана в строгих правилах добродетели, внушенных ей мамой и холодной строгостью отца, но сейчас она была не в силах противостоять мне, я чувствовал власть своего магнетизма, которая покорила ее. Она почувствовала мои руки на своем трепетном теле и откинулась назад в порыве страданий и наслаждений. Все ее тело безжизненно застыло в моих объятиях и только ее горячие, и влажные губы выдавали ее страсть. Платье ее расстегнулось у выреза и она, став обессиленной долгим ожиданием и любовью ко мне, отдалась мне.
 
Я был счастлив и думал, как же прекрасна жизнь. Но продолжилось это совсем недолго. В моей душе начались битвы, сотворенные отвращением к бытию среди людей, окружавших меня, которые ставили свое мещанское благополучие превыше всего. Изящная надежда о конце света в декабре 2012 скрашивала мое бытие, но и этого не случилось. Стефа утратила дар обогащения моего внутреннего мира, но, нет, не после нашей страсти. Мне начало казаться, что она тяготит к миру богатеньких бездарей, она уже не так, как прежде внимала мои философствования. Я пытался убедить себя, что мне это мне лишь кажется, но это было не так. Со временем во мне появилась уверенность, что лишь благодетель держит ее возле меня, и эта тоненькая нитка вот-вот разорвется, и затянет ее в могучее  болото низменного и ничтожного. Доказательств тому с каждым днем только прибавлялось. Тот мир, из которого я думал, что забрал ее, забирал ее обратно. Я был вновь опустошен, только теперь еще сильнее.
 
Этим вечером был день рождение ее кузенов близнецов. Я подошел к ее дому, она вышла в подъезд ненадолго. Она много говорила, я молчал и впервые при ней курил сигарету. Голова раскалывалась, вокруг было много столбов-фонарей, свет был мне неприятен. Ее фигура в пальто расплывалась перед моими глазами, я весь напрягся, капли пота стекали с моих бровей, я ощупал выпуклость рукоятки своего ножа, и через мгновение резко вонзил его в ее горло. Она не произнесла ни звука, ее глаза смотрели на меня и наполнили мою пустоту. Я нашел свое счастье.  Adieu tristesse.

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (25)

Блог-лента