Проза пионера

Мы там были

Дмитрий Васильевский Дмитрий Васильевский
1
( 1 голос )
20 июня в 22:32
 
Мы там были
 
Когда я приехал к другу в городишко N, затерявшийся на великих просторах всеми нами такой необъятно- любимой хоть и зачастую такой неизведанной земли-странницы, первые несколько дней начисто стерлись из моей памяти, если вообще туда что-либо попадало. Ну разве сам момент встречи (он почти задушил меня в объятьях) и еще слепящее солнце из-за купола храма. Собственно эти ощущения легкого удушия и пронизывающего света и давали основание думать, что я в гостях в другом городе.
Ничего. Всё ж отпуск. Надо и мозгам с памятью дать отдохнуть.
С кружащейся головой выходил я на крыльцо, где заботливый друг уже ждал меня с бутылками в руках и улыбкой на лице. Это повторялось не знаю сколько дней подряд и рано-поздно возник вопрос о культурной программе. Причём — не важно, какой, потому что всё прошлое время, что мы не виделись было беспощадно выпотрошено, перетерто, перемолото, выжато и выпито в огороде его дома.
  • Мне скоро на работу выходить, — пожаловался я,— а кроме твоего забора и старой плакучей берёзы, благодаря которой он ещё держится, я ничего не видел. Пойдём хоть нос куда высунем.
Друг недоумённо пожал плечами, мол, куда здесь? Но потом все ж согласился с условием, что вечером мы порыбачим на его любимом месте на озере.
Ладно, стал собиратьтся. Умылся, побрился, причесался (ох, нелегко мне это давалось!) Друг фаталично наблюдал.
  • Ты не хочешь щетину постричь?
  • Зачем?
  • Ну так...
  • Здесь не так, где ты недавно был. — выдал загадочную фразу друг. При этом смачно сплюнул в консервную банку, служившую пепельницей, метко затушив сигарету.
  • Да?..
  • Все знают, какой я. Никто не посмотрит.
(Я открыл рот спросить ещё про кирзачи, которые он не снимал с момента нашей встречи, но осёкся, быстро догадавшись, какой ответ получу)
Когда я был готов и уже ждал у калитки он окинул меня своим N-ским критическим оком, потоптавшись немного на месте вернулся и переодел чистую майку. Провёл рукой по волосам. Я загордился уважением друга, в свою очередь проникнувшись к нему ответным. Нет! Просто воспылав ответным! (Да что вообще со мной!? Шут с ними, с кирзачами!)
  • Пошли.
  • Веди.
Обходя колдобины, ямы, бугры, насыпи, канавы, обычные лужи, (последние друг не замечал вовсе) я заглядывался на старые бревенчатые домики с резными наличниками, высокими крылечками, завалившимися дворами и думал, как мне хочется остаться здесь и никуда вообще не уезжать. Никогда. Внимать оглушительному пенью пернатых, вдыхать   запахи трав, цветущих яблонь, сирени...
Вышли  на центральную улицу. Меня инстинктивно повело к храму, но друг выправил мою траекторию движения:
  • Не туда.
  • А куда? Мы куда-то идём вообще?
Я видимо не сдержал нотку изумления в моём голосе по поводу того, что мы вообще в принципе куда-то идём. То есть идём не просто так, безыдейно гуляем, а направляемся четко к месту назначения, некоей цели, мне пока не ведомой. Друг хитро улыбнулся и, ни слова не говоря мне, кивнул сидящему около дома на лавочке мужичку в кепке и триколорном фанатском шарфе, на который падал пепел его папиросы.
Мимо — навстречу и попутно-параллельно, шли прохожие, в большинстве своём не смотрящие на нас совершенно. Одеты были кто нарядно, как на праздник, кто буднично — применительно к трудам земным, кто загорал. То есть ходил без одежды в общепринятом понимании. Мужики  в трусах, женщины в полурасстегнутых халатиках на голое тело, что никого абсолютно не смущало. Я подумал, что наверное так и должно быть, зачем эти лишние комплексы и эмоции по поводу одежды? Каждый ходит так и в том, что ему нравится и в чём удобно на данный момент. Ведь никто не осудит и плохого не подумает. И что бы если и было это место на земле где «не удобно» или не принято, то разве в храме.
Мы прошли через центральную площадь, где на здании местной администрации красовался государственный флаг и плакат с надписью:
«N-ск — город нашей любви»
Тут же рядом с входом располагался стенд «Как мы любим наш город» с фотографиями где были изображены сцены как фактически горожане любят свой город и заботятся о нём.
Я задержался, выискивая взором название центральной площади (может, площадь любви»? — вот хоть бы в одном городе встретить площадь с таким названием!), но не обнаружил ни одной таблички на близлежащих домах.
Друг недоумённо посмотрел на меня.
Я уж совсем хотел было спросить, но увидел замаскированный в кустах памятник и мне всё стало ясно.
  • Он кажет как раз туда, куда нам надо. — сказал друг проследив за моим взглядом.
Мы подошли к заведению «куда нам было надо»,  и теперь пришла моя очередь недоумённо взглянуть на приятеля.
Тот расплылся в добродушной широкой улыбке.
  • Наша достопримечательность. Такого больше нет.
Я сразу ему поверил.
Тем не менее друг продолжил говорить. Я не стал его прерывать.
Название сего достопочтенного заведения (как и очень многое в городе) имело свою довольно примечательную — а для своей эпохи может и не очень — историю.
В незапамятные времена, ещё будучи обыкновенной столовой, здание было оборудовано большими, в духе времени, буквами на крыше. Они гордо сверкали лампочками разного цвета, высвечивая многообещающее слово «Зарница». («Это когда всегда всё только начинается» — пояснил друг). Позже, во времена перестройки и последующих приватизаций, бандитских разборок, и территориальных делений на всех мыслимых уровнях, столовая стала сначала кафе, потом бистро, потом пивной, потом друг задумался, потом кабаком, потом рестораном, потом опять пивной и во время всех этих метаморфоз здание, естественно, множество раз переходило из рук в руки тем или иным, более или менее цивилизованным образом.
Друг не помнил, на каком именно этапе некий умелец в шутку ли, по чьему-то заказу, или просто желая нагадить, переделал прописную букву «р» на прописную же «д», попросту перемонтировав палочку на противоположную сторону кружочка, а хозяина заведения на следующий день физически устранил конкурент, даже не заметивший последних перемен в названии. (Когда там — сплошные встречи, стрелки, разборки сделки и всё такое, а вопросов в ту пору лишних не задавали, себе дороже выйдет.)
Обратил внимание новый хозяин на пикантную суть названия своего приобретения только тогда, когда народу стало как-то неестественно прибывать всё больше и больше, а так же из обмена фразами и непривычно эмоционального общения в этом самом народе.
Подсчитывая прибыль и осознав всю выгоду он, не мудрствуя лукаво, оставил всё как есть, целиком состредоточившись на «специфике» как тогда говорили, а позже на «имижде», а позже на «концепции» пивняка, апофеоз которого я и дожен был увидеть вот-вот уже совсем сейчас.
Мы зашли. В помещении царил полумрак. В углу раздулся немаленький красного цвета воздушный шарик в виде сердца, но перевернутый вверх тормашками. За барной стойкой сидели двое (парень с девицей — разглядел я) между ними располагалась пепельница, из которой валил дым. Бармена не было.
Мы устроились за столиком у непрозрачного окна, друг сходил за меню. Мои глаза постепенно привыкали к темноте и вскоре я обнаружил, что барная стойка в совокупности с собственно баром и относящимися к нему шкафами являли собой прообраз большого («великого» — поправил друг) унитаза и даже была веревочка-слив с привязанной на конце бутылкой. Подумалось, что неплохо бы если б это сооружение издавало ещё соответствующие звуки при входе каждого нового посетителя.
Приятель долго копался в меню, потом подвинув его ближе ко мне стал тыкать пальцем.
Я просладил взглядом за перемещениями его перста, потом глянул на названия блюд, потом до меня начал доходить смысл прочитанного и ехидной улыбочки моего почтенного гида.
Я стал невнятно читать «с листа» иногда задумываясь, не ошибся ли, хотя читать вроде умею:
«Говяжий брикет Пердуна быка-аскета»
«филе гаденыша-теленка»
«отстойный судак»
«лапки вонючей канализационной лягвы (лягушки)»
Я вопросительно поднял глаза на друга.
  • Местное название, — с гордостью пояснил он. — А вы в детстве лягушек как называли?
Я было задумался, потом одумался. Потом опять задумался, потом спросил:
  • А почему быка — «аскета»?
  • Диетическое. Для диабетиков может.
  • Аа-а.
Когда я дошёл до «жаркое из зайца-засранца», друг перевернул страницу, — мол — тут всё ясно, переходим к гарнирам.
«зелёное горошком»
«огурцы фекальновидные»
«макароны из...» (фу, как грубо!)
А далее шло:
«Просто картофельное пюре»
Я поднял голову, желая сказать что вот именно «просто картофельное пюре» я здесь не возьму никогда и даже если мне его дадут бесплатно, но тут перед нами возникла официантка в колготках, но без юбки (местный вариант «мини» — пояснил друг) и поприветствовав нас в их «гостеприимном заведении» приготовилась записывать в блокнот заказ.
  • Может по пиву? — не очень уверенно предложил я.
  • Нет уж. Раз мы здесь, давай окунёмся по полной! — залихвацки фразанул друг, топнув для убедительности кирзачем по деревянному полу.
Он отчеканил так хорошо ему знакомые словосочетания, в которых я бы запутался, к чему сам скромно добавил только родное: — Двадцать пива, четыре сразу! — и длинные колготки ушли.
Открывая первую бутылку я невольно соотнёс этот несложный процесс с тем, где я сейчас нахожусь. А ведь сколько раз я делал тоже самое в других местах и прямо на улице, не задумываясь, а просто припадая к горлышку, проглатывая ароматный прохладный напиток с одним только мысленным словом-обращением к кому-то невидимому: «Кайф!» И этот «кто-то» молча соглашался, кивая головой. Почему сейчас этого нет? Или за предыдущее время мы уговорили столько разнородного спиртного, что уже давно утеряна вся острота ощущений? Или что-то ещё?
Друг зашевелился, заёрзал. (Вернулись колготки)
Остальной наш заказ начал поэтапно возникать на столе и я уже с самым невозмутимым видом смотрел на «зелёное горошком» и на аккуратно уложенные маслины между куриными бедрышками, думая что даже на «просто картофельное пюре» я бы отреагировал только благодарностью другу за явленные откровения и простил бы его сразу. Но пюре он не заказал, моё великодушие осталось невостребованным.
Я ошибался, когда сказал вначале что переговорили мы уже обо всём. Какое! Столько тем! Это и испытания местного тюнингованного «запорожца», закончившие доблестный авто путь не менее доблестного автомонстра на дне «оврага за горкой», и радуга красок последнего выводка кошки Машки тёти Маши, оранжевый котёнок которого постоянно терроризирует жёлтую сестрёнку Лапку и местного грозу бродячих псов Андроида, который в ужасе подался на окраины от одного боевого окраса новоявленного кошака. А тема об его, друга однокласснице Любе, зацеловавшей Мишку так, что тот «сыграл в колодец от обалдения» (а не от количества выпитой водки, заметь!) вообще стала легендой местной молодежи, и самой яркой и страстной историей любви в городе за многие десятилетия...
После пятнадцатой-шестнадцатой друг пригласил за наш столик колготки в официантке,  или наоборот, не важно, и мы говорили о том, что велик интерес в народе посещения всего тёмного, загадочного, точнее, как она выразилась, имеющего «тёмную загадку». Продолжая тему она патриотично поведала свою версию истории заведения, где мы в данный момент зависали. Дескать «Зарница» — какая же тут загадка, да и окна в зад... тьфу, в здании выходят как раз наоборот — на северо-запад...
«Да, — думал я про себя, увлечённый темой, — не приняты тогда были в стране загадки. Ой, не приняты.
  • Привет, какашки! — в пивняк зашёл новый посетитель, махнув рукой то ли парочке у стойки, то ли нам. Друг вежливо кивнул.
«Среди рок-музыкантов одно из самых уважительных обращений в своё время тоже было «чувак» — успокоил я себя. Жаргон... Социальный жаргон... местного значения.
Захотелось в туалет.
  • Пойду пожаргоню, — сказал я.
  • Чего?
  • Где здесь туалет?
Друг продолжал непонимать, во взгляде светилось — мол — да где пожелаешь. Вон улица, вон за баром тоже...
Туда же кивнула девица.
Я разглядел за висячей бутылкой дверь и направился туда.
Стены внутри отхожего места были оклеены чёрно-белыми и цветными фэйсами мужского и женского пола с очень выразительными выражениями. Просто палитра эмоций и состояний. Пояснительная надпись утверждала, что все фотографии сделаны как раз во время... настоящего процесса. В основном по большому. Во мне стукнуло сердце, («скрытой камеры не вмонтировано в стене напротив?» Я наспех завершил процесс собственный, представляя выражение своего ужаса в заркале и, возвращаясь за столик, задел шарик.
«А ведь это ещё маленький городок!» — подумал я, поразившись, как мне показалось тогда, глубине собственной мысли. «Надо поделиться с другом...»
Мне улыбнулись и налили. Я не глядя выпил. Оказалось, что мы пьём уже водку.
  • Как пошла?
  • Ой! — скривило меня.
  • На, горошком закуси.
  • Ой!..
  • Это он прикалывается, — сказал друг девице. — На самом деле пьёт он прилично. И, вероятно, чтобы доказать это, незамедлительно налил ещё.
Ближе к вечеру мы засобирались домой, так как упорно не могли насребсти больше ни рубля. Как-то естественным образом вышло, что официантка и её колготки (или как уж там!?) оказалась идущей вместе с нами. Друг упорно вытягивал из её рук объёмный пакет, говоря, что мы «джентельмены или мужики в конце концов, и сами поносим!». Пакет успешно порвался и мы сосредоточенно собирали бутылки и закуски, во время чего я глубокомысленно размышлял над происхождением и различными смысловыми вариантами слова «поносим».
«Кто я, что я!?» — спрашивал Серёжа Есенин из чьего-то двора. «Где я?» — Спрашивал я сам себя. «Где мы поносим этот несчастный пакет? Где поносим!?» И сам себе отвечал: «Да везде!»
— Вон, вон там! — девица указывала на сточную канаву.
Что мы собственно делаем? Ах, да, собираем бутылки!
Друг извлёк из канавы бутылку, вскоре мы опять оказались у него во дворе под плакучей берёзой и ещё помнятся неструганные доски маленького неказистого метр на метр строения, где и «зелёное горошком», и сок «Сонька-вонька» и просто... картофельное пюре... Фу, мы ж его не брали...
Выходя из культового заведения я чувствовал всеобъемлющую любовь и ещё возвышенное чувство тоски по дому. По родине. И как я её люблю — свою родину. Если бы я мог ещё мыслить, то наверняка задумался бы, собственно, чем и как именно. (Во-первых, как именно я люблю родину; во-вторых, чем собственно я тогда мыслил — запоздалая догадка о чём я) Перед мысленным взором всплыл плакат на здании местной администрации. Потом фотографии работающих на уборке территории горожан. Площадь любви... Что-то ещё... Ах, да! Рыбачить мы не пойдём.
Потом в мозг врезались колготки голоса... Тьфу, голос девицы-официантки, обретшей ныне статус нашей собутыльницы:
  • Ну пошли!
  • Да мы там уже были! — раздался в ответ голос друга.
Она звала опять в кабак. Продолжить. Она же позже нашего начала.
— Мы там уже были! — для убедительности громче повторил друг.
«Да. Мы там уже были» — мысленно согласился я, по инерции продолжив: «И ещё будем... наверное...» И, как рассказывал потом друг, переместился ближе к земному. Т.е. к этой самой необъятной, но теперь обнятой мною землице-страннице. (Хватит о высоком) Меня бережно подняли и перенесли на раскладушку под навес веранды.
  • Он что-то бормочет, — заметила официантка. Протестует.Кажись, с землёю обниматься желает.
  • Да ладно, пусть спит.
«...Земля... Небо... Зарница... Мы там были... И хватит об этом там!»
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента