Блог ведет Инна Молчанова

25 октября в 06:51
На хуторе ее ждали…

Нет, не то, чтоб расстроились, но что ее не привезли, огорчило односельчан: все-таки, полвека человек здесь прожил. Да и родня друг другу: даже фамилия -- одна на всех. 

Хутор в 26 дворов, находящийся в трех километрах от центрального села, испокон звали «выселками». А выселили-то когда-то сюда лишь одну кулацкую семью. Да оказалось, что семьи той с третьекиселевскими родственными связями в аккурат хватило аж на целое поселение, которому и название дали по имени ближней речушки. Вот так и лег он под сопкой, открываясь с распаханного недалече подгорка своими резными ставенками, да сиреневыми палисадниками. Как встанет солнышко – так и зальет его рАдным светом, так и пускаются лесные пичуги искать прокорм на подворьях. А уж сороки-то! Сороки пышногрудые и важные – те и вовсе хозяйвов не боятся, павлинами по дворам гуляючи… 

Славный хуторок. Добрый. Опять же-таки – к лесу близкий. И папоротники там по ранневесению, и ягодники в привольный год славные, щедрые. А, уж, грибов-то и вовсе тайге не жалко. Не ленись, да наклонись. Так с тайги-огорода, да стайки со скотником, да с отвоеванного у леса пахотного участка под картоху – и живи себе привольно, да сытно. 

Народец здесь по советским временам был еще кой-куда: все-таки и фермы мычали, и трактора рычали. В совхозе и колхозе трудились все, не тунеядствовали. Но с приходом перестройки сменилось, да и сам хутор постарел – и домами, и людишками. Молодняк весь -- кто в город утек, а кто – в соседнее село. А старики да пожилые, что здесь остались – кто на пенсию, кто на инвалидские  выплаты. 

До некоторого времени славился хуторок двумя «большими людьми» -- дедом Саввой, моряком и чернофлотцем, самым что ни на есть ветераном Великой Отечественной и дедом Петей, которого хутор не любил, побаивался и уважал не очень. Ибо, во-первых, был дед Петя бывшим военнопленным, а, во-вторых – дюже, уж, жадным и скупердющим. Работал он, пока мог, в совхозе на молоковозке. Кажин день та молоковозка, затарившись, с фермы непременно заезжала к нему во двор, где усердная дедапетина жена (баба Аня) собирала в бидоны сливки и уже спустя полчаса грузилась в рейсовый автобус – поспеть к утреннему рынку. В общем, подворовывая у совхоза, жили дед Петя и баба Аня припеваючи. Вырастили трех детей и благополучно спровадили их в город от «вечной каторги», где те выстроили себе двухэтажные хоромы с материной, да отцовской помощи и сами нарожали деток. Так что семейство только по прямой родне уже было многочисленное и дружное. Но наследовало от отца и прижимистость, которая сопутствовала их семейным благополучиям.

Сама же баба Аня была женщиной незлобивой и жалостливой. Скрываясь от мужа, нередко помогала троюродным племяшам – давала почуток на выпивку, до которой те были сгожи, и зело. Те займы, как правило, не возвращали, да баба Аня и не требовала – лишь бы не «хулюганили», да не волокли по ночам со двора. Правда, и своровать-то у стариков было трудновато: несмотря на свой концлагерный опыт, дед Петро дюже охоч был до колючей проволоки. Любил ее, прям, будто она талисманом его была. Потому, когда сталась оказия, наволок он этого добра целыми катушками, да заставил сынов обмотать не только заборы по периметру подворья, но и полу-гектарный отрез земли под картоху. Нередко в колючки попадали соседские скотинки – то бараны зацепятся, то коровка брюхом подденется. Высказывали хуторяне деду по-родственному, да по-соседски, но он и слушать никого хотел – спал вполглаза, сторожа нажитое. Пьянчужки-племяши за это все равно проникали в дедов двор и порой умыкали по мешку, а то и два запасенного стариком комбикорма. А заради смеха, того же дня в полцены этот комбикорм деду и продавали. Баба Аня все это знала, но на людей деду не жалилась. Дружила она с людьми. А они – с нею. И всем было мирно и хорошо. 

Особенно же близкими были у бабы Ани отношения с соседкою напротив. Хоть и была та как сорока: во все дворы, во все углы-дырки лезла, доносы на всех строчила и урядника подговаривала, но хоть чуть-чуть, да хозяйствовала, держа корову и садя огород. В отличие от многих других, которым за похмельем уже не до подворья было. Да и греться к ней по зиме бегала баба Аня. Дом-то у них  был полной чашей, да дед и внутри их семьи жлобствовал. Выделит, бывало, ей охапку дров на день – как хочешь, так и топись. А за окном – под пятьдесят. Вороны на лету замерзают. Она к деду – давай подбросим, мол, а тот – ни в какую: «Так все спалить можно. Холодно – в валенках ходи, да душегрейку поддень!». Вот и сбегала баба Аня к подружке напротив – у печки погреться.

В ту зиму они особенно хворали. Дед плох совсем стал опосля того, как его воротиной на ветру шибануло, да и сама Анна уже с трудом хозяйство вытаскивала – давление да желчный мучили. Дети наезжали-наезжали по очереди каждый день из города, да и приняли решение забрать стариков в город. А дом продать.

Подшаманили домишко, подлатали, залепухи дармовой краской понатыкали… да и сбагрили «бестолковым горожанам» за пол-лимона.

-- Ой, продешевили! – недовольствовал дед. – Ой, задарма усадьбу отдали…

-- Да, будет тебе, Петя, – увещевала его бабка. – Зато с детьми. Зато по паркам гулять начнем.

Что и говорить, началась у стариков другая, городская жизнь. И, хоть и не оторванными они стали от земли – все ж таки, коттеджи у детей. Да работы там земельно-скотинной нет, отопление само в дом бежит, как и вода. Ни огонька тебе живого, ни петуха спозаранку. Загрустили они дюже. По госпиталям пошли. Но раз в год дети их на хутор все же привозили. И было это по Дням Победы…

Никто уже и не помнил, как концлагеревец дед Петя стал ветераном. Не так много их (ветеранов) оставалось, а на хуторе и вовсе один – тот самый дед Савва. Потому как-то спонтанно «переквалифицировали» сельские власти деда Петю из узника в ветерана. Под сурдинку какую-то и «Оку» ему выписали (а деду Савве и не досталось!), и тракторишко по льготной цене, и на каждый праздник – подарки от сельсовета. 

Деда Савву, конечно, тоже не забывали, но почестей ему было немного – приезжий он, "не наш", как говаривали, всего-то лет двадцать, как на селе. Но к обоим детвору на 9 мая и загоняли: огороды-дворы чистить. Да дисциплинированно кажин год электрочайники дарили. А, когда не стало Саввы, дед Петро вообще первым ветераном стал, да еще и самым старым. К 90 годам, когда уже в городе жил, выбили дети ему и ветеранскую квартиру, да тут же и продали, купив любимому внуку «крутую тачку», на тонированном стекле которой бравурно значилось: «Спасибо деду за Победу!». Потому, узрев в себе великого спасителя человечества, загордился дед Петя. Ни одного праздника не пропускал. Сидел в первых рядах в сельском клубе и с почестями получал из года в год свои чайники. И дети им гордились. И сельсовет. При нем же была и баба Аня. 

В год предпоследний перед 70-летием Победы, дед Петя расщедрился: позволил и Анне одну из юбилейных медалек на пиджак нацепить. По такому случаю подарили им в сельсовете аж два чайника…

Дорога в сельский клуб, где каждый год проходили чествования, лежала через их родной хутор. Потому на обратном пути дети всегда завозили стариков – на дом посмотреть, да с соседями поздоровкаться. С каждым таким приездом дед Петя становился все смурней: домик их те самые горожане полюбили, поднастроили, поподкрасили, новый палисадник справили, да баню с парилкой поставили.

-- А я-то всю жизнь вот здесь мылась, – говаривала баба Аня, показывая на курятник. Именно его пустили под птицу новый хозяйва. – Бывалочи, дед согнуться не может, так на карачках вползал, – делилась своими нелегкими воспоминаниями старушка.

Дед и вправду, все, что ни строил – на всем экономил. Баня была высотой в полтора метра -- брус, чтоб, значит, сберечь, да и натопить быстрее. Потому мылись они как в собачьей будке. А стайка настолько низкая да приземистая была, что чистить в ней только баба Аня и могла. Дед – орясина за два метра -- туда просто не входил. Да, и не очень хотел, полагая, что, коль жена на работе не работает, то пусть в хозяйстве на свой кусок зарабатывает.

-- Сколько раз говорил: подлатайте дом, дороже будет, – всякий раз ворчал дед Петя и сердито отворачивался от бывшей усадьбы.

Баба Аня же, напротив, напрашивалась к новым хозяевам в гости, все ходила, щупала, да нахваливала:

-- Ой, как ты убираться умеешь! А я так никогда и не умела, -- радовалась она тому, что в доме поселились хорошие люди. Что любят они этот ее дом и ухаживают за ним и за землей, которую всю она пропустила сквозь свои мозолистые руки.

Только раз приехали старики не по «графику». Сталось это в мерзлый февральский день, когда хоронили бабы Анину родную сестру, живущую за два дома по улице. Всю жизнь сестры друг с другом не общались, но никто не знал, какая меж них кошка пробежала. Вот и приехав на похороны, баба Аня лишь к хозяевам своего бывшего дома наведалась:

-- Говорят, только голова у Валентины цела? – поинтересовалась она. 

-- Да. Все остальное раздавлено. Как шла она по обочине из соседей, выпивши была, да так и упала на дорогу. А сын впереди шел – не обернулся. КамАЗом и переехало ее насмерть.

-- Угу, – уставившись в чашку с чаем, только и промолвила баба Аня.

Каждую весну брала баба Аня с собой в поездку к родным местам холщовый мешочек. После церемонии в клубе просила у хозяев своего бывшего дома разрешения и набирала в торбочку землицы. 

-- Посыплю дочери на цветник, – объясняла она, прижимая мешочек к сердцу. -- Все родным пахнуть будет.

Наступил очередной май. Приехали в гости к хуторянам и старики. В дальнем углу поля пошла набирать земли и баба Аня. То ли голова у нее закружилась, то ли глаза подвели, но споткнулась она обо что-то, да и напоролась с размаху на фрагмент оставшейся еще от деда колючей проволоки. Пробила большой палец на ноге. 

Все лето маялась старушка – не хотело у нее заживать. Да и детям не сразу  пожалилась. А, когда хватились – оказалось поздно. Пошла гангрена. А за ней – операции и операции…

Теплым паром шла от земли жизнь. Миражила на взгорках, обнимала вездесущих сорок, отогревала после ночных заморозков заиндевевшие травы. Желтым парадом стояли на сопке березовые вдовицы, цепляя плывущие мимо взбитые облака. Уже отчалил журавлиный клин, и с леса потянулись поближе к жилью сорочьи торги. Старая цепная собака сторожко прислушалась к хрустящей тишине и тонко тявкнула, словно зовя кого-то из небесной сини…

Не заехали они на хутор в этот раз. Не налили односельчанам по стопочке. Дед не захотел.

-- Нечего зря бензин тратить, – сказал он сыну и твердо сжал губы. 

Обратная дорога казалась вдвое длиннее. Там, на деревенском кладбище, в окружении многочисленной родни осталась их мать – в миру баба Аня. Очень просила увезти ее из города «потом». Даже умирая, что-то шепнула, похожее на название хутора…

Дед Петя прощался с женой скупо. Нагнулся, поддерживаемый внуками, холодно чмокнул жену в лоб и трясущимися руками снял с лацкана ее старенького пиджака свою юбилейную медальку.

-- Так пускай идет, – выпрямившись, пояснил он окружающим. – Не ее это. Может, еще пригодится.

В глазах заплаканной дочери блеснул гневный огонек. Она еще три дня назад чуть не нагрубила отцу, когда тот отобрал у матери тарелку с пшенной кашей. Отобрал, отодвинул, и стал есть с ней из одной. Своей.

-- Да что ж Вы, папа?! – вскричала, было, дочь. – Что ж Вы у нее изо рта вынимаете?!

-- Нам и этого вдвоем хватит! – оборвал он. – Вам бы все тратить.

...Старая цепная псина снова повела носом и замерла. Перед ее собачьим взглядом пронеслась вся нелегкая жизнь: и бил ее дед, и горячей водой на морозе обливал, когда лаяла не по делу, и будку никогда не чинил – текла она вся, да мокла… А, уж кормили ее… -- соседскому кобелю не пожелаешь! Замочат муку в воде, да и нальют в таз. Иногда еще свинского бросят, да кость по праздникам…

Так думала она, вспоминая, как, несмотря ни на что, все же любила своих прежних хозяев. Как лизала им руки и заискивающе махала хвостом. Как потом скучала, хоть и стали кормить ее по-царски эти новые люди.

И она заскулила, посылая в осень свою, только ей ведомую, собачью печаль… 
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
 
Новое