Блог ведет Михаил Бурляш

Михаил Бурляш Михаил
Бурляш

Тайна смерти Веры Холодной

16 февраля в 08:03
Маленькой Верочке снится один и тот же сон. То ли утренний, то ли вечерний сумрак, сани мчатся по заснеженной улице вдоль горящих керосиновых фонарей, в санях сидит она и кто-то ещё. Лошадь вдруг оступается и резко сдает в сторону, сани переворачиваются, и Верочка со всего размаха падает в сугроб, лицом в холодный снег, чувствуя, как её тащит по ледяной крупе тротуара. Потом холод сменяется жаром – она лежит в горячей постели, обливаясь потом, и мечется под тонким пледом в кружевном пододеяльнике. «Жарко, жарко», - стонет и ворочается Верочка во сне. Сон тягучий как густой сироп и всё никак не кончается.
Мама открывает форточку, в комнату тихонько заползает прохлада московской летней ночи и Верочка успокаивается. Ей снится, что жар спадает – внутри неё идет какая-то невидимая борьба, и жизнь потихоньку начинает побеждать. И тут в комнату, где она лежит, будто бы вносят шикарные белые лилии, потрясающе красивые воздушные цветы. От лилий идёт сладковатый аромат, заполняющий собой всю комнату, вытесняющий воздух, несущий смерть. Лилии отравлены, они здесь, чтобы убить её, понимает Верочка.
«Унесите цветы! Унесите цветы!» - кричит Верочка и просыпается в холодном поту.
Сон повторяется не каждую ночь, но слишком часто, чтобы отмахнуться от него как от нелепой ночной небылицы. События всегда следуют именно в таком порядке – холод снежного сугроба, жар больной постели и удушающий сладкий аромат лилий. Мать волнуется и прижимает к себе просыпающуюся Верочку, каждый раз чувствуя, как бешено колотится её маленькое сердечко.
В десятый день рождения мать повезла Веру с сестрами и няней в Нескучный сад. Гуляя по аллеям парка, девочки любовались клумбами и живыми скульптурами. Младшие девочки пищали от восторга, завидев шарманщика или продавца сладостей. Вера была в хорошем настроении, смеялась и дурачилась вместе с сёстрами. В какой-то момент они присели отдохнуть на лавку. Мать подозвала проходившего мимо торговца лимонадом и тянучками, и семейство устроило сладкий пикник. Увлеченная детьми, мать не сразу заметила странного господина, наблюдавшего за ними со стороны.
Прилично одетый седой старик в котелке и пенсне стоял напротив лавки и задумчиво разглядывал девочек. Мать метнула в него сердитый взгляд – не пристало незнакомцам так беспардонно глазеть на малышек. Почувствовав, что его обнаружили, незнакомец приподнял шляпу, слегка кивнул и сказал: - Простите моё навязчивое внимание, мадам, но у вас настолько необычные дети, что я не мог пройти мимо. Если позволите, я бы хотел посмотреть их ладони.
Женщина в негодовании вскочила со скамейки. «Был бы жив муж, сумасшедшие не смели бы со мной заговаривать», - с горечью пронеслось у неё в голове. Вслух же она сказала: - Как Вы смеете предлагать мне такое! Подите прочь, мы не нуждаемся в Вашем внимании. Девочки, пойдемте, - она стала собирать девчонок, не желая дольше оставаться в этом месте.
Вера вдруг посерьёзнела и сказала: - Мама, позволь мне. Пусть господин посмотрит мою руку, мне хочется знать.
И не дожидаясь ответа матери, протянула руку незнакомцу. Тот взял детскую ладошку в свою руку так бережно, как будто она была из хрусталя. Несколько секунд старик всматривался в ладонь девочки, пару раз переводя взгляд на её лицо. Сестры и мать с няней затихли, ожидая развязки.
Старик, наконец, отпустил руку Веры и сказал задумчиво:
- У тебя будет необыкновенная жизнь, малышка. Тебя будет видеть и любить вся Россия, даже тогда, когда тебя не будет на земле. Но когда тебе исполнится двадцать пять…
Он вдруг нахмурился и замолчал.
- Что? Что будет, когда мне исполнится двадцать пять? - у Веры сжалось сердце, как будто кто-то схватил его ледяной рукой. Но в эту секунду ей больше всего хотелось узнать, что собирался сказать странный господин в пенсне.
Он помедлил, но всё же ответил.
- Если ты сможешь пережить этот возраст, то будешь жить очень долго. Очень. Если сможешь… Извините, мадам.
Старик поклонился и быстрым шагом заковылял прочь. Мать перекрестила Веру и засобиралась домой.
С того дня кошмары девочке больше не снились.
*****
holodnaya.jpg
Когда Вере исполнилось 15, она увидела на сцене великую Комиссаржевскую и заболела театром. Зал следил за актрисой, затаив дыхание, а девушка так и вовсе как будто не дышала, не в силах оторвать глаз от изящной женской фигуры на сцене.
Дома взбудораженная спектаклем Вера никак не могла успокоиться, пересказывала матери и бабушке пьесу и изображала игру актеров. Изображала так, что обе женщины заворожено слушали, боясь пропустить малейшую интонацию. Ночью у неё вдруг резко подскочила температура, Вера проснулась и долго не могла уснуть, в каком-то полубреду повторяя реплики из спектакля, особенно запавшие ей в память. Утром мать вызвала семейного врача. Осмотрев Веру тот не нашел ничего пугающего, но счел необходимым пояснить взволнованным дамам: «Ваша девочка чересчур впечатлительна, а её организм слишком чуток к фантазиям. Ей нельзя слишком много читать и мечтать… А уж с театром будьте особенно осторожны!»
*****
В 1914 году Вера сыграла свою первую эпизодическую роль, а год спустя уже снималась в главных ролях. Кинематографические карьеры в немом кино делались быстро, но взлет Веры был стремительным даже по тогдашним меркам. Её имя будоражило зрителей, армия поклонников росла, и одним из них стал худосочный юноша с изысканной фамилией Вертинский, который привёз ей привет с фронта от мужа, да так и застрял в близком круге обожателей.
Вера поразила Вертинского не сколько своей «демонической красотой», сколько какой-то тревожной недосказанностью во взгляде огромных серых глаз. Он посвятил ей несколько песен, пара которых сделала ему имя. «Креольчика», например, сразу подхватили в московских салонах. (А шестьдесят лет спустя посвященные ей строки «Вы, кажется, потом любили португальца, А может быть с малайцем Вы ушли…» спел в уже не немом кино Высоцкий-Жеглов…)
Вере было приятно внимание Александра, и она с радостью принимала его дружбу, которую лишь однажды омрачил странный случай. Как-то Вертинский с приятелем ввалились к ней вечером. У Александра возбужденно горели глаза и прямо с порога он заявил: «Вера! Я написал новую песню… С посвящением Вам». Предвкушая приятный сюрприз, Вера усадила приятеля за рояль, а сама села на кушетку. Вертинский встал в центре комнаты, уставился в потолок и запел в свойственной ему тоскливой манере. По мере того как он пел, сердце Веры сжималось от ужаса.
«…Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо нам,
Никого теперь не жаль...»
Казалось, что странная песня заполонила собой всё пространство квартиры, вытеснив из неё воздух. Вера почувствовала, что задыхается, ей мерещился запах ладана и воска. Едва дождавшись, пока закончится музыка, она вскочила с кушетки и воскликнула:
- Это же песня про мёртвую!.. Вы что же, хотите, чтобы я лежала в гробу? Какой ужас, Александр! Я ведь живая! Уберите Ваше посвящение, немедленно!...
- Конечно-конечно, Вера…

Вертинский сник. Он был так окрылён своей новой песней, так спешил показать Ей стихи, что ему и в голову не пришло, что песня может произвести на неё такое впечатление. Разговор не клеился, вечер был испорчен. Они с приятелем побыли ещё чуть-чуть и откланялись. Вера разволновалась. В голове проносись картины похорон, она видела себя лежащей в гробу среди белых кружев и цветов. Стало жарко. Она поднесла руки к щекам – они пылали. «Температура поднялась», поняла Вера. Открыв окна нараспашку, она почувствовала облегчение. Холодный московский воздух смахнул с её лба тяжёлые картины и развеял их над Бассманной улицей.
Конечно же, они скоро помирились и всего несколько дней спустя зажигательно отплясывали танго в клубе «Алатр», каждым своим па срывая восхищенные аплодисменты публики...
*****
…Самым популярным фильмом 1917 года стал фильм «У камина». Главную роль играла Вера – она уже была королевой экрана, блистательной и загадочной Верой Холодной, законодательницей мод и киношной «женщиной-вамп». С этого фильма началась нескончаемая череда сюжетов, в которых героиня Веры трагически умирала.
Кинопроизводство в революционном году работало как хороший конвейер – один фильм снимали за каких то две-три недели! Сниматься приходилось почти круглосуточно. Три главных московских конкурента вели съемки без остановки, засылая друг к другу шпионов и переманивая артистов; выигрывал тот, кто успевал выпустить премьеру на несколько дней раньше. Харитонов – владелец студии, где снималась Вера – установил жёсткий график работы: съемка шла с девяти утра до поздней ночи. А если кто-то из актёров опаздывал – с его гонорара снимали значительную сумму. Надо было ковать железо, а не манежничать.
Зима выдалась снежная. Вера жила недалеко от Лесной, где был съемочный павильон, и обычно ходила пешком, однако дворники не успевали чистить тротуары и её партнёр Максимов предложил ей добираться до студии на извозчике, поделив затраты на двоих. Каждое утро он заезжал за Верой, и они вместе мчались по заснеженной Москве, успевая по дороге проснуться и обменяться новостями и свежими салонными сплетнями.
Однажды утром Максимов заехал за ней почти на двадцать минут позже обычного -  ночью был сильный снегопад и Москву порядком замело. Снег продолжал идти и утром. Подсадив Веру в сани, Максимов вскочил следом, крикнул извозчику «гони!» и они помчались сквозь сумеречный туман снежных хлопьев. Где-то на улице Палеха им попался встречный экипаж, извозчик которого не рассчитал дистанцию и чуть не задел их сани. Всё случилось за считанные секунды – кучер резко натянул вожжи, лошади подали в сторону, сани зацепились за трамвайные рельсы и перевернулись на полном ходу!
…Кони тащили перевернутые сани целый квартал, пока повиснувший на вожжах извозчик смог их остановить. Встав на ноги, он вместе с набежавшими прохожими  перевернул сани и вытащил из-под них Веру и Максимова, в шоковом состоянии, с набившимся в волосы снегом, промокших насквозь. Испуганный вусмерть, мужичок довёз их до студии, не взяв ни гроша. Они, конечно же, опоздали, но увидев их в таком плачевном виде, Харитонов не посмел выставить штраф. «Верочка, вы же насквозь промокли!», воскликнул он и послал за коньяком. Отменить съемки ему в голову не пришло. Почти весь день Вера провела в мокром платье и к вечеру у неё поднялась температура, щёки пылали, в голове стучало.
Упав вечером в изнеможении в постель, она с ужасом вспомнила свой детский кошмар про перевёрнутые сани, и сердце её сжалось от ужасного предчувствия. Однако на утро жар спал, призрак смерти отступил, и она выкинула из головы тревожные мысли.
*****
Весной 1918 года Вера с киноэкспедицией поехала в Одессу, взяв с собой сестру Соню, маму и пятилетнюю дочь Женю. Революция и гражданская война терзали страну, власть в Одессе то и дело менялась, но маховик кинопроизводства не останавливался ни на миг. Публика толпами валила «на Холодную», и Харитонов спешил «снять сливки» с народного интереса к новому искусству.
Были запланированы съемки восемнадцати фильмов, из которых до нового года удалось снять половину. Отснятые фильмы тут же выпускали в прокат. Когда на Дерибасовской выстраивались огромные очереди, все знали – «дают новую фильму с Холодной». Самое большое скопление народа было отмечено на премьере «Последнего танго», в котором героиня Веры – танцовщица Кло – трагически погибала, заколотая кинжалом бывшего возлюбленного.
Одесса пестрела афишами с лицом Веры, на фоне которых в городе вершилась история – красные убивали белых, белые расстреливали красных, французы ловили подпольщиков, бандиты нагло грабили всех подряд – это было время, когда в городе заправлял делами знаменитый Мишка Япончик. Власть менялась непредсказуемо, на улицах ежедневно творились бесчинства, в головах и душах людей царил бардак. Неизменным оставалось только одно – интерес публики к «великому немому».
К зиме сняли девять фильмов. Новый 1919 год Вера с семьёй загадала отпраздновать в  Москве, но не случилось. В ноябре её настигла сильная ангина, а пока она болела, дороги в Москву закрыли из-за эпидемии гриппа, накрывшей осенью пол-Европы и к зиме докатившейся до Одессы. На улицы стало опасно выходить не столько из-за наглости подельников Япончика, которых новой власти удалось немного прижать, сколько из-за «испанки», которая свирепствовала на одесских улицах почище бандитов.
Рождество и новый год отмечали всей кипоэкспедицией в «Бристоле». Увы, даже статус самой приличной гостиницы Одессы не спасал постояльцев от холода. В номерах было студёно, дров и угля в городе было не достать.
Вере не помогало даже её любимое меховое манто, муфты и вязаные накидки, она постоянно мерзла, рискуя подхватить простуду. В ателье на Французском бульваре, где снимали павильонные сцены, было зябко. Харитонов всеми правдами и неправдами ухитрялся-таки добывать уголь, но расходовал его весьма экономно, стараясь растянуть подольше.
В перерывах между съемками Вера пыталась вести светскую жизнь; вокруг неё крутился весь одесский «la lumière suprême» - от военного губернатора до французских и белых офицеров. Публика приписывала ей романы то с одним, то с другим, не веря, что у Веры нет на них ни времени, ни желания. Она искренне любила мужа и дочерей, выплескивая «излишки» чувственности на камеру и не нуждаясь в роковых страстях за пределами киноателье. Вера успевала разве что флиртовать, да и то неосознанно, вынуждаемая своим роковым экранным амплуа, атрибуты которого помимо её воли переносились в повседневную жизнь.
Восьмого февраля её позвали выступить на благотворительном концерте в театре литературно-артистического общества. В стылом помещении было невероятно холодно, зрители сидели в шубах и рукавицах, над залом стояло облачко пара от дыхания публики. Ещё до начала представления Веру начал бить озноб. Она чувствовала, что заболевает, но отказываться от выступления было не комильфо.
Скинув за кулисами длинную в пол шубу, Вера выпорхнула на сцену в вечернем платье с глубоким декольте, в невероятно замысловатой шляпке, тонких чулках-паутинках, на изящных каблучках. Публика ахнула от восхищения.
- Уважаемая публика, дорогие мои одесситы… Спасибо Вам, что пришли сегодня. Труд театральных ходожников не всегда заметен, но, тем не менее, то волшебство, которое окружает нас в театре, которое  переносит нас в другой мир, заставляя забыть о том, кто мы – это в огромной мере их заслуга…, - начала своё выступление Вера.
Она провела на сцене не больше пятнадцати минут, но и этого оказалось достаточно, чтобы промёрзнуть насквозь. Едва она ступила за кулисы, её друг и партнёр по кино Чардынин накинул на неё тёплую шубку, которую он всё выступление прижимал к себе, согревая своим телом. Она благодарно улыбнулась и пошла переодеваться в кабинет, который ей выделили под гримёрку.
В кабинете было чуть теплее, чем на сцене, но Вера этого не заметила. Её внимание приковал букет белых лилий, стоявший на тумбе зеркального трельяжа. Она смотрела на лилии и видела своё бледное отражение в зеркале. «Странно, что лилии не погибли от холода», - подумала она отстранённо и подошла к зеркалу. Волна приторного цветочного запаха ударила ей в нос, воскресив в памяти детские кошмары. Вера выбежала в коридор и закричала «Кто-нибудь! Уберите цветы!» На шум сбежались артисты, кто-то вынес букет, но Вера уже была вся во власти своего разыгравшегося воображения. Она всё никак не могла согреться и дрожала всем телом. По дороге в «Бристоль» ей чудилось, что эта дрожь передалась саням и их качает сильнее обычного.
В номере Вера, не раздеваясь, упала в постель и провалилась в забытьё. Женя и Соня с  матерью были на съемной квартире, и некому было её утешить, поухаживать, позаботится, а звать горничную или кого-то из коллег ей не хотелось. За окном стоял лёгкий гул человеческих голосов – несмотря на стужу и риск подхватить заразу у гостиницы с утра до поздней ночи толпились поклонники, в надежде увидеть её хотя бы издали.
Какое-то время Вера лежала на постели в полузыбытьи, не понимая, спит она или нет. Из гула голосов отделялись мужские голоса и шептали ей в ухо: «Если ты сможешь пережить этот возраст, то будешь жить очень долго, очень…», «Ваша девочка чересчур впечатлительна», «Верочка, вы же насквозь промокли», «Ваши пальцы пахнут ладаном…», «Тебя будет видеть вся Россия, даже когда тебя не будет»… Скоро она уснула.
Утром зашел проведать Чардынин, и, ужаснувшись её внешнему виду, позвал доктора. Тот обнаружил у Веры тяжёлый грипп и распорядился срочно перевезти её к семье – там было тепло. 
Мать хлопотала вокруг неё, сестра плакала, и только дочка не понимала, почему мама целый день лежит в постели. Следующим утром ей стало хуже. Чардынин привёз двух каких-то профессоров, которые, осмотрев Веру, констатировали, что это «испанка» и если через три-четыре дня в болезни не наступит перелом, то можно ожидать самого худшего.
- Что это за «самое худшее»? – допытывалась тринадцатилетняя Соня, и, не получая ответа, снова начинала плакать.
Каждые три часа мать протирала тело Веры камфорным спиртом. Из лекарств был только аспирин и какие-то жёлтые порошки. Вера терпеливо глотала их, стараясь думать о болезни как об обычной простуде, но у неё не получалось – она всё врем сбивалась на мысли о злополучном букете и ей становилось всё хуже.
«Узнай, кто принёс мне те цветы», - попросила она Чардынина и тот напряг все свои связи, чтобы установить, кто мог проникнуть в гримёрку Веры во время её выступления. К импровизированному расследованию подключился даже военный комендант Одессы, но всё было напрасно. Почти все, кто был в тот вечер в театре, смотрели Верино выступление – артисты из кулис, зрители из зала. Даже швейцар и гардеробщик стояли за дверями зала и в щёлочку разглядывали великую Веру Холодную… Никто ничего не видел.
Перед домом, где семейство стояло на квартире, почти круглосуточно толпилась молодежь. Одесса передавала из уст в уста сводки о малейших переменах в её здоровье. «Задыхается, жар не спадает» - говорили друг другу удрученные поклонники и скорбно хмурили брови.
На пятый день болезни ей стало чуть легче. Как ей хотелось жить! Вера поднялась и несколько минут разглядывала своё отражение в зеркале. «Я похожа на свою тень», подумала, наконец, и подошла к окну. У дома стояло человек сорок, переминаясь с ноги на ногу, обмениваясь короткими репликами, которые тут же превращались в пар. «Неужели я останусь тут навсегда?» - вдруг подумалось с отчаянием. В голову лезли картины пышных похорон – как тогда, когда Вертинский пел ей «Ваши пальцы пахнут ладаном». Только в этот раз открывать окно было нельзя – надо было беречь тепло. Горло сдавливало, в груди жгло как раскаленным железом. Вера вернулась в постель, не в силах противостоять болезни и навязчивым мыслям о ядовитых лилиях. «Мама, меня отравили», еле слышно прошептала она матери. На следующий день её стало хуже. Два дня она была в забытьи; бредила, металась в жаре и скидывала с себя одеяла.
К вечеру 16 февраля она пришла в себя. В доме было тихо, только слышно было, как маленькая Женя играет в другой комнате с куклой, да на улице гудят зеваки. У кровати сидела мать.
- Мама, позови Женю, - сказала Вера.
Девочка прибежала вместе с куклой.
- Твоя мама умирает, а ты играешь? – укоризненно сказала дочери Вера.
Девочка притихла и посерьёзнела. Мама умирает? Но может быть это только понарошку, как в этих её фильмах?
В это время Чардынин на всех парах мчался к Вере. Коменданту удалось установить, кто принёс в гримёрку злополучный букет, и Чардынинн спешил сообщить Вере, что никакого яда в лилиях не было. Цветы принёс один из театральных художников – именно художникам, собственно и посвящался концерт – давнишний поклонник Веры. Лично в руки букет он отдавать постеснялся, занес в гримерку, пока все были увлечены её выступлением. Когда потом начались поиски таинственного дарителя, он побоялся признаваться, не понимая причин шумихи, но узнав, что Вера тяжело больна, пришел к коменданту и во всём сознался. Букет он взял у цветочника Кожухова, заказал ещё за неделю и цветочник это подтвердил. Ни о каком яде не было и речи.
Чардынин спешил успокоить Веру, которую букет подкосил сильнее, чем болезнь. Он резво поднялся на второй этаж дома Папудова, и хотел уже было звонить в дверь, но обнаружил, что она открыта. Войдя внутрь, он столкнулся с Соней, и только открыл рот, чтобы заговорить, как Соня сказала без всякого выражения: «Вера только что умерла»...
Три дня спустя у кинотеатра на Дерибасовской снова стояла бесконечная очередь – публика жаждала увидеть очередной фильм с Верой в главной роли – кинохронику «Похороны Веры Холодной».
P.S.
Когда Вере было лет шесть-семь, в гости к семейству изредка заходила молодая актриса Елена Ляшковская, дальняя родственница её матери. Женщины были дружны, но отец Веры почему-то не любил Елену и был против её визитов. Мать же скучала без общения с подругой и иногда тайно её принимала. Отцу удалось-таки отвадить подругу жены; возобновить дружбу женщины смогли, только когда отца Веры не стало. Однажды девочка стала невольной свидетельницей странного разговора родителей.
- Опять твоя «Елена прекрасная» приходила?! – возмущался отец.
- С чего ты взял? – уходила от ответа мать.
- Я чувствую запах её духов! Только абсолютно напыщенная и самовлюбленная курица может выливать на себя такое количество сладкого яда. Ты же знаешь, я не переношу ни её, ни этот липучий запах лилий. Я от него просто задыхаюсь, как и от её лицемерия! Мне душно здесь, среди этих светских сплетен, среди этих салонных кумушек, среди этих напыщенных столичных штучек. Мне душно от этого запаха лилий!
Отец распахнул окно и в комнату ворвался суетливый шум вечерней Москвы – крики извозчиков, гул разговоров, отдаленный церковный набат, звон трамваев, лай собак.
Вера мало что поняла из разговора, но интонации обычно сдержанного отца её сильно впечатлили. Услышь она этот разговор лет в двадцать, ей пришло бы в голову, что отец, возможно, не равнодушен к симпатичной родственнице, даже не отдавая себе в этом отчета. Но для шестилетней девочки его слова несли только боль и угрозу.
Несколько дней спустя ей впервые приснился кошмар про перевернутые сани. Про холод снежного сугроба, жар больной постели и удушающий сладкий аромат лилий.
Лилий, которые сыграли в её жизни роковую роль, но были ни в чем не виноваты.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал