Блог ведет Иван Плахов

Иван Плахов Иван
Плахов

ДНЕВНИК ГИТЛЕРЮНГЕ АНТИУТОПИЯ (4)

14 февраля в 22:01
-14-
Немецкая речь
«Громила старосты к нам идет. Зачем, интересно? Этот Очко стоя еще более похож на обезьяну. И руки держит перед собой полусогнутыми, как горилла. А, разнимает дерущихся, наконец-то! Одного отшвырнул к стене, а другого схватил за ногу и поднял в воздух, как лягушонка. Ну ничего себе, какая сила! Под удар ему попасть – костей не соберешь, кулаком голову может расплющить! Откинутый к стенке встал на четвереньки и побежал к дверям, прямо как шавка. Приятели старосты кидают в него чем попало со стола и улюлюкают. Кричат: «Петух гамбургский», «chuschkanzadrochennyj». Странные слова! Я таких не учил. Вообще эти русские столько неизвестных слов используют, что их трудно понимать. Так, первый убежал, проскользнул в дверь. Пойманного Очко тащит к старосте. Интересно, что сейчас будет?»
Русская речь
– Ну что, suchonok, бардак устроил, теперь за него отвечай! Очко, отпусти его. Bespredelshchikмалолетний! Твой koreschсвалил, а тебе zapadlo? Чего молчишь, малолетка? Farschmanulsjaперед фрицами, отвечай!
– Padlojбуду, не я начал, люди! Это Ванька, suka, всё из-за него! Зачем вы его вообще в круг взяли? Он же косячный, обиженный по жизни, полный pidor! Мне фриц шоколадку дал, а он гоп-стоп устроил. Его прессуйте, я не при делах. Он меня подставил, suka.
– Молчи, suka, в хате kipischподнял, получишь за это! Ничего, bespredelshchiki, не боитесь, даже при фрицах разборки устраиваете. Придется тебя опустить. Ты малолетка, а ведешь себя, как baklan. Придется тебе побыть «положительным».
– Семёныч! Чур, я первый! Уже две недели в бане не был, очень хочется…
– Кхе, blja, nah, это, молчи, Прокурор. Я че, разве сказал, как будет? Кхе, blja, че мы при фрицах разборки ведем? Ohueliвсе, что ли, nah. Тему закрыли, пока гостей не отпустили. Ты, это, chmoмелкое! Метнулся отсюда, nah, с тебя потом спросим. А ты, Прокурор, другого позови, и чтоб без базара. Всё, nah, продолжим принимать немцев. Это, значит, гражданин-начальник оберлейтенант, прошу прощения за случившееся zapadlo, больше не повторится. Видите, это, с каким govnomприходится работать, господин Цинобер? А с меня, кхе, спрашивают ваши из гестапо так, будто у меня здесь санаторий, а не поселуха. Русские же все тупые, только жрут и срут. На большее не годятся. Govnoу нас народ, полное govno.
– А ты разве не часть своего народа?
– Я-то? Да nahujaон мне нужен, этот народ! Разрешили бы мне всех расстрелять за германское гражданство и свободу, свалить отсюда чтобы, я бы лично шмалял их с утра до вечера, без перерыва на zhrachku, кхе, nah. Это вот как я вам, фашистам, предан.
– А твои товарищи?
– Bratva? Да мои люди за Рейх любому пасть порвут, кхе, nah! Что скажете, босяки?
– Однозначно, Семёныч!
– Urkiрулят, остальные – уроды. Фюрер – наше всё.
– Поддерживаю Адвоката. Всех козлов на фарш. А мы готовы для фюрера сверхурочно tselkiрвать, чтоб они как можно больше уродов вам рожали.
– Да ты когда, Фраер, пилотку последний раз видел? Всё по баням шныряешь и мальчиков штыришь!
– А ты мне, что, завидуешь, Семёнычевский припотел? Или ты у них за маму роль отрабатываешь, Прокурор?
– За метлой следи, а то без зубов оставлю!
– А ну, ша, blja, nah! Кончай baklanit’. Потом между собой перетрете, а сейчас завяли. Видите, господин оберлейтенант, мы за вас. Все мужики как один. У нас здесь правильный порядок, фашистский. Красных нет, мы их еще лет тридцать назад кончили.
 – Значит, у тебя здесь всё хорошо?
– Allesnormales, как говорится.
– А почему два дня назад у вас напали на казачий разъезд? Половину вырезали! Пять казаков погибли, двое ранены, а ваш околоточный пропал.
– Да это не у нас было, а рядом, в версте от села. Малолетки-bespredel’shchikiшалят, а у нас всё тихо. Это, bljaбуду, не мои. А околоточный запил, наверное. Он знамо запойный: полный mudak, когда nazrjotsja. Небось у какой-нибудь schalavyзалег, пока ему не полегчает.
– Учитель на вас жалуется. Говорит, обижаете его. Ты его не смей трогать, он нам подчиняется.
– Да nahujон нам нужен, pedrilaученый! Пусть ebjotмальчиков в бане, а не мне и вам мозги, атеист чертов. Его поп Гаврило проклял, а тот на него мне шкурку принес. Эй, Адвокат, дай-ка сюда бумагу, что шнырь ученый мне давеча всучил. Че с ней делать, кхе, nahblja, ума не приложу.
Немецкая речь
«Ого, этот человекоурод умеет читать? И про какую шкуру он говорит с егерем? неужели славяне вручают шкуру животного старосте, чтобы донести на другого? Ведь проще написать. У них здесь какие-то первобытные отношения. Наверное, так жили в каменном веке до изобретения письменности. Хотя нет: ему в руки дают обычный лист бумаги. Наверное, так же выглядела бы обезьяна, если ей в лапы сунули письмо: смотрит в него и ничего не понимает, только брови хмурит и головой трясет».
Русская речь
 – Это, кхе, nahblja, я не понял... А че здесь написано, почему буквы незнакомые?
 – Семёныч, переверни лист, ты его вверх ногами держишь.
– Че? А, точно, теперь буквы правильные. Ты, это, Адвокат, суешь мне бумаги не так. Сиди и разбирайся, где верх, а где низ. Учить вас всех надо, босяков.
– Ну и что же в доносе учителя написано?
– Ща, господин оберлейтенант, буквы разберу, кхе, nahblja. Значится, «Довожу до вашего сведения, что священник Русской Православной Церкви Пердунов Гаврила Олегович по матери является евреем, о чем есть запись в книге регистрации гражданских актов в селе Гиблое (бывшая ИТУ № 385 Северлага). Он ведет иудейскую пропаганду среди прихожан, называя их „Новым Израилем“, и призывает восстановить Русское царство во главе с митрополитом Алексеем, отказывается молиться за Рейх и фюрера, в своих проповедях учит, что всё делается по воле божьей, а не по германскому закону, и призывает верить в будущее пришествие мессии, каковым считает еврея Иисуса Христа, а не фюрера Адольфа Гитлера, вождя Новой Европы и германского народа. С этой целью он вступил в тайную переписку с Русской Свободной Церковью, о чем своевременно и сообщаю и прошу принять меры к пресечению его вредительской деятельности». Кхе, blja, это всё.
– Староста! И что будешь делать?
– Да hujnjaвсё это, гражданин оберлейтенант! Поп Гаврила тот еще pedrila, но он же ваш, мне неподсуден. Я могу эту ksivuтолько в гестапо передать, пусть там сами решают, кто из них жид, а кто bespredel’shchik. Хотите, прям вам отдам?
– Нет, лучше отправь в местное отделение, там разберутся. Так почему полиция и казаки не устроили облаву у вас в селе сразу после нападения?
– Че, я был не против, да только это, кхе, nahblja, народу мало. Не с кем ловить-то, у нас урядников всего пятеро. А казаки сразу деру дали, покойников нам сбросили. А нынче мы их в церковный амбар свалили до приезда вашего комиссара. Они, это, там так и лежат, никому nahujaне нужные. Вместе с мешком пельменей. Хотите взглянуть, господа немцы, что малолетки- bespredel’shchikiтворят?
– А ты разве сам таким не был до того, как стал старостой?
– Ну, так чего не сделаешь, чтобы в паханы пробиться. Зато теперь я как король, nahblja, на нарах. Кхе. Девок порчу в удовольствие, никто мне не указ. С девками слаще, чем patsanam-малолеткам zhopyрвать.
– О чем он говорит, оберлейтенант? Я его совершенно не понимаю.
– У русских, парень, традиция такая сложилась. Всех мальчиков от семи до семнадцати лет старшие имеют право насиловать. Обычно это происходит в общественных банях, где все моются. У русских легальная педофилия не считается грехом или чем-то унизительным для детей. Это часть их воровского закона.
– А че, у нас всё по-честному: сначала тебя trahajut, а после ты, если захочешь, кхе, nah.
– Правильно, Семёныч. Традиции надо чтить. Верно я говорю, bratva?
– Адвокат, объясни немчику закон!
– Охотно, тем более что закон есть закон. Мы – русские, кто мы?
– И кто вы?
– Последние римляне, наследники древних римских традиций. Как в свое время сказал старец Филофей русскому царю, «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать». Москвы уже нет, а традиция живет в народе.
– Что за традиция?
– Ну как же. Ведь чем занимались римляне? Мылись в общественных банях и trahaliмальчиков. Благодаря этому они стали великой нацией, покорившей весь мир. Возродив добрый римский обычай, мы рано или поздно вернем себе былое величие. И для малолеток полезно. Пусть patsanyна собственном примере постигают, что такое zhopaи как ей можно распоряжаться.
– Вы знаете, раньше я никогда и не думал, что такое возможно. Ведь задний проход нужен человеку только для того, чтобы выводить из тела экскременты. Любое иное его использование просто омерзительно. Это же очевидно. А член нам дан, чтобы мочиться, а не получать сомнительное удовольствие. Тем более что музыка или кино дарит нам такие сильные переживания, что по сравнению с ними любые физические контакты – просто ничто. Ведь эмоции и чувства есть продукт ума человека, а не тела. Значит, лишь умственные удовольствия могут доставить наивысшее наслаждение.
– Что за дурь он несет, гражданин начальник? Он че, до сих пор не знает, зачем ему писька дадена?
– Он девственник, Адвокат. Будь снисходителен. В отличие от вас, русских, мы ведем иной образ жизни. Немецкие юноши воспитываются на других нормах поведения, несовместимых с вашим тюремным законом.
– Так это можно легко поправить! Хотите, сейчас телочку ему подгоним, отличную bljad’, так он сразу поймет, что это такое. Хорошая пилотка, господин гитлерюнге, будет посильнее «Фауста» Гёте. Такой kaif! Потом стыдиться будете, что не верили в силу своей eldy.
– Нет, Адвокат. Ты сам знаешь, что законы Рейха запрещают немцам контакты с расово чуждыми элементами.
– Ну, как знаете, оберлейтенант. Наше дело предложить, а там сами решайте. У нас, в отличие от вас, мужики удовольствие получают еще и промеж себя. Парни ebutдруг друга. Придут, понимаешь, в баню, помоются, побреются, а затем, по взаимной симпатии, ebutsjaдо usrachki, пока zhopaне заболит. И приятно, и профилактика геморроя.
– Я у вас впервые и, наверное, поэтому ничего не понимаю. Биологическое устройство человека таково, что женщина ему нужна для продолжения рода. Немцы благодаря науке решили проблему размножения без женщин, но вы-то, как недочеловеки, должны плодиться, как остальные животные, – с помощью самок. Значит, и влечение у вас должно быть к женщинам. Это заложено в природе мужского пола. Во всяком случае, именно так нас учили на уроках евгеники. Всё остальное противоестественно природе, разве не так?
Немецкая речь
– Ганс, что ты несешь, заткнись!
– Почему?
– Говори тише, на ухо!
– Что за секретность, я не пойму?
– У них, идиот, повсюду царит гомосексуализм, или мужеложство. Но одновременно, по тюремному закону, он запрещен. Понимаешь?
– Нет. Если что-то запрещено, закон нарушать нельзя.
– Ты как немец рассуждаешь, а они – русские. У них логика другая, абсурдная. Им нравится то, что запрещено. Нарушать закон, по их понятиям, круто. Представь, что тебе в приюте запретили пойти в кино, а ты сбежал и посмотрел фильм. Круто?
– Вообще-то не очень. Я не понимаю, почему недочеловекам, хоть они и не люди, приятно такое омерзительное занятие.
– Вспомни, что я говорил про русский туалет. Черная дыра, куда они испражняются, – это символ их души. Для их темных и вонючих душ анус – единственная цель вожделений. Даже в языке русских это зафиксировано.
– Это как?
– Слово «очко» означает и значок на игральной карте или кости, и узкое отверстие, и анус человека, и карточную игру. Искаженный мир. То, что для нас низко, для них, наоборот, высоко. А то, чем мы восхищаемся, для них достойно презрения. Нация уродов!
– Значит, я поставил их в трудное положение?
– Не бойся, выкрутимся. Ты их, главное, не провоцируй на агрессию: не обращайся к ним, а лучше спрашивай у меня. Я сейчас переменю тему, а они, как дети, поведутся. Слушай.
Русская речь
– Староста, а ты почему любишь портить девок, а не парней? Ведь ты же пахан, можешь всё себе позволить.
– Кхе, nahblja, верно это. Люблю я портить баб! Эх, люблю поглумиться над ихними душонками. А знаете, почему, оберлейтенант?
– Конечно же, нет.
– А че perdonit’ какого-нибудь ohujarkaили objebosa, если он все равно от этого не изменится? У нас как повелось: пока ты малолетка, тебя, понимаешь, старшии perdonjat, а ты, suka, терпи, потому как твой номер шесть и ты никто, кхе, nahblja. А после можешь сам кого хошь на расправу призвать. А мне это надо – на разборки с молодыми гопниками ходить? А потом – че парню сделается, если он может любого, кто младше, опустить? Да ниче, понимаешь? Плюнуть и растереть этот стыд и обиду, что он от меня получит. Малолетка еще не мужчина, он любую обиду забудет, в отличие от мужика, кхе, nahblja, padloiбуду, если не так. А потом, мужик не tselka, patsanuломать нече, кхе, blja, а вот бабе... Бабе можно больно сделать на всю жизнь, сечешь фишку, немец, а? Обратно не вернешь. Жизнь человеку сломать – это же круто, bljaбуду, если не так. Представляешь, меня до гробовой доски запомнят, что бы ни случилось. Поэтому в сладость мне ломать очередную tselkuи смотреть, какую она муку принимает, когда я ее силой беру, а она ничего, ваще ничего не может мне сделать. Ох, хорошо тогда мне, прям kaifломит nevjebennyi. Ничего нет слаще, чем другому в душу srat’. А ему потом всю жизнь с моим govnomходить, а оно в нем смердеть будет и его мучить, кхе, nahblja. Правильно я говорю, мужики?
– Верно, Семёныч! Не в padluсоседу nasrat’.
– Однозначно, Семёныч, не zapadlo, чисто по-русски.
– Согласен.
– На все сто.
– Вот видишь, оберлейтенант, народ того же мнения. Это наша любимая забава – srat’ другому в душу. Во как, nahblja!
 – Нравится мучить женщин?
– Еще как! Я любой бабе господин и волен над ее телом делать всё, что захочу. Особо некрасивых я не trahaju, а так, указательным пальцем им tselkiрву. И смотрю, кхе, nahblja, как они плачут. А уж после этого сначала заставляю ее свой уд сосать, а когда к нему силы прильнут, то тут ее в самую srakuпо самое не балуйся дую, пока душу не облегчу. Скажете, что я жесток?
– А разве нет, староста?
– Вовсе нет, господа немцы! Я этим тварям за погубленную юность мщу. Ведь меня в баню моя же мамка-schalavaсвела к банщику. Продала в услуги. Денег не было, а жить как-то надобно. За мальчика тогда платили три рейхсмарки в день... Рожала, suka, от кого попало, а я своим очком с семи до пятнадцати лет расплачивался. Но вы не думайте, я не pidor– я вор в законе, не петух! А знаешь, почему, кхе, nahblja? Потому что в пятнадцать лет я купил себе шабер и выломился в люди: всех порезал, кто меня имел. И первой на перо мать-sukuпосадил. Она, когда умирала, кхе, nahblja, всё просила не кончать до смерти, всё рыдала: «Я о тебе, касатик мой, заботиться буду». Schalava, blja! Накося-выкуси! Позаботилась, padla, кхе, когда в баню продала. Я ей всё лицо в лоскуты порезал. Знаете, в чем сила? Сила в том, чтобы никого не жалеть. Бог, padla, нас наказывает, а чем мы его хуже, а? Вот чем?
– Но ты же староста, не бог.
– Это верно. Вы, немцы, у нас боги, сверхлюди. А я, blja, простой русский. Но возьму перо – и богом себя чувствую. Сила в моем тяжелом ножичке. С ним я настоящий мужик, перед которым любой – chmoзагашенное. Я этим стальным членом всех имею! И это такой, padla, kaif, когда видишь чужой страх, когда можешь весь мир, кхе, bljanah, до смерти задолбить в sraku. Этим самым ножичком!
Немецкая речь
«Какая странная точка зрения на жизнь у этого урода. Философия неудачников: отомстить всем, кто счастливей. Словно пародия на слова фюрера: «Человек растет вместе со своими задачами». Этот разбойник в глуши Сибири мечтает надрать задницу всему миру. А сам не может избавиться от страха быть изнасилованным своими псевдодрузьями, когда они перестанут бояться или стащат у него нож. Ненависть прямо пропорциональна страху, что ему отомстят. Презренный удел русских, лишенных всего человеческого! К чему этим недолюдям жизнь, если они даже не знают, зачем живут? Только мучают друг друга... Не сравнить с нами, арийцами, объединенными волей фюрера служить своей стране».
Русская речь
– Ох, люблю я, blja, этих сук резать. Полоснешь, значит, ей, padle, по щеке пером – считай, изуродовал. Кому она такая нужна? Только вам, немцам, на опыты, кхе, blja. Во как. Ведь любой бабе что надо, а?
– Залететь от правильного мужика, а потом ему на шею сесть. Padly. Вот у меня как – есть жена, suka. А зачем она мне – ума не приложу.
– Ну да ладно. Govnoвсё это, Прокурор. Стол накрыт, граждане-начальники, стаканы поданы, кхе, nahblja. Предлагаю выпить вашего немецкого шнапса за фюрера. Нехай живе, как говорят хохлы, Великая Германия и ее народ. Вздрогнем.
– Слава фюреру!
– Слава Германии!
– Слава Рейху!
– Слава.
– Господин оберлейтенант, мне можно пить эту водку?
– Можно, мой друг. Это наша, фруктовая, свою они нам не предложат. Пригубите для приличия, а то вдруг опьянеете, куда я вас потом дену.
– А можно совсем не пить?
– Нет, нельзя. Они же пьют за здоровье фюрера и за Рейх.
Немецкая речь
«Фу, какая гадость, язык обжигает. Зачем люди вообще пьют? Лучше бы кофе угостили».

-15-
Немецкая речь
– А вы изрядно набрались, геноссе Цинобер.
– Чего не сделаешь для любимого Рейха и фюрера. Ничего, сейчас на морозце протрезвею. Как тебе староста и весь его сброд?
– Кошмар! Какие-то уроды! Я не понимаю, как их местные выносят? Правда, самих жителей я еще не видел, не считая тех двух мальчиков, что подрались... Но я бы такую мразь над собой не потерпел.
– Что, убил бы старосту?
– Это не наши методы, вы же знаете. Я вообще поражен их внутренними законами. Неужели русским можно заниматься педофилией – и никто за это их не наказывает?
– А зачем?
– То есть как? Это же противоестественно и вредно для детей.
– Вот и хорошо.
– Что – хорошо?
– То, что вредно. Ведь они кто для нас?
– Кто?
– Наши естественные враги, понимаешь? А что делают с врагами? Уничтожают – или покоряют и держат в рабстве. А чтобы рабы не восстали, их нужно стравливать друг с другом. И нравственно (если, конечно, так можно сказать о недочеловеках), и физически растлевать. Причем – заметь, не мы их растлеваем, они – сами себя. Наблюдая за русскими, я каждый раз поражаюсь, что они ненавидят себя больше, чем нас. Казалось бы – объединитесь, болваны, свергните своих мучителей... Вам же лучше будет! Так нет – они шельмуют своих, топчут любого приличного человека, видя его недостатки и не замечая достоинств.
– А что, среди них есть приличные люди?
– В общем-то, да. Тот же учитель, у которого мы были, или здешний врач-акушер, который их лечит... Но они не злые, понимаешь? Они добрые и оттого слабы. Нет, не подумай, что я их жалею. Но все равно, глядя на мироустройство русских, каждый раз поражаюсь: они всегда выбирают худшего, и худший правит ими. Я с трудом представляю, что было бы, если бы они выиграли войну и поработили Европу... Крах нашей цивилизации. Славяне раздавили бы германскую расу.
– Вот видите, геноссе оберлейтенант, фюрер был прав, когда остановил этот народ. Ведь если...
– Да перестань ты снова нести эту пропагандистскую чушь! Мы же не на партийном съезде, а в логове врага. Это болванам из Берлина легко рассуждать, как переделывать мир, а мы, простые немцы, сами выполняем всю эту грязную работу: воюем, строим, наказываем непокорных. Вот скажи, в чем цель нашей жизни? Биться на краю земли, в сибирской глухомани, за идеи партии и Рейха?
– А разве этого мало?
– А разве нет? Получается, я всего лишь инструмент партии для достижения ее целей. Выходит, я для нее не человек, а так – винтик в общем механизме мирового господства.
– Но что плохого в том, чтобы быть винтиком? Мне это нравится.
– Безличное существование во имя общих целей?
– Конечно. Каждого из немцев партия готовит для конкретных дел. Я нужен для руководства русскими рабочими, вы – для войны, кто-то иной – для литературы или науки, а всеми нами управляет фюрер. Он думает за каждого. Большая политика чересчур сложна, чтобы нам, рядовым членам партии, о ней судить. Каждый отвечает за свой участок общей работы. По-моему, всё правильно.
– Дурак ты, Ганс Мюллер, молодой и самонадеянный дурак. Я тоже когда-то был таким, как ты, понимаешь? Тоже верил, что фюрер никогда не ошибается, что партия печется о благе народа. Пока на своей шкуре не испытал, что всем в этой стране на всё наплевать. Каждый партиец заботится только о том, чтобы сохранить стул под своей задницей. Все эти «товарищи» от партии – по большей части самодовольные болваны. Взять, к примеру, доктора Зака, окружного комиссара. Он ведь тебя инструктировал перед тем, как мне передать?
 – Так точно. Рекомендовал внушать славянам страх, ха-ха-ха. Смешно, правда? Посмотрел я на старосту и всех его приспешников... Таких встретишь – как бы самому не испугаться до смерти.
– Доктор Зак полный идиот. Из-за него я потерял двух своих лучших товарищей. Толстожопый шваб отправил их искать ледяную пещеру, где якобы хранятся статуи гиперборейских богов. Пещеру нашли, в ней насмерть и замерзли.
– А что со статуями?
– Ничего. Какие могут быть статуи в этой чертовой пустыне, если здесь никого, кроме местных оленеводов и проклятых русских, отродясь не было? Зато два офицера СС и взвод солдат превратились в ледышки. А комиссару хоть бы что: отправил людей на верную смерть и не понес наказания. А знаешь, почему?
– Почему?
– Потому что у него хорошие связи в Берлине. «Своих не сдают», слышал о таком принципе? Меня дико раздражает всеобщая клановость. Столько головотяпства, а никто не отвечает за ошибки. Что на Кавказе, что здесь, что в Африке, что в Латинской Америке – везде я видел одну только дурь партийного начальства, убежденного в своей правоте.
 – Недостатки есть в любом деле, но в целом-то у нас всё хорошо. Вот только я не понимаю, почему нам в приюте запрещают играть в хоккей и баскетбол, нельзя слушать рок-н-ролл и рок. Только лишь потому, что это американское? Никакой логики. Зачем запрещать?
– Милый Ганс! Вся партия – сборище трусов, случайно оказавшихся у власти. Даже наша хваленая партийная идеология – это всего лишь система запретов, призванная любой ценой сохранить им власть. И чем больше они трусят, тем свирепее себя ведут. Все несогласные для них – сразу враги народа.
– Подозреваю, геноссе Цинобер, что вы не случайно оказались здесь... Вас сослали?
– С чего ты так решил?
– Уж больно вы критичны к партии и к расовой гигиене.
– Не тебе меня судить, парень. Ты ведь пока никто, пустое место, а у меня послужной лист с километр. Я своими делами давно доказал преданность Рейху и германскому народу. Шагай быстрее, нам надо успеть к попу.
– Хорошо, хорошо. Действительно, глупо гитлерюнге сомневаться в преданности офицера СС партии и Рейху. Но перед новой встречей объясните мне кое-что. Когда мы говорили с учителем, я всё понимал. А когда пришли к старосте – почти ничего. Все слова незнакомые.
– Ты помнишь, что тебе сказал учитель о русском мате?
– А, грязные слова... Это и были они?
– Именно.
– И что они означают?
– Всё, что угодно. Их употребляют в речи, чтобы обозначить принадлежность к социальной группе. Если, конечно, у русских они есть.
– Вы сомневаетесь?
– Социум для них – нечто противоестественное. Они ужасные индивидуалисты, как дети: злые и ревнивые.
– Так все-таки, что значат эти слова?
– Отстань. При случае спроси сам у русских свиней. Так, мы на месте. Это дом местного попа Гаврилы. Последнего, так сказать, представителя местной элиты.

-16-
Русская речь
– Добро пожаловать, гости дорогие, хранит вас Господь, многие лета вашему фюреру. Проходите сюда, проходите.
Немецкая речь
«Вот он какой, их священник. Как странно он одет: весь в черном, в широком платье до пола, рукава длинные. И толстый до чего – настоящий шар. Ручки маленькие, детские, пальцы очень ухоженные, все в перстнях. Лицо плоское, красное, почти пунцовое. А глаза узкие и раскосые. Похож на монгола из учебника евгеники. Интересно, поп тоже русский? Он совсем не похож ни на воров, ни на учителя. Что же их всех объединяет?»
Русская речь
– Русский дух!
– Что?
– Русский дух в доме русского человека. Чувствуете?
– Вареной капустой пахнет и дымом. Вы какую-то смолу жгли здесь?
– Ах, молодой человек! Стыдно не знать, как пахнет ладан. Вы что же, в Германии в церковь не ходите?
– Все немцы – атеисты. Мы верим не в Бога, а в законы природы.
– Так ежели у нее есть законы, то их кто-то свыше установил, не так ли?
– Не знаю, не думал об этом.
– А вы подумайте, подумайте. Это никогда не поздно сделать, вы еще так юны. Кстати, герр офицер, представьте мне вашего друга.
– Это Ганс Мюллер, роттенфюрер из гитлерюгенда. Он из города Данцига, что в Восточной Пруссии. Приехал знакомиться с вашими обычаями и народом.
– Поп Гаврила, я думаю, что законы природы устанавливает сама природа.
– Нет. Их устанавливает сам Господь Бог, ее Творец. Это же очевидно.
– Только не мне. Это голословное утверждение, не подкрепленное научными доказательствами.
– А вам, немцам, всегда нужны доказательства. Ничего на веру не принимаете. А мы, русские, без веры в Бога перестаем быть людьми – тут же превращаемся в скотов. Поэтому нам надо культивировать в себе духовность. Герр офицер, рюмочку кагора с морозца? Не откажетесь?
– С удовольствием, Гаврила. И чаем нас угости. А то после разговора со старостой меня изжога не отпускает.
– Охотно, герр офицер. Для наших спасителей у меня всегда найдется отменный английский чай. Из Индии.
– Контрабанда?
– Зачем же – помощь наших прихожан.
– А у них откуда?
– Герр офицер, почем я знаю. Негоже мне, священнику, спрашивать у дарителя, откуда у него дары. Сие есть жертва, угодная Богу, а я лишь его слуга, врачующий пороки мира его именем. Я вымаливаю им спасение, а они мне жертвуют. Такова воля нашего Спасителя.
– А если они отобрали эти дары у нуждающихся?
– Мы все нуждаемся: кто-то в хлебе, а кто-то в вине, а Бог за нас решает, в чем нам терпеть нужду и как долго.
– Ты-то нужды ни в чем не терпишь. Как сыр в масле, как у вас говорят, катаешься.
– Мне положено, я же настоятель. Ничто не должно отвлекать меня от молитв за вашу власть и за мой народ. Вы, немцы, наши спасители, истребили зло коммунизма и безбожие в моей стране. И какой парадокс – вы, немецкие безбожники, истребили русских безбожников, чтобы вернуть нам нашу матушку-церковь. Поистине неисповедимы пути господни.
– Нам просто это выгодно, поп Гаврила. Alzo, здравый немецкий расчет.
– Так-то оно так, только нам, русским, во благо. Теперь мы снова верим в Бога и в церковь ходим.
– Да куда же вам еще ходить? Кроме церкви и бани, нет общественных мест.
– И хорошо, а большего и не надо. Первостепенная задача русского человека – забота о духовной и телесной чистоте. Эй, матушка, неси скорее самовар, а то гости ждут.
– Несу, несу, батюшка. Несу, несу, родимый.
Немецкая речь
«Так вот как выглядит русская женщина: маленькая, аккуратная, суетливая. Лицо глуповато-просветленное. Сложно понять, что оно выражает. Вот ведь как странно: вошла она – и стало так уютно, будто я дома, в приюте. Нет, даже лучше».
 Русская речь
– Alzo, господин поп, представьте меня ваш женщина. Я правильно говорю, геноссе Цинобер?
– Да, Гаврила, представь попадье Ганса Мюллера.
– Это жена моя, Авдотья Филиповна. Вот, Авдотья, знакомься с новым человеком из самой Германии. Зовут Гансом Мюллером.
– Да я уж поняла, батюшка, чай, у самой уши есть, имя расслышала. Берите чаек, берите. И баранки берите, господин Мюллер, угощайтесь. У вас, небось, в Германии баранок-то нет. И винца, винца в чай добавьте: ложечку или две, чтоб вкусней было. Пробуйте.
Немецкая речь
«Как странно – мужчина и женщина живут вместе. Это то, что называется «семья»? Неужели они не надоедают друг другу? У нее такое лицо... Все-таки в ней есть что-то ненормальное. Как странно: душевное расстройство придает ее облику удивительную интеллигентность. Что это – моя врожденная сентиментальность, характерная для всех немцев? Интересно, у них есть дети? Может, спросить?»
Русская речь
– Гаврила! Мы только что от старосты, а у него лежит донос на тебя. Еврей ты, оказывается, расово чуждый Рейху элемент. Что скажешь в оправдание?
– Клевета! Какой же из меня еврей? Русский я. Отец в Соловках еще при коммунистах сидел за то, что боролся против евреев-безбожников у себя в приходе. Потом его перевели в лагерь под Воркуту, а после всеобщего восстания в лагерях он женился на моей матери, Анне Петровой. Отец ее был местным оленеводом и уж точно не евреем. У нас, в Сибири, евреи не водятся, герр офицер.
– Ну и хорошо. А что ты знаешь о последнем нападении на казаков?
– Думаю, малолетки из Красных бригад шалят. Это не наши, а залетные гастролеры. Иначе бы я вам первому доложил. На исповеди от своих ничего не слышал.
– Правда? Не врешь?
– Как можно! Я при рукоположении клялся фюреру и Рейху на верность. Подвигом я подвизался, веру вам храню. Век воли не ведать, последней padlojбуду, коли соврал.
– А сложно быть попом? И почему вам можно жениться, а католикам или нашим пасторам нельзя?
– Потому, что и католики, и протестанты – еретики. Они не придерживаются апостольского правила. Католики вообще в других богов верят, каковых мы не признаем, догматы ложные создают, а протестанты отвергают церковные таинства и иконы не почитают, священников сами из себя избирают, Священное Предание отвергают. Хорошо, что фюрер запретил католикам папу избирать, а пасторам проповедовать. Хочешь служить или крестить – пожалуйста, а всё остальное ни-ни, как говорится, Verboten.
– А жениться вам почему можно, а им нельзя?
 – Потому, молодой человек, что у русских нет целибата для белого духовенства. Мы живем по заповедям церкви, и гласят они, что священник должен во всем уподобиться братьям по вере, чтобы быть милостивым и верным перед Богом. Искушения, испытания, скорби – всё то же, что и у народа. Живу я той же жизнью, что и мои духовные дети. Одним govnom, как говорится, мазаны, одним грехом повязаны. Не то что католические попы да ксендзы. Воображают, раз дали обет безбрачия, значит, уже непорочны и чисты.
– А разве не так? Ведь давать пример безгрешной жизни – ваша прямая обязанность.
– Господи, ну конечно же, нет, мой юный безбожник! Моя задача – врачевать человеческие души, спасать их – от греха, между прочим. Но все грехи проистекают от искушений, а искушения возникают от запретов. Вспомним хотя бы историю грехопадения человека: был всего-то один запрет от Бога – и тут же его нарушила праматерь Ева, ввергнув нас в царство скорби. Надобно с грехом бороться.
– И как вы боретесь?
– Подобное всегда лечится подобным, молодой человек, а грех изгоняется грехом. Неправедность для русского человека – залог святости. Истязай себя грехами, пока не утомишься, и тогда обретешь душевный и телесный покой. На этом всегда стояла и стоять будет духовность земли русской.
– И вы грешите, являя своим прихожанам пример?
– И не стыжусь, ибо как же я буду исповедовать петуха, коли не знаю, что он чувствует?
– Вы исповедуете птиц? Разве такое возможно?
– Я про петуха толкую, так блатные опущенных зовут. Понял?
– Нет.
– Господи! Ну козел шерстяной, курица, гребень. Ясно?
– Вы что, еще и животных исповедуете?
– Герр офицер! Объясните ему!
– Да ты не серчай, батюшко. Он нашу молву не разумеет. Нехристь!
– Так, Ганс, у них называют гомосексуалистов. Понял теперь?
– Кошмар! Вы что, тоже этим занимаетесь?
– Просто на своем примере знаю, что это.
– И что же это?
– Возможность ощутить себя и женщиной и мужчиной одновременно. Понимаешь, ты чувствуешь, как тебя имеют, и одновременно имеешь себя: двойное удовольствие в одном флаконе. Я одновременно и сношающий, и сношаемый. При совокуплении я чувствую проникновение постороннего в меня и в то же время продолжаю удовлетворять себя. Очень сложный букет чувств. Это как превзойти человеческую природу, испытав себя животным и богом сразу.
– Вы утверждаете, что стали сверхчеловеком, занимаясь таким непотребством? Я решительно отказываюсь это понимать.
– Ах, молодой человек, не спешите делать скороспелых выводов. Фюрер тоже отменил для немцев моральные и этические запреты, попытался раздвинуть границы, найти верхнюю точку, где человек превращается в Бога. Мы, русские, у себя на зоне попытались перейти иную черту – что обычно отделяет человека от скотины, презрев заложенные в нас инстинкты. И что же выяснилось?
– Да, и что же?
– Линия движения к обожению или озверению имеет одну точку схода. Человек, перестав быть человеком, немедленно превращается в падаль. Понимаете? Движение вверх или вниз приводит к одинаковому итогу.
– По-твоему, поп, мы ничем не отличаемся от вас, недочеловеков? Раз мы отвергаем вашу мораль, а вы – привычные для нас нормы поведения?
– Разница одна: вы наши палачи, а мы ваши жертвы. В остальном же Бог сотворил нас одинаковыми, ибо все люди братья. Представь: ты женился на русской девушке, она родила тебе детей. И разве ты будешь любить их меньше, чем если бы их матерью была немка?
– Именно поэтому мы отличаемся друг от друга уже тем, что вы всё еще мыслите категориями семьи, а мы – народа. У немцев нет отцов и матерей. Мы – братья по крови, объединенные одной волей и одной целью. Половое рабство в Рейхе отменено, понимаешь? Нам не нужны больше заниматься столь непотребным делом для размножения, как совокупляться с женщиной.
– Разве не для каждого и не на все времена апостол сказал: «Брак у всех честен и ложе непорочно». По священным канонам Церкви мы отлучаем всех, кто гнушается браком или считает нечистыми супружеские отношения! У нас нет запрета на плотские утехи: мы не грешим, а следуем своей природе. Как говорится, без kaifuнету laifu.
– А если все-таки воздерживаться и подавать пример русским? Ты ведь должен их учить их доброте, воспитывать в чистоте.
– Это вы-то, немцы! И вы толкуете мне про добродетель? Право, удивительно! Вы сами в отношении русских отказались от понятий Добра и Зла, приняв взамен доктрину целесообразности. Что выгодно – то и верно. Моя задача как пастыря – сохранить в народе хотя бы остатки человеческого и выучить его грамоте. А еще, само собой, – привить страх и веру в незыблемость власти Рейха. Таков наш с вами договор. На большее церковь не подвизалась. Ибо мы сознаем, что за грехи свои оказались в новом плену вавилонском. Наш народ должен страдать за свою гордыню.
– Но вы ведь живете как животные!
– Для вас мы и есть животные – рабочий скот на рудниках и заводах. Не забывайте об этом. Герр офицер! Объясните своему юному другу, что для Рейха важно не как мы живем, а сколько людей регулярно поставляем. Если парни прекратят покрывать девок, некому будет работать на ваших заводах.
– Правда, Ганс, хватит идиотских вопросов. Ты из-за иллюзий своего воспитания так наивен в отношении половых вопросов. Совершенно не понимаешь реалий жизни. Не ставь нас в дурацкое положение.
– Но я пытаюсь разобраться в том, что вижу. Лучше спросить, чем понять неверно.
– Ну, тогда спрашивай, но не советуй, как кому поступать.
– Хорошо. Скажи, поп, вот вы с женой – семья, правильно?
– Правильно. Как сказано в Писании, «оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут двое одной плотью».
– Каково это – быть семьей? Вы получаете удовольствие друг от друга? Или вы семья потому, что вам нужны дети?
– Семья – дело ответственное, герр Мюллер. К удовольствию она отношения не имеет. Удовольствие мужики получают промеж собой: ходят вдвоем в баню и ebutдруг друга до usrachki, пока zhopaне заболит. А у нас баб заводят, как конезаводчик лошадей: только для размножения. Главное для женщины – хорошие зубы, крепкое тело и нестроптивый характер. Как у моей матушки Авдотьи. Конечно, можно и строптивую взять, но тогда ее все время нужно учить – вожжами по спине. Муторно очень.
– Верно говоришь, батюшко. Жена должна бояться мужа. И плодовитой быть, как крольчиха. Вот я тебе пятнадцать родила, из них семерых выходила. Чем не образцовая жена?
– Верно, матушка. Ты у меня лучшая. Я ведь ее из борделя взял, герр Мюллер. Из блудниц получаются самые верные жены.
– А помнишь, батюшко, до того как тебя рукоположили, какую развеселую жизнь мы вели?
– Ох, помню, матушка. Полихачили вволю.
Прибыла в Одессу банда из Ростова,
В банде были urki, шулера.
Банда занималась темными делами,
И за ней следило ГубЧК.
Эх, bljaha-муха, жисть была лихая.
Грабежами жили,
Казаков мочили,
Молодость беспутная моя.
Да, bezbaschennyiя тогда был.
– Зато, батюшко, когда ты к Богу обратился, всё переменилось.
– Верно, верно. Кто под пулями ходит, всегда в Бога верит. Правда же, герр офицер?
 – Так ты, поп, тоже из разбойников? У вас что, здесь все криминальные элементы, нормальных бюргеров совсем нет?
– Бюргеры все за Уралом, а здесь Сибирь-матушка, родина лихих людей.
– Да ты на себя, батюшко, не наговаривай понапрасну. Разве ты лихой? Ты теперь человек божий.
– И то верно, матушка. Когда блаженный старец Порфирий открыл мне истину, жисть моя совершенно переменилась.
– Это ваш учитель?
– Бери больше – духовный отец. Увидел я его однажды. Бродил Порфирий промеж бывших зон и лагерных поселков в одних трусах и веригах, босиком. Призывал нас покаяться за то, что мы, как евреи, второй раз Христа распяли. Увидел его – так сразу и понял, что это не человек, а пророк божий.
– Простите, а что такое «вериги»? Верхняя одежда?
– Какая одежда! Я же сказал, герр Мюллер, что он в одних трусах проповедовал.
– Но я не понимать, не знать, что есть «вериги».
– Вериги – это цепи в пуда два с крестом.
– Что есть «пуда два»?
– Пуд – это мера веса. В русском пуде шестнадцать немецких килограммов. Понимаешь? Он на себе добровольно носил цепи железные с крестом – тридцать два кило они весили. Ходил почти голый на морозе. Такое под силу только праведнику.
– А зачем носить на себе тяжелый цепь на голый тело, в одних траузах? Он, наверное, быль очень глупый? Нет, неправильно: сумасшедший человек?
– Наоборот, он был боговдохновенным, следовательно, абсолютно прозорливым и духоносным старцем. Я как его увидел, сразу понял, что он и есть та сила, что изменит мою жизнь. Порфирий предложил мне всё бросить, раздеться и с ним пойти проповедовать – как двум свидетелям божьим по пророчеству Иоанна, пророчествовать 1260 дней. И будем, говорил, мы, как две маслины и два светильника, стоящие пред Богом пред концом света.
– Ты веришь в конец света? Но это же глупость. Dasistне может быть. Универс вечен. Наука это точно знать.
– Наука ничего не может знать, ибо она есть злобесие. Вся мудрость в человеке от Бога, как в старце Порфирии: он уверовал, и слово его преобразило, дало ему силы нечеловеческие. Жалко, что он умер.
– Отчего?
– Замерз nahuj.
– Что значит nahuj?
– То и значит, что до смерти. Напился в zhopuи замерз.
– Как можно пить через заднепроходное отверстие? Это нельзя быть! Можно только какать.
– Господи, ну какой ты непонятливый, фриц. Это я образно выразился: «напиться в zhopu» у нас означает «до беспамятства», до полной otkljuchki.
– Я не есть Фриц, мой имя Ганс.
– Да ты ему растолкуй, батюшко, что мы всех басурман немецких так кличем, а то он не понимает.
– Мы, господин Ганс, зовем всех немцев фрицами. Как вы нас кличете иванами. Все русские для вас иваны, ваньки, а все немцы для нас фрицы. Понятно?
– Я verstehen, überвсе равно не понимать.
– Не всё, Ганс, можно понять, особенно в этой стране. Поверь, я это тебе как немец говорю.
– Ясно, геноссе Цинобер. Опять нелепый русский язык. Ну хорошо, русиши поп, для тебя пример, как жить, биль папа Порфири. И ты тоже стал ходить в траузах и цепях? Я пытаться понять, зачем это тебе. Ведь другой жизни здесь нет и не будет. Мы есть только сейчас. Мы есть то, что мы есть.
– Мы есть то, во что мы верим. Вы верите в Рейх и фюрера, а я – в Бога и пророчества. Нельзя быть сильным, как Бог, а не то сломаешься. Мне жалко людей и самого себя, ибо я тоже человек: я то же govno, что и все, я тоже грешен, ведь хочу, как все, удовольствия и еще раз удовольствия. Но они бывают телесные и духовные: телесные ограничены возможностями тела, а духовные не имеют границ. Следовательно, духовные удовольствия предпочтительней, так как ими не пресыщаются. А теперь я скажу вам, что больше всего меня восхищает в жизни.
– И что же?
– Целеполагание.
 – Не есть понять, поп. Поясни.
– Любая жизнь бессмысленна без цели. Например, вам, немцам, ваш фюрер поставил цель – навести мировой порядок. Поэтому ваше поведение во имя достижения этой цели оправдано. Ведь так?
– Jawohl, так и есть.
– Но если подорвать вашу уверенность в правильности цели бытия, то вся жизнь развалится на противоречивые куски, никак не связанные друг с другом. Вместо героев вы, немцы, окажетесь банальными негодяями. А идея вседозволенности вам как сверхлюдям – лишь способ избавиться от ответственности перед совестью за зло, что вы творите. Разве не так?
– Вот видишь, Ганс, я тебе то же самое сказал. Мы лишены ответственности за свои поступки – за всё отвечает фюрер.
– И что, разве это плохо?
– Но тогда вы оказываетесь марионеткой в его руках – в руках обычного, смертного человека, – становитесь заложниками его решений.
– Все люди так или иначе зависят друг от друга. Я не видеть в этом плохое.
– Тогда я спрошу иначе: а в чем цель вашей жизни, помимо служения фюреру и немецкому Рейху?
– Циле? Глупый фраге, я никогда не думать так. Ну, допустим, я хочу быть великий немец, чтобы меня помнили века. Да, пожалуй, что так. Alzo, и что дальше?
– Чтобы помнили хорошо или плохо?
– Конечно, хорошо.
– То есть вы хотите сделать что-то великое для всех людей?
– Нет, не для людей. Только для нас, немцев. Вы не есть для нас люди, вы есть для нас слуги, рабы. Sklave.
– И что же великого вы хотите сделать для немецкого народа?
– Например, истребить всех евреев на земле. Да: захватить Соединенные Штаты Америка и уничтожить всех евреев. Хороший циле, правда?
– И чего евреи вам так сдались? Зачем вам их истреблять? Жиды тоже люди, хотя и плохие. Как сказал апостол Павел, «Отныне нет ни еврея, ни эллина, потому что один Господь у всех. Ибо всякий, кто призовет имя Господне, спасется». Вы бы, герр Мюллер, о спасении души подумали. Вот главная цель, во имя которой стоит жить.
– Спасение? От чего?
– От смерти.
– От смерти не можно спастись. Всё живое умирает. DasistdieGesetz. Закон наша Natura.
– То есть вы живете, чтобы умереть?
– Вы опять меня пропаганда в ваша вера? Я живу для того, чтобы жить. Это циле.
– Но разве жизнь не есть страдание? Боль? Много боли?
– Боль есть привилегия живых. Когда умираешь, страдания прекращаются.
– Но это не так, герр Мюллер, вовсе не так. После смерти мы продолжаем страдать, ведь мы не знаем, когда на самом деле кончается жизнь. Боль заменяет нам то, что мы принимаем за реальность.
– Я не бояться боли, как есть гитлерюнге. Наш фюрер учить, что молодежь должна быть равнодушна к боли. Мы не чувствуем ни слабости, ни нежности.
– А вам когда-нибудь было очень больно?
– Очень сильно?
– Да, сильно. Только не говорите, что уколы в попу – это больно.
– Ну, вообще-то больно. А еще зубы болеть. Но я всегда терплю. Когда мне сверлят их без анестезии. Вы впечатлены?
– Нет.
– Почему?
– Если бы вам, герр Мюллер, кто-нибудь пару раз врезал ногой по яйцам, тогда бы вы начали понимать, что такое настоящая боль.

-17-
Русская речь
– Хорошо, оставим меня в покое. А ты сам способен терпеть боль?
– Я – нет, я слаб. А потом, боль унижает человека.
– Как так?
– Испытывая боль, человек чувствует свою уязвимость и зависимость от того, кто ему боль причиняет. А слабость перед другим унизительна уже в силу того, что он такой же, как и ты, простой человек, но волею слепого случая оказался сильнее тебя. Кстати, не знаю, как у вас, но у русских точно так: сильный обязательно тупой. А умному всегда обидно, если его унижает глупый.
– Это ты, русише поп, намекать на ваш староста?
– Да что там староста – это наименьшее зло. Есть люди и похуже. Любой коммунист даст фору самому отъявленному садисту.
– Потому что они мучить твой народ, пока мы их не уничтожить?
– Нет, конечно. Мучения мы только приветствовали. Чем больше беззаконий творили коммунисты, тем вернее приближали царствие Божие. Ибо, по словам святого Павла, «Когда умножился грех, стала у нас преизобиловать благодать». Просто эти мерзавцы оскопляют русский народ идеями о том, что можно быть счастливым, не веря в Бога. Говорят, что история не промысел Божий, а простая борьба человеческих идей. Бред и чушь. Они, малые антихристы, хотят влиять на людей, управлять ими. Растлители юных душ. Призывами к телесной чистоте они насаждают среди нашей молодежи грех духовной гордыни и сеют брань. Коммунистов спонсируют из-за рубежа, им дают деньги, чтобы сливать и подрывать духовные основы нашего общества. Они растлевают народ, борются с РПЦ, осуждают воровские законы, призывают к целомудрию и воздержанию во всем, пропагандируют знания и книги, утверждают, что литература спасет наши души... Русская литература! Тьфу!
– Кто может вступать в их организация, если она verboten?
– А вот такие, как наш учитель Николай Лоханкин или фельдшер Хренов, запросто могут помогать красным. Это я вам, герр офицер, авторитетно говорю, как представитель Церкви. Они же все безбожники, а значит, потенциальные враги германского режима. Не верят, что всякая власть от Бога. Они имеют наглость самостоятельно думать, отказываются признать авторитет Церкви, говорят, что судьба человека в его собственных руках. Авторитет для этих безбожников, видите ли, – их разум, а не Слово Божье. В церковь не ходят, отказываются мне руку целовать.
– А ты хочешь, чтобы все подчинялись только тебе?
– И хочу, и требую! Если бы не ваша поддержка этой sranojинтеллигенции, недобитков советских, мы бы им давно шеи свернули, как курям безмозглым. Все эти Толстые да Чеховы, нехристи проклятые, наразвращали русский народ, доведя его до лиха. Всё зло от вольнодумства: привыкли, понимаешь, словами жуировать, сукины дети, а дураки им верят. Из-за них и царя свергли, и войну проиграли. Какие еще нужны доказательства? Всё зло от них, литераторов.
– Да успокойся ты, батюшко. Хвала Господу, у нас их нет – благодаря тебе.
– И то верно, матушка. А всё потому, что я велел все книги в селе, окромя Писания, сжечь. Только у этих антихристов, у Николая с Севкой, кой-чего из старого осталось. Ну да ладно, они не в моей юрисдикции. Вам, немцам, видней, что должны учитель с фельдшером держать в доме.
– Почему ты думать, что книги есть зло? Книги давать знания о жизни, о природа.
– Поясните вашему товарищу, герр офицер.
Немецкая речь
– Ганс, тебя на таможне о книгах на русском языке спрашивали? Не ввозишь ли ты их с собой?
– Было дело. Но у меня с собой только Ницше, рекомендованный для чтения.
– А знаешь, почему нельзя ввозить сюда литературу?
– Нет, почему же?
– Любое знание – это сила. А нам не нужно, чтобы наши враги были сильными. Всё очень просто.
– Даже если это не научные, а художественные книги?
– Вторые даже опасней.
– Почему?
– Они пробуждают в русских подобие самосознания и уверенности в своей национальной исключительности. Это намного опасней, чем гомосексуализм, повсеместное воровство или разбой. Если русские поверят в себя, то сумеют объединиться, а вместе они могут смести нас отсюда к чертовой матери. Тем более что этим наверняка немедленно воспользуются американские подонки, предоставив им оружие и технику, как во время Великой войны.
 – Никогда не думал, что литература может быть опасна для Рейха. Что же у нас за режим, если мы боимся чужого слова?
– Обычный оккупационный режим. Мы заботимся о самосохранении. Залог нашего выживания здесь – это умение оперировать врожденными дефектами русских.
– Вы не боитесь говорить об этом при попе?
– Он ничего не понимает. Русские попы, все до единого, считают унизительным учить язык оккупантов – как и большинство их уголовной элиты. Исключая, конечно же, учителей и фельдшеров. Для них знание немецкого языка обязательно.
– А не проще ли было заставить говорить на немецком всех русских?
– Хватит и того, что мы запретили эту ужасную кириллицу, и они теперь пишут нормальными буквами. Представляете, что было бы, если бы все надписи у них на домах и дорогах остались на их варварском языке? Хаос! И так не разберешься, что к чему.
– А поп не обидится, что мы его обсуждаем между собой?
– Пожалуй, что может: уж очень долго мы говорим, не обращаясь к нему. Спроси его о чем-нибудь. Почему он поверил в Бога, например. Он любит эту тему, любит переливать из пустого в порожнее.
– Думаете, он расскажет что-нибудь интересное?
– Вряд ли. Но ты лучше поймешь, насколько он мерзок, как и все его коллеги.
Русская речь
– Я извиняй, русише поп. Мы с оберлейтенантом обсуждать einzприват вопрос. Ты говориль, что папа Порфири открыть тебе Бог. Расскажи, как это биль и что есть твоя вера?
– О, конечно-конечно, герр Мюллер. Вера окрыляет человека, даже если он последнее govno. Он летит со словом Божьим по жизни, как путеводная звезда, показывая всем путь к месту спасения.
– Спасения от чего?
– Как от чего? От смерти! Жало же смерти – грех; а сила греха – закон. Живя по закону, мы грешим и умножаем в себе благодать, попирая закон – спасаемся от смерти.
– Но это логически есть противоречие. Ты понимать?
– Bljad, ну как тебе сказать. Этому меня и научил старец Порфирий. Надо уверовать, что спасешься, тогда всё сойдет с рук: Бог тебя по-любому простит, лишь бы ты покаялся. Ты часть его команды, орудие в его руках. Но если грешишь просто так, не веруя, – то ты часть силы зла, с которой он борется от начала сотворения. А если грешишь с его именем на устах, осознавая грех, – то ты часть его промысла, великого плана спасения этого мира. Тогда любой твой самый низкий поступок как часть божественного предопределения мил Богу.
– Это как?
– Все люди изначально сотворены еще до их рождения Господом нашим Иисусом Христом.
– И даже те, которые сейчас не живут, а только в будущем родятся?
– Абсолютно все, от первого до последнего человека.
– Тогда где же они?
– До рождения все пребывают в Плероме Божьей.
– Где-где?
– В Плероме. Это слово древнее, святоотеческое. Означает полноту Бога.
– В этой полноте пребывают души все? Но как же они там помещаются, ведь это бесчисленное количество людей?
– Вы, герр Мюллер, мыслите как материалист, а духовный, внематериальный мир безразмерен. Человеческая душа не имеет размера или места, она часть Божьей силы. Поэтому всё нерожденное человечество пребывает в мыслях Бога о мире, о Земле. При этом Бог заранее предопределил, кто из нас спасется, а кто отправится в геенну огненную. Нам нужно лишь выполнить его замысел, принять его волю как свою.
– Но это значит, что у людей нет своя воля. Это есть логише абсурд!
– Но Бог избрал немудрое мира, типа меня, mudaka, чтобы посрамить мудрых. И немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильных. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом. Особенно сейчас, среди вас, немцев.
– Но почему тогда твой Бог не явить себя нам, чтобы мы знать, что он есть?
– Он явил себя, но его распяли: сначала евреи, а сейчас мы, русские.
– Вы его не могли распять. Он умер две тысячи лет назад.
– Нет, мы снова это сделали. Ибо мы предали Церковь и веру, а Церковь – это тело Христово. За это мы принуждены страдать, а вы обязаны нас мучить.
– Ну хорошо, а почему твой Бог не явится нам снова? Ведь, помимо Христа, других следов Бога в истории нет.
– Это ваши латинские богословы любят судачить, как торговки на базаре, oDeusabscondifus– Боге, который пропал, без объяснений. Утверждая, что потому-то мы никогда о нем не забываем. Чушь! Бог всегда с нами. И знаете, почему?
– Ну и почему?
– Божий дух обитает не в храмах, где ему молятся, а в теле Божьих людей, которые проповедуют его слово. В старце Порфирии или во мне. Он, святой человек, меня к Богу обратил и крестил, и дух Божий в меня низвел, как в сосуд полый, где он и пребывает на радость моим духовным детям.
– И как же он это сделал? Что есть обряд крещение?
– Велел мне раздеться догола, затем подошел вплотную и спросил: «Ты чего хочешь: стать святым, но Бога проклинать за это? Или в Бога уверовать, но грешником остаться, чтобы каяться?» И взял всё мое хозяйство в правый кулак.
– Что есть хозяйство: дом, вещи, деньги?
– Да нет, дурак! Член и яйца. Хозяйство.
– А, понял.
– Ну вот, держит он меня правой рукой за хозяйство, а в левой руке у него здоровенный тесак: ох, blja, на всю жизнь запомнил! «Отрежу, – говорит, – сейчас тебе член и яйца, и будешь до самой смерти жить как святой: не грешить и только плакать о своей судьбе. Хочешь?» Нет, говорю, батюшко Порфирий. Хочу в Христа нашего верить, каяться и каяться. Тут он меня в нашей русской воде и покрестил: троекратно окунул и троекратно послал.
– Куда?
– Nahyjк Богу.
– А что есть «русский вода»?
– Да снег же, дурья башка. Только в России снег есть, в остальном мире он явлен людям как вода, жидкость. А наша вода сухая, белая, чистая, острая и колючая, как душа русская.
– Но ваша душа не есть чистая и белая, как шнее, то есть снег. Ваша душа, говориль геноссе Цинобер, есть как очко – черное и вонючее. Разве не так есть?
– Так-то оно так, только это вам со стороны видится. Вы думаете, что это адская вонь, а на самом деле это ангельское благоухание, а вам, нехристям, оно кажется ужасным.
– Да что с ним говорить, батюшко. Они живут в своем духовном Содоме и Гоморре. Думают, все должны жить, как они, в духовной прелести. Бесам дорога в рай закрыта, ибо рай для них – сущий ад.
– Я не хотеть в ваш рай. Nein.
– Зря, в раю самое место для человека. А так вам придется жить и страдать. Не будет спасения.
– Я не хотеть такой спасения. Вы все здесь ненормальный. Нормальный человек – это я или геноссе Цинобер: мы знаем, что хотим, и мы арийцы. Вы, на мой взгляд, живете совершенно неправильно, а вера в Бога – это попытка самооправдания. Человеческая жизнь ничтожна вне цели коллектива.
 
продолжение....
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
 
Новое