Блог ведет Катерина Кулакова

25 мая в 13:41
                   
Ее звали Женька. Она жила давно. Нет, жила она сейчас. Но время как бы затормозило в ней. Никак Женька не вписывалась в существующие габариты жизни. Габариты времени. Изъяснялась достаточно странно. Но не от того, что хотела, как-то этим отличиться. Нет. Игры Женька не любила. Просто читая-общаясь и наблюдая, а может быть и на генетическом уровне – кто знает? – родители ее как-то упомянули, что ее прабабка (которую она не помнила) была известного дворянского рода, Женька употребляла интересные окружающим обороты – дЭтали, право слово и прочие устаревшие (для нас с вами) словесные ерундистики (для нас с вами!).,  поэтому понять ее было не всегда возможно.
А еще Женька обладала удивительной способностью – Женька чувствовала.. Да нет. Понятно. Каждый чувствует. Это вам любой профессор-физиолог скажет . Но Женька умела чувствовать так, что разрывалось сердце. И вдребезги падало вниз. И все это хорошо знали. За состраданием, за сочувствием, за солидарностью, за со… со.. со.. Это все было к Женьке…….
…………………………………………………………………………………………………
Она жила в квартире старого дома, полученной в наследство от бабушки. Квартира еще дышала старым, любовно обжитым бытом. Больше всего Женька любила сидеть в старом продавленном кресле, которое помнила с самого детства. В нем она и сидела сейчас, погруженная в свои мысли.
И мысли эти настолько захватили Женьку, что просидеть вот так, до утра, было несложно. И не то, чтобы была неподвижна она. Нет. Женька вставала, наливала себе в любимый бокал вина (Женька очень любила вино) и продолжала погружаться, как дайвер, на дно своих размышлений. Но мысль о спасении все же посещала и тогда она аккуратно, медленно и поэтапно,  поднималась на поверхность,  наливала себе в бокал вина, куталась в  плед и закуривала.
Просидев так до рассвета, Женька уже отчетливо могла видеть серые здания напротив, выходящие из темноты в переходе серого, к светлому дню.
Жмурясь и не удивляясь началу нового дня Женька встала, пошла в ванную. По дороге, зацепив, почему-то валявшийся на полу томик любимой сегодня книги – у Женьки в принципе не было постоянно любимых книг, фильмов, музыки... Она любила что то в моменте, в течении времени. В настроении течения времени, дня. Томик тот не иначе упал, но падение его не было замечено, ибо книга любимая сейчас Женькой была в мягком переплете, и шума от падения такой книги, услышать не всегда можно.
Женька умылась и взглянув на себя в зеркало улыбнулась.
Всю ночь она гнала от себя мысль, что любит.
Женька боялась этого – любить.
Потому как знала она точно и наверняка, что пойдет ко дну в своем возможном охватившем и поглотившем ее чувстве. Без желания на спасения, а следовательно и без надежды на нее.
Женька умела любить. Пожалуй, это единственное, что умела Женька. Узнала она это рано и взрослея, пыталась понять, как и всякий – что и как она? – Женька убеждалась все больше и больше, что умела она хорошо – только любить. Что природа создала в ней всю совокупность всевозможных органов чувствования в троекратную степень. Оттого в школьные годы удавалась ей литература и музыка. И что там и там в ней обнаруживали необыкновенные способности. Оттого даже считала она что, что актерство есть ее стезя и даже приведенная в юности своей подругой в театральный вуз легко поступила в него – не сомневаясь в этом даже. Но не пошла. Ей казалось данное обнажение пошлым и каким-то глупым.
В своем этом чувствовании, в этом необыкновенном умении, Женька боялась в незащищенности своей погибнуть от разрывающегося сердца, охватывающей, какой то темной и тяжелой, грудной заполнености,  которая не давала сделать вздоха. До боли. До крика.
Но стоя сейчас в ванной Женька улыбалась.
Неожиданно для себя она обнаружила, что поздно. Поздно говорить себе стоп, поздно отталкивать и поздно бояться.
Ей внезапно захотелось (не потому что так надо) а именно захотелось войти в ванную и встать под душ.
Вода вернула ощущения.
Не вытираясь,  Женька не любила вытираться, всего лишь завернувши себя в полотенце, она пришла в кухню, где сварила себе кофе.
Он получился отменным. Женька не любила растворимых заменителей. Она вообще не понимала, как люди могут пить такое. Каждое утро, изо дня в день, она вставала, умывалась и делала кофе.
С удовольствием, сделав несколько глотков, Женька неторопливо закурила сигарету. Но практически тут же и затушила. Менялся вкус напитка – и Женьке сегодня это не понравилось.
Наблюдение за внешним, было одним из любимых ее времяпрепровождений. Но не для того, чтобы набирать опыт внешнего. А для того, чтобы уметь увидеть внутри. Себя и другого.
Вот старый, покосившийся от времени домик, стоящий среди новеньких, как будто напомаженным и наряженных в кринолин новостроек.
На фоне последних, он казался мудрым, интеллигентным стариком, убеленным сединами, и не ставший от времени бесполезным, как часто это водится, а совсем наоборот. Увенчанный, как короной, табличкой – здесь кто-то и когда -то жил, он стоял вне времени и как бы вне сознания меняющегося мира, и даже имел вполне себе приемлемую наполненность – в нем находилась библиотека. И как-то верно это казалось Женьке.
Сегодня этот дом виделся  Женьке в особенном виде, может быть потому, что не спала всю ночь. А может потому, что вечером они должны были встретиться.
Выйдя загодя (нарочно вышла намного раньше положенного срока)  Женька решила прогуляться.
Ей очень хотелось, потребно было даже, вдохнуть свежий вечер мягкого лета.  Когда уже не жарко, а прохладно даже, когда все вокруг приходит в движение.
Город бурлил.
Это был Женькин город. Она  любила его. Помнила с  детства.
Улица Горького («Койкого»)…
Вдоль дороги, прямо по тротуару росли деревья, заботливо обнесенные железной узорчатой решеткой по низу. И помнила, как ей непременно нужно было проходить именно по этим решеткам. И помнила, что дорога начиналась от Пушкинской и всегда вела к Детскому Миру. И никак иначе. Только к Детскому Миру. А Детский Мир в детстве это была сказка. Женька  помнила солнце – огромное солнце, кажется часы –  вроде бы был маятник. А если маятник – значит отсчет. А если отсчет – значит часы. И солнце это. И мороженное, за которым обязательно выстаивали огромную очередь – но эта очередь, пожалуй, одна из немногих, которая «стоялась» с удовольствием.
И игрушки, которые все хотелось. Но не все покупались. Но было обещание, что к следующему разу обязательно. Только нужно понять что хочется. И тогда обязательно.
Но, как правило, это «обязательно», от раза к разу перерастало во что- то другое – потому как маятник отсчитывал счет, и время диктовало уже совеем другие «обязательно»…
И кафе «Московское», с его длиннющей очередью, как сегодня в какой-нибудь претендующий на элитарность «Рай».
И очередь эта бурлила-разговаривала-общалась-знакомилась…
Вот где была избранность. И слово то такое как пафос – знакомо не было.
И сестра¸ которая привела ее туда впервые. А Женька все удивлялась – зачем это к ним кто-то тут «подсаживается»? И что они собственно хотят?..
И Политех, с его аншлагами… и Политех, «осиротевший», уставший и никого не желающий...
А набережные.
Набережные, это пожалуй то, что изменилось мало.
Хотя…
Все детство-отрочество-юность Женька с подругами ездила на 16 маршруте троллейбуса к кинотеатру «Зарядье». А «Зарядье» обосновалось в гостинице «Россия». Там было два зала. Которые они поочередно посещали. «Зарядье» было очень Московским местом. В «Зарядье» проходили кинофестивали и достать билет (потому как только там и можно было увидеть некоторые фильмы) было ой как не просто…
А «Иллюзион»?
Все старые классические ленты – это высотка на набережной…
Да мало ли что еще.
Она любила свой не молодой, но спешащий и поспевающий за отсчетом времени город…
Вот только солнце в Детском Мире сняли…
…………………………………………………………………………………………………..
Очутившись, наконец, (опять и снова) на вечной площади, Женька подошла к условленному месту.
И испугалась.
Испугалась того, что он не придет.
Или того, что он придет.
Она испугалась равно того и другого. И стало невыносимо душно. И все иные ощущения, кроме этого, как бы покинули ее.
Женька развернулась и специально быстро стала уходить прочь все дальше и дольше. И шаг ее, практически уже напоминавший бег, напоминал движение ветра, быстрого и уносящего все. И унесшего сейчас Женьку.
Она остановилась, наконец, около небольшого придорожного, но как ей показалось, уютного кафе.
Заняв место, и отказавшись сделать заказ, Женька, наконец, вздохнула. Наполненность, которая распирала и мешала ей дышать, еще не прошла. Но все же она уже сделала вдох. И тихонечко, шаг за шагом, Женька стала «выплывать».
Улица кипела и жила. Клерки, с озабоченными лицами, спешили по своим делам. Их уставшие, измотанные и обесцвеченные лица ввергали Женьку в какое-то ощущение нереальности и отсутствия необходимости быть.
Прошла легкая девушка. В уходящем солнце она казалась Женьке особенно юной и невесомой.
Мужчина, взглянувший какой то непонятной Женьке улыбкой.
Толпа подростков – шумная, моторизированная и говорящая вроде на родном, но совсем на непонятном Женьке языке.
Официантка кафе, в котором спряталась Женька,  стояла поодаль.
Она стояла возле столика предназначенного под какие-то барно-кофейные нужды. На нем красовались чисто вымытые чашки, тарелки, тарелочки. Где-то в открытых полках, при прикосновении, звенели столовые приборы. Домиком возвышались однотонные одноразовые бумажные салфетки. Женька не любила одноразовых салфеток. Хотя конечно и бесспорно, сие изобретение человечества (как и одноразовая посуда) было удобнее и проще в использовании, нежели тканные их прообразы.
Высокая, чуть неуклюжая, с гладко прибранными волосами, но выбивающейся прядью непослушных волос, Официантка, лениво облокотившись на столик, стояла совсем рядом. И не то, чтобы она чего-то ждала. Скорее всего нет. Она как бы выжидала. И ей было всё «всё равно».
Люди все шли и шли мимо. Некоторые притормаживали и подчас казалось, что вот сейчас кто-нибудь из них зайдет и попросит у нее меню, которое она держала уже в руках.
Она выходила из своего лениво-размеренного состояния. Подтягивалась, как какой-нибудь солдат, который видит старший чин, подбиралась как-то вся.
Но прохожие проходили. А Официантка расслаблялась вновь, как по неслышимо кем отданной команде.
Так происходило раз несколько.
Из недр кафетерия вышел официант. Он нес на подносе дымящуюся чашку ароматного, Женька почувствовала это даже на расстоянии, кофе. Он принес его Официантке. Та, поблагодарив его, взяла чашку. Женьке понравилось то, что кофе ей принесли не в огромной чашке, предназначенной скорее под горячий шоколад, а в маленькой и вполне себе симпатичной чашечке. Именно кофейной чашечке.
Официантка вышла из своего ленивого ожидания и села за столиком недалеко от Женьки.
Предварительно она достала сигареты, зажигалку и положила все это на стол.
Сначала она размешала сахар, изначально отсчитанный маленькими ложечками и положенный в кофе. Затем она придвинула пепельницу. Закурила. И закурила с таким блаженным выражением лица, что Женьке тоже непременно захотелось так же «затянуться». Потом Официантка сделала первый глоток. И замерла.
Она фиксировала ощущения.
Именно так. Женька это отчетливо понимала. Официантка фиксировала и отмечала свои ощущения, и закрепляла  их следующим глотком. И на ее безразличном лице появлялись выражения – первое ощущение вкуса, его оценка, удовлетворение.
И до того вдохновенно, самозабвенно и сладко пила она свой кофе, что страх Женьки испарился, как будто и не было его вовсе.
Женька почувствовала ласковость мира. Утопающую нежность всего вокруг нее. Что наполняло ее еще минуту назад. Что искала она в нем и боялась. Что любовь, которой она так боится находится везде. И вокруг нее. И в Официантке, с ее ароматным кофе. И в смешной прическе юной девушки. И даже в нахмурившемся и забывшем себя, но куда -то спешащем мужчине. Деревья, воробьи, жадно ищущие крошки, кошка, жмурящаяся на уходящее солнце. Все вокруг было и дышало любовью.
Женька поняла вдруг, что любое родившееся и живущее находится здесь для того, чтобы любить и ощущать все краски наполненного мира. Для того, чтобы видеть, а не слепнуть в пустоте своих повседневных забот и глупостей.
Женька улыбалась и радовалась этому дню. Подарившему ей радость и удовольствие виденного ею. Женька чувствовала благодарность за эту фиксацию. Благодарность проходящим прохожим. И не мешающим Официантке испить до конца кофе. И после кофе начавшимся в кафе парам. А  Женька уже встала и пошла.
Ей ничего не хотелось больше бояться. Ей нечего было бояться. Она шла, и не бежала. Она ловила ветер, воздух, встречные лица. Улыбки, смех, тихие разговоры. Мир вокруг наполнял Женьку ощущениями, потерянными ею. И вновь обретенными. И мир летел на нее, а она на него, своими мыслями, чувствами, словами, потоками машин и людей. И все смешалось. В этом хаосе жизни.
Женька села в подъехавший, так кстати троллейбус (боже как давно она не ездила  в троллейбусе!) и немного помешкавшись при оплате и проходе, оказывается теперь надо проходить через турникеты, все-таки села на свободное место и прокаталась по кольцу до самого вечера, который надвигался на город незаметно, как и полагается при летнем, безоблачном дне…
 
…………………………………………………………………………………………
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
 
Новое