Блог ведет Виталий Орехов

Виталий Орехов Виталий
Орехов

Преломление

24 октября в 04:30
 
               
               Прекрасное утро. В постели, согретой, мягкой, так хорошо и тепло. Ласковый солнечный свет пробивался сквозь чуть распахнутые створки, легкий ветер проникал в комнату, которая аккуратно, почти что вежливо наполнялась (сквозь сон, конечно) ощущением, звуками приветливого утреннего Города. Звуки пока - чистая какофония, ничего не значащая, бессмысленная, но в одном точно можно быть уверенным - живая. Он потянулся в теплой и приятной шелковой постели, и понял, что пора вставать и идти на работу. Но перед этим, конечно, как всегда, утро.
               Он встал с кровати и пошел в большую ванную комнату. Принял душ, почистил зубы, умылся и побрился. Пока он был в ванной, он знал, готовится завтрак, варятся кофейные зерна, разбиваются яйца, поджаривается бекон. Когда он пройдет на кухню, все уже будет готово. Даже когда он еще чистил зубы, он уже чувствовал жаркий горьковатый запах кофе. Он любил его, и это - еще одно напоминание ему, почему так приятно вставать по утрам. Этого он не забывал. Прекрасная погода, прекрасный Город, прекрасный кофе и прекрасный завтрак. Он пошел на кухню, завтрак уже на столе. Он втянул ноздрями аромат горячего кофе и пробудился окончательно. Прекрасное утро.
               Газеты ему доставляли прямо к входной двери. Он надел теплый и уютный махровый халат и пошел к двери своей квартиры, открыл ее - газеты, как и каждый будний день - лежали на коврике перед ним. Он опустился, взял газету и читал ее, пока идет на кухню, о последних новостях в Городе, об успешных и правильных решениях Партии и Императора, с деловым интересом читал о планах по расширению, демонтаже и реконструкции, с удовольствием нашел заметку о своем рабочем проекте, почти не без гордости увидел среди фамилий тех, кто выполняет проектные предписания, свою. Дальше новости спорта и прогноз погоды. Пока он читал газету, он с аппетитом съел завтрак. Затем неторопясь оделся, медленно доставая из шкафа хорошо отглаженный костюм и рубашку, со знанием дела, «так, как надо» завязал галстук и не окинув свою квартиру привычным взглядом, лишь мгновение задержавшись, взглянув на свой Секрет, вышел в подъезд и запер дверь. Он знал, что когда он вернется домой, посуда будет помыта, кровать заправлена, и квартира будет как новая. Как ее не любить?
               А вот вопрос, где он будет ночевать, был достоин размышления. С одной стороны, он может вернуться сегодня вечером, правда, поздно, а с другой  - завтра вечером. Удивительно, что он вспомнил о встрече с Алексой только на 108-й минуте своего утра. Хотя чему же здесь удивляться, он познакомился c ней неделю назад, в парке, она гуляла, очевидно, после работы, он предложил ей провести время в месте, пару раз посидели в кафе, а позавчера она оказалась у него в постели. На утро она сказала, что в следующую их ночь они ночуют у нее. Правда, он не был уверен, что хочет этого, хотя у нее было безопасно, так она точно не узнает про его маленький Секрет, а говорить ей о нем он не хотел. Он вообще никому пока не хотел о нем говорить. А то, что это «пока» длилось уже очень долго - его не особенно беспокоило. 
               Оказавшись на свежем воздухе он в приятных мыслях (А понравится ли ей его новый одеколон? Интересно, что она скажет, когда увидит его в деловом костюме?) шел, держа газету под мышкой на станцию метро. Соседей он не встретил, что случалось довольно редко, но это обстоятельство так же не расстроило его. А вот и станция железной дороги/метро. Он сел на лавочке у станции и стал ждать, смотря по сторонам. Люди, такие же, как и он, собирались и ехали на работу, отдыхать или по каким другим своим делам. Его взгляд остановился на талии одной выглядящей молодо блондинки с голубыми глазами. Он хотел, чтобы она посмотрела на него, но она не оглянулась. Тут подошел поезд, и он сел в вагон. Знакомых опять не было (хотя в метро они действительно почти не встречались) и он, рассуждая о выполнении Плана, почитывая газету и иногда возвращаясь мыслями к Алексе, а точнее, к ее женственной фигуре и ее черным длинным ресницам, незаметно добрался до офиса. Один раз Стена, открывшаяся из-за прорехи в горпланировке, которую ему, или еще кому-нибудь предстояло ликвидировать через какое-то время, отвлекла его и вывела и состояния утренне-транспортной задумчивости, но через минуту она исчезла, и он вернулся к своему комку нагромождавшихся мыслей, который с некоторой натяжкой можно было бы назвать прострацией. Когда он вышел из метро, стало чуть теплее, и он не без удовлетворения заметил, что окна на его работе заботливо открыты. Может секретаршей, а может, нет. В любом случае, работать ему будет не жарко.
               Он служил в должности главы одного из проектных отделов транспортно-строительно-флористической комиссии. И хотя он больше занимался бумагами, а не цветами, он любил свою работу. Ее было не очень много и не очень мало, начальство (господин Максим), коллеги (привет, Мэл, здравствуй, Кейз, Ли, Вы как всегда очаровательна сегодня), подчиненные - все было как надо. Немного поработав и перекинувшись парой слов с отделом, к 12 часам он понял, что абсолютно счастлив.
               К пяти часам он освободился. Работа с бумаги, прерванная лишь обедом и разговором по телефону с Алексой не утомила его. Он был полон сил еще на целый вечер (и на всю ночь, - подумал он) и готов, окончив работу, проконтролировав выполнение проекта, провести приятный вечер с женщиной. Он сел на поезд метро, обернувшись на высокое и красивое здание его офиса, Небоскреб Инженерных Комиссий, и пошел назад, домой. Перед свиданием ему нужно было переодеться, возможно, принять душ. Он пока не думал над этим. С некоторой долей любопытства смотря по сторонам и наслаждаясь все еще прекрасным днем, он сел на метро и поехал домой, тем же маршрутом, который проделывал уже миллионы раз. Дорога домой, как и многое другое, ему тоже нравилась.
               Дома было уже прибрано, чисто, вся посуда стояла на месте, кровать заправлена, его пижама, выстиранная, лежала на тумбочке у кровати. Не торопясь, он выбрал костюм (коричневый, пусть будет коричневый, почему бы и нет?), помылся, прошелся бритвой еще раз по своему подбородку, выбрал одеколон, побрызгался и был готов к свиданию с Алексой. Но перед этим - Секрет.
               Нельзя сказать, чтобы он обращался к нему часто. Это не было чем-то вроде религиозной практики, суеверия или чего-то такого. В общем, даже, если посудить, ничего постыдного в этом не было, хотя он прекрасно знал, что об этом не говорят. Он ни разу не слышал от других, таких же, как он, о чем-то подобном, и почти не сомневался, что из всех он один имеет такой Секрет. Он стыдился его, но не мог от него отказаться. 
               После того, как он полностью примерил на себя свой вечерний выходной наряд, он прошел в гардеробную комнату, предварительно взяв из нижнего ящичка стола ключи, дошел до стенки, повернул в стенке ключи, в специальной замочной скважине, и открыл дверь. Дверь открылась навстречу тьме. Глаза долго привыкали к ней. Он наощупь знал, где находится выключатель, коснулся его и включил свет. И маленькая, небольшая комнатка, скорее чуланчик, чем помещение, озарилась мягким желтым светом. Он с чувством спокойного удовлетворения посмотрел на свою коллекцию: все было, как и в прошлый раз, такое же влекущее, чистое и совершенное. Он знал, что его коллекция неполна, и сомневался, что соберет все. В конце концов, он не был на сто процентов уверен, что один собирает их. А собирал он всего-навсего фигурки, изображения, и подобные им предметы творчества, изображающие самолетики. Он знал, что их не существует. Миф о самолетах был почти апокрифичным, и сложно было даже представить себе людей, которые верили бы в то, что эти пузатые создания с крыльями, птице-рыбы могут не то, что существовать, но якобы использоваться как транспорт, и даже летать. Что-то более глупое представить было сложно, особенно ему и теперь, и вообще, каждый раз, когда он возвращался к своей коллекции. Относясь к ней как к небольшому извращению ума, он не мог с собой совладать. Эти странные «самолеты» тянули его к себе. Он тратил много энергии на поиск каждого экземпляра. Искал их на всяких сайтах через сеть, в основном анонимных, там, где можно было раздобыть извращенную порнографию, или подобные странности. И все же эта коллекция, его Секрет – был частью его жизни. Как и сейчас, периодически он заново открывал для себя ее, он любил касаться фигурок, трогать то, что он откуда-то знал, называлось фюзеляж и закрылки, проводить рукой по хвостовому оперению самолетиков. Так и сейчас, он взял свой любимый образец с полочки, небольшой самолетик, не больше ладони, из серебристого металла, полированный, и посмотрел на него. Он даже попытался провести им рукой в воздухе, представляя, как «летает» эта штука. Это было приятно. Сам себе он боялся признаться, что так, таким образом, он может проводить время часами напролет, перебирая свою коллекцию, играя с каждой фигуркой, выкладывая их на полу, попеременно выбирая новую, рассматривая ее. Но ничто не могло сравниться с той радостью, которая возникала, когда его коллекция пополнялась. Он готовился к этому заранее. Выбирал место, расчищал полочку, аккуратно сам, чего он никогда не делал, вытирал пыль, чтобы фигурка оказалась на месте. И потом, положив ее, он был доволен собой. И неважно, сколько месячных зарплат он потратит на свою страсть, не в этом дело. Держа свою любимицу сейчас в руках – свою любимую игрушку – он думал, что ему в этой жизни очень повезло. У него есть все, что ему нужно. А самое дорогое – его Секрет – может пополняться (бесконечно?). И понимая, что опаздывает, быстро выключил свет, закрыл дверь на ключ, бросил его в карман, и вышел из квартиры. Он не так еще хорошо знал Алексу, и не знал, как она отнесется к нему, если он опоздает.
               Ресторан в центре Города, как всегда был полон. Он носил название «Ангелы радуги», и уже давно никто не помнил, почему у места именно такое название, и что оно даже может значить. Он приехал туда как всегда, на метро. Высокое здание отеля, большая часть номеров которого всегда пустовала, было доминирующей высотой в районе, и одним из самых высоких строений в Городе. Он любил этот ресторан, но не за его стиль и роскошное обхождение, не за его удачное расположение и шикарный ассортимент блюд и даже не за то, что это был главный ресторан в Городе, он любил этот ресторан потому, что всегда мог позвонить туда, и как бы он не был полон, всегда находился столик для него, и, если он просил этого, для его спутницы. Он никогда не задумывался, почему так. Но так уже сложилось, и ему это нравилось. Вот и сейчас, подходя к высокому бежевому зданию отеля, он видел вереницу людей, входящих и выходящих из ресторана, провожающих его взглядом. Сквозь большие окна «Ангелов радуги» он увидел, что Алекса уже там. Он поспешил.
               Метрдотель сразу проводил его к его столику.
               - Алекса, прости, милая, я опоздал, - сказал он ей, едва приблизившись.
               - Ты рассчитывал время сам, ведь так? – Задала вопрос она. Судя по всему, она не злилась на него.
               - Нет, я просто… - Он запнулся, усаживаясь за столик, - задержался, прости меня. Ты обворожительна.
               И это было правдой. Алекса была высокой женщиной с по-настоящему женственной фигурой. Ей очень шел ее новый рыжий цвет волос. И абсолютно не сочетаемое с этим ее синее платье только подчеркивало ее прелесть. Он уже заметил, что она не смотрела на сочетания цветов никогда, и отдавала предпочтение холодным цветам: синему, голубому, лиловому. В этот раз ее платье было темно-синее, отороченное черной материей. На фоне темного Города за окном она выглядела великолепно. В довершение всего, полоска жемчужных бус на ее оголенной груди привлекали внимание всех мужчин. Из всех за последнее время она сама была жемчужиной, давно у него не было таких шикарных женщин. Но не это в ней привлекало. Казалось, какая-то тайна скрыта за этими темными светящимися глазами.
               - И что же тебя задержало, дорогой?
               - Одно пустяковое дело. Ты уже сделала заказ? – Спросил он, скрываясь за меню. Он внимательно и долго выбирал, сделал заказ себе и ей, она, конечно, полностью полагается на их выбор. Она смеялась его шуткам, которые сам он находил не очень остроумными, и все шло замечательно, именно так, как он и представлял себе, пока она не задала, как бы между делом, опять:
               - Что же задержало тебя? Зачем ты живешь? – Сказав это она посмотрела на него очень внимательно, будто изучала. И совсем не так, как раньше. Будто бы этот огонек в ее темных глазах, вспыхнул и погас.
               - Я собираю… - Он не очень был уверен, что знал, что хочет ответить на этот вопрос. Он не хотел признаваться, а потому соврал. – Я собираю марки, Алекса. У меня большая коллекция, я тебе покажу. 
               Алекса еще полмгновения изучающе смотрела на него, и после этого опять засмеялась. Ему показалось, что она удовлетворена его ответом. После этого он рассказал ей еще пару шуток с работы, вспомнил о важном проекте в Комиссии, представил его так, чтобы он выглядел в самом выгодном свете, и к концу ужина сомнений в том, что и эту ночь они проведут вместе, у него не возникало. Они поедут к ней, и, очевидно, он займется с ней любовью. Дело сделано, фигура разыграна. Официант, счет! Это идеальный мир, и все в нем идеально. А хлопоты и сомнения вносили лишь приятное разнообразие. 
               После ресторана они поехали к ней. Алекса жила недалеко от центра Города в высоком здании, где жили служащие флористических комиссий. Ее просторная квартира, выполненная в синих тонах, была обставлена со вкусом, присущим многим женщинам, которых он знал. Это был вкус к жизни и умение максимально гармонично организовать пространство вокруг себя, но так, чтобы каждая деталь находилась на своем месте. Когда они приехали к ней домой, вино и бокалы стояли уже на столе. Она сразу предложила выпить. Он молча согласился. Когда они ехали в такси, они оба молчали, каждый думая о своем. О чем думала Алекса, он не знал. Он же возвращался к мысли о своем Секрете и о том, что он сказал про марки. Он должен был где-нибудь их взять, но он понятия не имел, где. В конце концов, когда они уже подъезжали к ее дому, он решил сходить в ближайшее время на пневмопочту и спросить там. 
               После бокала вина он притянул ее к себе. Как всегда, немного механически. Она не сопротивлялась. Они перешли в спальню, где он раздел ее, медленно снимая ее голубое платье, расстегивая застежки. Она, решил он, тоже хотела этого. Перед тем, как заняться с ней любовью, она отлучилась в ванную. В это время он тупо смотрел в потолок. Потом она вернулась. И они занялись сексом. Через полтора часа она крепко спала у него на плече, а он смотрел, закутавшись в синие ее шелковые одеяла, не шевелясь смотрел в оконный квадрат черного ясного неба над Городом. Мимо проносились звезды и вселенные, кометы. Его зовут Стэлл Икс. И он беглец.
               Опершись руками о панельную доску управления корабля, он закурил. Поразительно, подумал он, насколько крепки в памяти многострадального человечества вредные привычки. Когда там старик Колумб привез табак из Америки? А люди все курят. Когда были покорены звезды? А они все курят. Когда была побеждена смерть? А они все курят. Стэлл стряхнул пепел, он тут же растворился в воздухе. Затянувшись, он еще раз взглянул в темное небо. Он всегда делал это перед пространственным переходом. Еще до тюрьмы и заключения. Когда он последний раз пилотировал корабль? Благо, за время его заключения ничего не изменилось, программный модуль в его руке функционировал как и раньше. Аккуратно, Стэлл, очень аккуратно. Даже если не послушают. Ты их последний шанс. Ты их единственный шанс против Тьмы. А, Тьма…
               Они пришли из ниоткуда. Просто появились со всех сторон галактики. Окружили ее невероятным кольцом колоссальных размеров. Люди знали, что Тьма прошла момент технологической сингулярности очень и очень давно. Тьма знала то, чего не знали люди, они черпали энергию, материю и информацию откуда-то по ту сторону реальности. И Тьма атаковала. Юниты тьмы - человекоподобные андроиды без лиц высаживались на дальние колонии и требовали только одного - подчинения. Они стирали планеты в пыль, стоило им оказать хоть малейшее сопротивление. Тьма высаживалась на новые и новые планеты. Тьма рассчитала все верно. На каждую планетную систему по одному большому кораблю, на каждую планету - по кораблю на континент. Раса Тьмы готовилась к вторжению очень давно, и проводила его планомерно, с точностью до секунды. Людям удалось захватить нескольких дроидов в плен, все они взорвались, как только вокруг них скопилось побольше людей. Когда перестали отвечать дальние колонии, пришло время ближних. Спокойно, Стэлл, очень спокойно. Вырвись из сегмента, выходи в червоточину и лети домой. Давай, Стэлл, скоро ты скажешь Земле привет. Только бы миновать Тьму. Только бы... Алекса повернулась и разбудила его. Он приятно поежился в чужой постели. Женщина рядом с ним выглядела все так же идеально, как и вчера вечером. Сон, в который он погрузился, как рукой сняло.
               - Мы увидимся сегодня? - Спросила Алекса, приподнявшись с постели. 
               - Не знаю, - честно ответил он. - Можно попробовать заехать ко мне. 
               - Ты не опоздаешь на работу? - Спросила Алекса, играя с его волосами. Она собиралась идти в ванную.
               Он только улыбнулся. По плану он должен был сегодня ехать на место реставрации, где проводились работы. Впервые в его долгой практике, работа шла с опережением. Раньше он с таким никогда не встречался, план, который ему был спущен «сверху», казалось, был довольно разумен, но бригады слишком быстро раскапывали участок на востоке Города. Он должен был проверить. Но он должен был быть там только к 10. Поэтому, вставая с кровати, он сказал отрывисто:
               - Нет, - и пошел пить горячий кофе на ее кухню.
               Попрощавшись с Алексой он спустился в метро, и поехал на участок. В этом идеальном мире ошибок не бывает. Город функционировал как самый точный во вселенной механизм. И тут - опережение плана, оно сбивало его, оно рушило всю систему четко выстроенной работы. Его поездка на участок откладывалась долгое время, потому что он не привык что-то исправлять или хотя бы корректировать. Но как руководитель проекта он был обязан сделать это, поскольку это входило в его компетенцию, он знал это точно. Вагон метро все так же мирно покачивался, люди стояли и сидели вокруг, каждый из них ехал по своим делам, так же, как и он.
               Приехав на огромную стройплощадку он сразу подошел к главному проектному инженеру. Тот руководил работами на стройке, он был в твердой желтой каске и давал указания рабочим, которые управляли машинами.
               - Теллур, почему экскаваторы так глубоко? - Сразу спросил он у инженера, как только подошел к нему. 
                - Виноват, сэр, - ответил Теллур, - но все идет согласно плану. Вот, смотрите.
               Теллур протянул ему бумаги, в которых были указаны планы по выполнению работ. В том числе и сроки их исполнения. Он сравнил в планшете со своими данными. Расхождение было, хотя и незначительное, но за те три недели, что прошло с начала несоответствие, рабочие выкопали уже довольно глубокую яму. Такая глубина должна была быть достигнута только через несколько дней, и экскаваторные машины работали и сейчас, во время его разговора с Теллуром. Сначала на это обратила внимание Контрольная комиссия, и выслала ему предложение разобраться, однако он предпочел проверить все самостоятельно. И вот, стоя здесь, на месте ведения работ, он понял, какую серьезную ошибку допустил, откладывая приезд сюда. Ветер трепал его пальто и спецовку Теллура. В соответствие с планом, глубина погружения должна быть достигнута во вторник, сегодня - четверг. Он решил сделать то, что не делал еще никогда:
               - Прикажите своим людям остановить работы до вторника, - сказал он Теллуру.
               Тот стоял, не понимая, что от него требуют.
               - Теллур, Вы меня слышали. Прекратите до вторника. Мы опережаем план. Ко вторнику наши планы синхронизуются, и мы сможем...
               Его прервал катастрофической силы шум. Он никогда не слышал ничего подобного, даже в кино, или слушая музыку в наушниках на полную мощность. Шум был похож на скрежет металла о дерево, но гораздо сильнее, и доставался из ямы. Первой его эмоцией был страх. Затем, когда шум прекратился - желание разобраться.
               - Что это было? - Спросил он у инженера. Но тот тоже ничего не понимал.
               - Не знаю, - ответил Теллур рассеянно. - Я никогда не слышал ничего подобного. И в плане этого звука не было. 
               Он сравнил еще раз оба плана, действительно, нигде ничего не было сказано про шум, хотя в плане прописывался даже ветер и освещение в момент выполнения работ.
               Вдвоем они подошли к краю ямы. Экскаваторные машины перестали работать, в яме стояли рабочие и, по щиколотку в грязи смотрели на источник звука. Что-то большое лежало на дне ямы.
               - Раскопайте, - сказал он.
               Инженер недоверчиво посмотрел в план. Там ничего подобного не было.
               - Раскопайте, - повторил он настойчивее.
               Теллур передал приказ по рации рабочим, и они вручную и при помощи машин начали откапывать причину звука.
               Он стоял и смотрел, как они работали. Через час источник звука полностью открылся ему. Он не знал, откуда это взялось, его размеры были колоссальны, и это явно было предназначено для людей. В его голове всплыло слово, которое, он был точно уверен, означало то, что лежало перед ним. Но все остальное терялось. По лицу Теллура и рабочих он видел, что они даже не знали, как это называется. Он же знал, и это, как и сам факт существования этого предмета, пугал и манил одновременно. Перед ним, в яме, на глубине 80 метров лежал, весь в сырой грязи, но сохранившийся, и при желании, даже восстановимый, но все такой же непонятный и ненужный здесь. Он знал, что это. Перед ним лежал испанский боевой галеон.
               ***
               Я жил во время, когда немцы почитали за честь прислуживать испанцам. Некоторые называли наше время временем золота, крови и войн, временем разврата и благочестия, временем будущего, сомкнувшимся с прошлым, но это не так. Я знал, что время моей жизни выпало на самый трагический момент в истории Испании. Когда наша славная корона вела войну со всем миром, и мы, псы ее, защищали ее как могли. Это было время Испании XVII века. Моя Родина, великая Испания и Король – вот, что двигало мной. И еще, конечно, вера. Искренняя, истинная католическая вера и церковь во главе с Папой. Ради Родины, Бога и Короля я был готов на все. Меня звали Диего Санлукар, и я был матросом на галеоне его Величества. В тот вечер, а я помню его очень хорошо, мы сидели и выпивали в трактире в Сиене. Погода была скверная, другие такие же матросы, как и я ежились от проливного дождя, несвойственного нашей солнечной стране. Мы, матросы, не любили дожди, ничего хорошего они не приносили (кроме пресной воды, конечно), и даже на суше мы не хотели показывать носу из дома. А этот чертов дождь шел не переставая вот уже несколько часов, и сапоги некоторых из нас уже шлепали.
               Я и Сантонио выпивали пиво и говорили о том, что давно не было работы. И у него, и у меня уже появлялась мысль бросить все, и пойти в наемники. Пусть ремесло не чистое, но иногда можно найти заказчика, щедрого на песо и докато, и тогда, мама не горюй, жизнь пойдет другая. А сейчас, после очередного похода за океан, мы проживали последнее, что было выделено нам из королевской казны. Да, я видал Новую Испанию, но это убожество не стоило того, чтобы плыть туда за тридевять земель. Я помню, как у Новой Кастильи наш галеон чуть не уничтожил шторм, и мы, усталые, сошли на новую землю, принадлежащую Королю, но не увидели там ничего, кроме джунглей. Сантонио рассказывал, что за этими ветвистыми деревьями находятся пирамиды и города из золота, но я не верил ему. Какое мне дело до этих нехристей и их обрядов? А обратно мы плыли груженые под завязку. Корабль проседал ниже ватерлинии, и мы боялись, что любая сильная качка, или, не дай Бог, еретики, и мы пойдем ко дну со всем нашим запасом. И хоть я и простой моряк, уж поверьте мне, я знал, что у нас за груз. Мы везли в Андалусию золото, принадлежащее Королю. К счастью, мы привезли золото в полном составе, мои услуги не понадобились. Я и такие, как я, нужны обычно оборонять корабли, в случае если эти каперы нападут на католический флот. Только такая старя стерва как Елизавета могла придумать нанимать разбойников, чтобы они грабили честных людей. Но, наверное, за это надо ей сказать спасибо, потому что если бы не угроза приватиров, частных пиратов, зачем бы был нужен я?
               И вот, после возвращения в славную Испанию, я узнаю, что моя несчастная жена, моя дражайшая супруга Инесс мертва, и похоронили ее в скромном городке у моря. И что же вы думаете, я расплакался? Черта-с два! Я люблю свою старушку, но не так, чтобы плакать по поводу ее перехода в лучший мир. Потом мытарства, конечно, много пил, но не до скотского состояния, потому что мало ли что. А позавчера дон Педро де Вальдес передал нашему капитану, что в трехдневный срок мы уходим в море. Опять Новый свет, подумали мы с Сантонио, опять морская болезнь, Новая Испании и ее невозможные москиты. Но нет, сказал капитан, нас ждет кое-что поинтереснее. А тут следует сказать, чего не любят честные испанцы, от мала до велика. Так вот, мы не любим, первое, еретиков, второе, старую английскую шлюху Елизавету, третье, холод, а четвертое – работать. И тут капитан нам сообщает, что мы в составе Великой Армады, гордости Нашего Величества, идем в долгий поход на Север. Мы-то, понятно, пригорюнились. Особенно Сантонио, у него буквально на днях родился сын, и он не просыхал по этому поводу, а на корабле, особенно под начальством дона де Вальдеса – ни-ни. Но что поделать, сказали мы, мы люди подневольные. И сейчас, сидя с Сантонио в трактире, уныло смотря на дождь, мы думали, а за каким, собственно, чертом, нас послали на север? Неужели наконец-то мы повоюем на суше? Неужели выжжем эту ересь, под названием Британия, с лица матушки Земли. Эта мысль немного радовала нас, но кое-что еще. Нам заплатили неплохой авансик, очень неплохой, который мы с Сантонио, собственно, и пропивали тогда, а сколько нам пообещали после успеха нашего похода... Мы таких числе отродясь не знали. И это нас приободрило. Какие цели не были у нашего августейшего Филиппа мы не знали, хотя и думали об этом. Одно нам сказали еще. С нами в поход пойдут служители Святой Церкви. Ну, не иначе крестить Елизавету. А это значило, что поход будет интересный. Я предложил Сантонио выпить еще раз. И только мы чокнулись, прогремел гром и сверкнула молния, я клянусь, прямо над нами. Нехороший знак, но ничего, бывало и похуже. Допивая пиво, и смотря на товарищей, с которыми я сидел в таверне, я думал о том, как и куда я буду тратить новенькие золотые песо. А пока… Пока был вечер. Завтра. Завтра прощай Сиенна и католическая земля. Прощай суша. Завтра. Завтра мы идем в море. 
               ***
               Галеон вызвал у него большие вопросы. Возвращаясь с места раскопок и реставрации, и раздумывая в вагоне метро (а ехать ему предстояло почти через весь район города, а это около 2 часов) он думал о том, что во-первых, об этом надо срочно сообщить начальству, чтобы они сами, или, может, через свое начальство, передали Партии и Императору об эксцессе. Такого допускать нельзя, впервые в его жизни что-то шло не по плану. Это заставляло его чувствовать себя иначе, он понимал, что нервничает, все это вносило дисгармонию в его выверенную жизнь. Во-вторых, надо было начать разбираться в этом самостоятельно. Откуда мог взяться корабль в центре Города? Зачем он вообще существует? Надо было навести справки через сеть. В-третьих, и это его волновало сильнее всего. Откуда он знает, что это испанский галеон XVII века с тоннажом в 800 тонн, на борту у которого стоят 31 лучших андалусийских (Это еще что такое?) пушек?!
               Впервые в жизни он не знал, как поступить, и что предпринять. Сначала, - решил он, - надо успокоиться. Сказать было проще, чем сделать. Затем, необходимо разобраться в себе. Что точно он знает, и понимает. Пока он ехал в метро, он пришел к выводу, что не понимает он в этом вопросе ничего, а не знает – почти ничего. В частности, слова, появляющиеся у него в сознании – галеон, канон, шкафут, галеврина, и другие – не несли никакой смысловой нагрузки. С другой стороны, он знал, что при вытягивании фок-мачты необходимо освободить лини от марселя и фока. Более того, он технически представлял, как это происходит, знал с точностью до мгновения алгоритм, но без малейшего понятия, зачем это может понадобиться. Знания будто вспоминались в его голове, хотя он не был из забывчивых. Эти мысли и нервы утомили его. Он сидел, проезжая очередную насосную станцию и пытался избавиться от них. Насыщенный событиями и переживаниями день, начиная с ночи с Алексой, начинал, наконец, на него действовать. Он видел, как огни фонарей проносятся мимо него в вагоне и стал следить за ними. Это позволило ему немного отвлечься, и расслабить глаза и мысли, уже порядком уставшие. Он тупо смотрел, как свет от огоньков, похожий на мерцание далеких звезд, сливается в множественные теряющиеся и прерывающиеся линии. Так происходит всегда при сингулярно-подпространственном переходе, особенно при пространственном прыжки из одного сегмента галактики в другой. Это ощущение длится несколько субъективных секунд, однако же в реальности время не проходит. В его справочнике это называлось тахионной рассинхронизацией, но он давно его не читал. Стэлл Икс знал, как управлять кораблем, лучше, чем свои пять пальцев. И даже за время заключения он не забыл общий порядок действия. Если сосредоточиться во время перехода на какой-то одной точке, видной на экране, то можно заметить взрывы – это будущие взрывы звезд, которым предстоит совершиться через миллионы лет после объективного момента перехода. Стэлл, раздумывал над этим, особенно сидя в тюрьме, у него было много времени, чтобы подумать. Получается, что таким образом можно увидеть будущее? Нет, говорили ему, это совсем другое, просто звезда должна будет взорваться в таких-то координатах. Тут его всерьез нахлобучило и он думал о том, а вообще, есть ли хоть какая-то свобода воли и разума во вселенной, если что-то должно произойти в таком-то месте и в какое-то время, и, черт возьми, обязательно произойдет? 
               Стэлл Икс вышел из сингулярного перехода и сооринтировался по приборам, что он в Солнечной системе, или, как ее называли уже добрые полторы сотни лет, Метрополии. Значит, он прошел незамеченным сквозь Тьму. Возможно, Тьма заметила его, но не тронула. Было замечено, что она атакует лишь военные корабли, или вооруженные. А на его жалкой лодке не было даже лазерного пистолета. Каким-то образом Тьме удается идентифицировать наличие вооружения, и тогда корабль, будь то полицейский или какой-либо еще, стирается в пыль вместе со всем экипажем. Но не вооруженные. На них Тьма даже не обращает внимания.
               Последнюю сводку информации, которую Стэлл получил в тюрьме из дальних колоний, уже можно было выкидывать на помойку, она устарела, и была датирована двухнедельной давностью. Согласно ей, Тьма выходила через центральный сегмент к ближним колониям – Проксиме и Дзетте. А оттуда до Земли было рукой подать. От колоний, согласившихся подчиняться Тьме, не было никаких вестей, хотя судя по редким сигналам, доносившимся оттуда в полиэфире, уничтожены они не были. К этому времени Земля уже должна была быть подготовлена к обороне. Стэлл аккуратно на ручном термоядерном управлении обогнул Пояс Койпера и вошел в зону реагирования широкого периметра Метрополии, расположенного чуть дальше перигелия орбиты Плутона. Космос светил все так же мертвенно-спокойно.
               Стэлл закурил еще одну сигарету, выключил иллюзорную маскировку, включил неволновой квантовый передатчик и, сплюнув, сказал:
               - Земля, это Стэлл Икс, прием. Как слышите меня, прием.
               - Это Метрополия, -  в динамика застрекотало, а потом голос выровнялся, - Земной пункт управления, неизвестный корабль. Слышим Вас. На радаре Ваш корабль не отображается. Назовите Ваш позывной, прием.
               Стэлл молчал. Он раздумывал, что ответить. Если они отвечают, значит Тьма еще не пришла сюда. С другой стороны…
               - Назовите Ваш позывной, прием, - настойчиво повторил голос.
               - У меня нет позывного, Земля. Называйте меня так, как я Вам представился, Стэлл Икс, прием.
               Прошло мгновение прежде, чем диспетчер ответил:
               - Объясните причину отсутствия у Вас позывного и почему мы не видим Вас на радарах, прием.
               - Я беглец, Земля. Поэтому позывного у меня и нет. Я прихватил эту колымагу, когда Тьма начала опустошать Каранту. Когда они влетели в корпус «Cu», в тюрьме, где я отсиживался за неподобающее отношение к торговым маршрутам, началась паника. Я и пару других шустриков схватили первый попавшийся транспорт и вылетели из тюрьмы. Пробейте по базе данные на Стеллар Икс – Артур-11 FC.
               - Стэлл Икс, Вас понял. За Вами высланы два патрульных катера, они сопроводят Вас до космодрома. В случае, если Вы окажете неповиновение, они откроют огонь. Передайте Ваши точные координаты, прием.
               Стэлл усмехнулся.
               - Вы, ребята, совсем из ума выжили. Неужели вы думаете, что найдете беглеца, который опять захочет за решетку? Тоже требуете подчинения? Вас тут, я гляжу, скоро самих подчинят. У меня есть идея получше, прием.
               - Слушаем Вас, прием.
               - Земля, на моем корабле нет оружия. Ни одного лазерного заряжателя, ни одной пули. И мне уже довелось сегодня пролетать сквозь рои Тьмы. Вы скажете мне, где сейчас галактический флагман Тьмы, попросите ребят с дальнего периметра того сектора пропустить меня, и я устрою Тьме небольшой фейерверк, прием.
               - Как, прием?
               - На это колымаге движок на антиматерии, прием. Вы-то думали, что успешно их все запретили, ан-нет, на дальних рубежах ушлые пареньки, которые умеют развлекаться, до сих пор гоняют на них. Не знаю, кому принадлежал этот корабль, но при моем, и вашем, друзья, желании, он станет неплохой бомбой. Мне нужно знать, где сейчас их флот, прием.
               - Стэлл Икс, это закрытая информация, прием.
               - Пока Вас самих не закрыли, где их флот? Уже у Проксимы, прием?
               Радиопередатчик погас, а затем снова загорелся.
               - С Вами говорит главный диспетчер Земли Флоретея Галата. Стэлл Икс, то, что Вы задумали – немыслимо. Вы умрете. Прием.
               - Послушайте меня, леди. Вы заточили меня в тюрьму на 80 лет, а теперь переживаете за мое здоровье? Вы что думаете, что у нас там солнечный санаторий? Это раз. Если бы я не вырвался оттуда, я бы уже был мертв, это два. Ну или еще чего похуже, это три. И четыре: у Вас другого такого шанса не будет. Так что, милая, координаты мне на корабль, прием.
               - Стэлл Икс, когда Вы последний раз получили сводку, прием?
               - Две недели отсюда, кажется, прием.
               - За это время мы потеряли половину ближних колоний. Вы спрашивали, у Проксимы ли флот? Нет. Он в нескольких парсеках от нас. Руководство Метрополии в пункте сбора. Но не это самое важное, что произошло за это время, прием.
               - А что же, черт возьми?! Прием, - пепел упал с сигары и растворился в воздухе.
               - Мы кое-что выяснили… Тьма – это машины, Стэлл. Это мы их создали. Очень и очень давно. Это мы их создали. Прие…
               Запах табачного дыма разбудил его.
               - Какая это станция? – Спросил он у соседа.
               - Центральная комиссия.
               Он приехал.
               *** 
               - Диего! Чтоб морские черти тебя жарили на медленном огне! Почему линь у кормового порта не отпущен?! – Нежный голос старшего матроса, старика Сидонии Гонсалеса вывел меня из состояния блаженной задумчивости. При этом этот старый хрыч даже не удосужился проверить, что линь давно отвязан, как и было велено.
               - Как же, синьор, давайте вместе с Вами сходим и проверим. Отвязан вот этими самыми руками, - и я протянул свое натруженные честные руки Сидонии, - полсклянки назад. 
               Сидония посмотрел на меня недоверчиво. Ну точно, не проверил, ему бы лишь поорать. Еще с полминуты он пялится на меня, а потом машет рукой и идет донимать какого-то юнгу. Вот уж не знаю, что он ему сделал. Я, конечно, все понимаю, дисциплина на палубе, и все такое, но хорошо бы и честь знать, однако не возражаю. Сидония – старший, стоит не подчиниться ему, то можно сказать, что я не подчиняюсь самому капитану, дону де Вальдесу, королю и Папе. Ну уж нет, извольте, хоть Сидония и дурак, но он мой начальник. Кроме того, усложняет спор с ним тот факт, что он тезка адмирала герцога Медины-Сидонии, а вот с этим гранде я бы спорить уж точно не хотел. Да, начальник есть начальник, и ничего я тут не сделаю. О, пошел проверять, отпустил ли я линь. Недоверчивый противный старикашка. Не думайте, что все старые морские волки – образцы для подражания, полные мужества матросы, спокойные, и рассудительные. Бывают и премерзкие экземпляры, как например старик Сидония. Да ну и Господь ему судья. 
               Мы уже третью неделю плывем вдоль европейских берегов. Герцог де Гусман не отпускает нас дальше в океан, боится нападения английских шавок, а нам – хоть бы хны. Белые птица, летающие над нашими палубами – хороший знак, уж поверьте, во-первых, земля близко, во-вторых, хоть это и французики, а все христиане, не еретики. Иногда мы видим с мачт далекие французские берега, часто в дымке, но это ничего, мы, главное, знаем, вся наша Непобедимая Армада в курсе, что немножко, и земля близко. И где-то там, за тысячи брасов от нас, в Испанской Голландии – дон Фарнезе Алессандро, герцог Пармский и Пьяченский, первый гранде Испании, и самая большая заноза в заднице английской короны. Он, и еще его бравые 30 тысяч отборных испанских и голландских воинов ждут нас на непокорном севере Европы, чтобы мы подплыли, взяли их на борт, и по воде, аки посуху перевезли их на грешную землю Эссексовского графства, чтобы они, в свою очередь, грешную землю Эссексовского графства да и всей Британии привели назад, в лоно всемирной римской церкви. Автор плана – дон Альваро де Базан, первый адмирал Испанской короны, но он скоропостижно скончался. Но ничего, нам, верным псам Его Величества Короля Филиппа, все равно какой военачальник ведет нас в бой. Дайте нам только меч в руки, зарядите пушки покрепче, а уж остальное мы сделаем сами. Еще немного, и мы уже будем в английских водах, а там – рукой подать до Ла-Манша. И наконец, закончится распря проклятых еретиков с нашим королевством, и воссияет знамя Габсбургской династии надо всей Европой, и будет не Испания частью Европой, а Европа – частью Великой Испании, и да сохранит Господь мне жизнь, чтобы увидел я этот день. 
               А пока я сдружился с Иньиго из Кадиса и Франко из Севильи, верные ребята, мировые. Настоящие матросы. Отец нам – дон Педро Вальдес, не священник конечно, и уж точно не святой, но солдатам как отец. Ходят слухи, что знает всех с нашей Андалузской армады, так, стало быть, и меня в лицо знает! Настоящий воин. Кстати, о священниках если, на каждом корабле – святой отец. Это, так сказать, наши духовные силы. Они – будущие главы епархий для несчастных английских католиков, помирающих под гнетом Елизаветы. Я, конечно, многое в своей жизни повидал, но никогда не видел, как святой отец, ну, как например падре Аарон с нашего корабля, управлялся мечом не хуже, чем какой-нибудь обычный рубака. Отбирали лучших из лучших. Вся Армада – это цвет нации, так нам говорят. Да видели ли Вы всю ее вместе? О, Матерь Божья! Когда наши корабли идут по штилю, то кажется, что все судна: все галеоны, испанские нао, галисабары, паташи, нидерландские урки и галеасы -  перекрывают море отсюда и до горизонта. 132 славнейших судна в истории, со славнейшими командирами под католическими белыми парусами – глаз ломит от белизны нашей. Тайно подойти, увы, не получится, Елизавета и прочие англы ослепнут, как только мы выйдем из-за горизонта. Я говорил, что мы псы короля? Может, и не псы, но мы его мощь и гнев. Я тут слышал, Сантонио говорил, что предвкушение сражения важнее, чем сама сеча. Уж не знаю, о чем он ведет речь, но по-моему, нет в этом мире ничего приятнее, чем туши еретиков порубить в мясо во славу короны и веры. Особенно, если потом в твою жалкую мошну упадут звонкие золотые песо. И все это – во имя нашего славного Короля Филиппа. Да здравствует же король и королева Испании, да здравствует славнейшая Испанская монархия, да здравствует, во веки веков, черт ее дери, великая, вечная, священная Испания!
               ***
               Он поднялся на лифте, уже немного успокоившись, но все же, еще нервничая. Не так часто он оказывался в здании Центральной комиссии. Раз в десятилетие, не чаще, когда необходимо было сверять перерасчетные документы на следующие десять лет, он поднимался по этому лифту в свою секцию Центральной комиссии, а затем сверял то, что в сверке не нуждалось, все указатели и индексы, а значит, и все остальное, совпадало без исключений. Но в этот раз чувство нервного расстройства преследовало его. 
               Приехав на «свой» 24-й этаж, он прошел в транспортную секцию Центральной комиссии. Привычным образом поздоровавшись со служащими транспортной секции Центральной комиссии (в конце концов, если событие редкое, но регулярное, это не значит, что к нему нельзя привыкнуть), он сразу написал заявление и подал ее на рассмотрение проектному директору. Тот вышел из дверей своего кабинета через несколько минут после подачи заявления, его лицо, как и всегда, кажется, не постаревшее, улыбалось.
               - Все нормально, вы проделали прекрасную работу, и очень правы, что доложили сюда. Об эксцессе можете не беспокоиться. Наши служащие берут его на себя, объект будет изолирован до того, как сможет быть должным образом вписан в план. До этого плановая корректировка – на полдня, завтра после обеда у вас выходной. И должен вас поздравить, вы молодец, - проектный менеджер, смотря на него в упор яркими зелеными глазами протараторил это как автомат, и уже хотел было закрывать за собой дверь, напоследок еще раз сверкнув своей белоснежной улыбкой, как вдруг он будто очнулся от оцепенения.
               - Это галеон, - промолвил он. Проектный директор явно этого не ожидал, лишь прищурил немного глаза.
               - Я ничего не понял, - сказал директор, и закрыл за собой дверь. Это значило, что аудиенция окончена, как и его рабочий день, и он мог ехать домой. 
               Спускаясь на лифте с тяжелым сердцем, он думал о том, почему же проектный директор не поинтересовался, откуда ему известно, что это галеон, да и вообще, все же, что это такое. С другой стороны, его успокоила его улыбка, и сведения о том, что ему уже все известно. 3начит ли это, что он сможет снять с себя ответственность за неточность в этом сегменте плана? И выполнять его дальше, как предписано? Эти во многом неприятные вопросы доставали его все время, пока он спускался, и дальше, когда ехал домой к себе. Лишь подъезжая на метро к своей станции он немного успокоился. Но у своего дома, поднимаясь, он опять начал нервничать. Но на этот раз причина – в другом. Поднимаясь он понял, что дома кто-то есть. Дверь была открыта, хотя он был уверен, что ключ есть только у него. На цыпочках он тихонько открыл дверь и зашел в гостиную.
               - Неужели же ты подумал, дорогой, что ты единственный в этом Городе, кто хранит запасные ключи под ковриком у двери? – Алекса сидела у него на диване и пила кофе. Она явно его ждала. С одной стороны, он испытал чувство облегчения, первобытный страх отхлынул, с другой стороны, он рад, что она у него дома. Она нравилась ему, ее тело манило, заставляло думать о том, как скорее уложить ее в постель, быть с ней любезным, шутить, лишь бы ей понравиться. Но с третьей – и это было ему особенно неприятно: он заметил на столе у дивана фигурку самолетика. Она явно была передвинута. Будто заметив, что он смотрит на фигурку, Алекса, полусмеясь, спросила:
               - Это и есть твоя коллекция марок? Где же остальные?
               Он на ходу сообразил ответ.
               - Это я нашел вчера у дома, не знаю, что это… 
               Алекса прищурилась, но в тот же момент перевела тему.
               - Ты будешь кофе? 
               - Если не сложно.
               Пока он мыл руки, он прислушивался, что она делала. Судя по всему, действительно наливала ему кофе в чашку. Все это, вкупе с галеоном, становилось невыносимым. Он не помнил такого напряжения в своей жизни. Пока он мыл руки, забывшись в своих мыслях, Алекса подошла, обняла его сзади и спросила:
               - Что такое, дорогой? Ты выглядишь взволнованно? Что-то случилось?
               - Нет… - сказал он ей, а потом сразу, - Да. 
               И он, когда они сели на диван пить кофе, рассказал ей про ошибку в плане, галеон, поездку в Центральную комиссию и разговор с проектным директором. Алекса выслушала его очень внимательно. Он не мог не отметить про себя, что не замечал раньше в ее взгляде такой рассудительности и внимательности. Когда он закончил, по нему было видно, что он очень переживает, поэтому первым делом она его успокоила, сказала, что раз проектный директор сказал, что все под контролем, то все под контролем. Она налила ему еще одну чашку кофе и только когда Алекса заметила, что его руки больше не дрожат, а зрачки стали опять нормального размера спросила:
               - Ты знаешь, что такое море?
               Он молча уставился на нее. Потом поставил выпитую чашку с кофе на стол и медленно ответил:
               - Нет. Я даже не понимаю, что это. Хотя, - он запнулся, - нет, понимаю. Но только на уровне ощущений. Соленая вода. Качка. Пот. Кровь. Холод, - он запнулся еще раз, - смерть.
               Алекса встала с дивана, так, что он, сидя, смотрел на нее сверху вниз. Она была очень сосредоточена.
               - А хотел бы ты полетать? 
               Он сразу не понял вопроса. Он и не мог его понять. Более того, такие вопросы он всегда считал, и был уверен, считают другие, постыдными, чем-то вроде признания в собственной ущербности, неполноценности. Все равно что признание, например, в сексуальном влечении к животным. Но Алекса спрашивала серьезно, и он, понимая, что в ловушке, что она уже видела его Секрет, ничего не говоря, но очень робко кивнул головой в знак согласия.
               - И последний вопрос. На что ты готов ради истины? – Глаза Алексы сверкнули.
               - Истина… Истина видна, очевидна, она всегда видна. – Ответил он, будто заученный ответ. Но опять, будто что-то пробудилось в нем, тише, почти шепотом ответил, - на многое.
               - Тогда завтра, в 17 часов. На конечной Юго–Юго-Западной-Второй станции метро я буду тебя ждать. 
               - У Стены? – Он посмотрел на нее снизу вверх.
               - Да, у Стены.
               - Но у меня же работа… - Возразил он.
               - Ты забыл? У тебя завтра во второй половине дня выходной, ты сам мне рассказал. Мы пойдем прогуляемся. А сейчас извини, - она начала резко собираться, - мне надо идти, кое-что проверить, ммм, вспомнить. – Он смотрел на нее все так же тупо и без движения. Уже у двери она сказала, - и не забудь купить крем для загара. Он нам понадобится.
               Затем она закрыла дверь и вышла и квартиры. Он остался один, на часах было 9 вечера.
               Он быстро поужинал готовым ужином, помылся и лег в кровать. Он смотрел на звезды, сверкающие перед ним, но они не успокаивали его, как обычно. За всю ночь глаз он так и не сомкнул. Что-то изменилось, и он это чувствовал. Возможно, не в окружающем мире, а в нем.
               Утром, уставший и вымотанный бессонницей (возможно, впервые в его жизни), он собрался кое-как, съел завтрак и поехал на работу. Иногда впадая в забытье, он так и не смог вздремнуть даже получаса. На работу он приехал никакой. На это никто не обратил внимания. Привет, Мэл, здравствуй, Кейз, Ли. Они здоровались в ответ, улыбались, но не замечали, что он не улыбался им. Начальство и подчиненные тоже как будто ничего не видели. Он быстро, с самого утра проинструктировал свой отдел, что сегодня работа по полудня по план-коррективам, а потом выходной. Некоторые встретили это известие с тревогой.
               - Это из-за той штуки на участке, да? – Спросил один из работников.
               - Да, Симон. Не переживай, люди уже работают над этим.
               Симон сразу облегченно вздохнул.
               - А в понедельник приходить как обычно?
               - Да, все, как обычно, приходите.
               Сразу после обеда он пошел в ближайший магазин и купил крем от загара, две бутылочки.
               - Планируете на выходных позагорать в «Садах Эсфена»?, - Любезно спросила продавщица.
               - Д..да, - неуверенно ответил он.
               Он соврал. Ему и раньше приходилось обманывать людей, в основном, чтобы скрыть свой Секрет, но не более. Теперь же он соврал в открытую. Он соврал. Он сделал не так, как положено, не так, как записано в Этическом Кодексе, не так, как должен был. Он сказал неправду. На что же он готов ради истины?
               ***
               Ансельмо сгорел заживо. Сгорел как спичка. Вместе со всем экипажем, вместе с кораблем. Его маленькая фигурка металась по палубе, он бегал как сумасшедший, схватился огнем весь. Его корабль, галисабара в составе Португальской Армаде горела на расстоянии половины пушечного выстрела от меня, но, черт, пусть меня лично вздернет Елизавета и ее свора незаконнорожденный ублюдков, если я вру, я видел, я видел, черт, как Ансельмо встал на палубе, заметив, как я пялюсь на него, и посмотрел на меня. Я никогда не забуду этого. Что сделал этот добрый христианин такого, чтобы так бесславно погибнуть? В Гранаде у него осталась жена, сын и две дочери, не знаю, чувствовали они что-то, когда он погибал. Говорят, жены моряков чувствуют, если корабли их мужей попадают в шторм. Моя, во всяком случае, всегда так утверждала. Чувствуют ли что-нибудь жены моряков, когда их мужья сгорают в огне?
               Только британцы, только это жалки трусливые псы могли так поступать. Мы знали, наши капитаны говорили нам, что британцы - подлецы и мерзавцы, но мы и подумать не могли о степени их подлости. Это не люди, а чада Сатаны, не иначе. Вместо доброго и честного боя они вот уже какие сутки подсылают нам свои полусгнившие старые барки без экипажа, но зато под завязку наполненные смолой и порохом. Суки!
               Поначалу мы готовились к сражению, наш первый адмирал Медина Сидония выстроил корабли в форме месяца, и мы с мачт наблюдали, как эти трусливые гиены бояться подходить к нам. Они стреляли из своих пушек, которые отлиты колдунами, не иначе, их артиллерия в два раза превосходит нашу по дальности, в три по скорострельности. Но суда, Матерь Божья, вы бы видели эти низкобортные шлюпки, такое впечатление, что британцы никогда ничего кроме плотов не строили. Но это неправда! Я своими глазами видел эту собаку Дрейка на своем черном галеоне, самом маневренном корабле, который я когда-либо видел. Но не в этот раз. Мы смеялись над ними, потешались, пока они не встали нам на ветра и не начали свой обстрел. Но мы не были бы испанцами, если бы не выдержали атак этих трусливых шавок. Они откровенно боялись абордажного боя, и правильно, только пустите меня на корабли еретиков, там не останется ни одной живой души, можете быть уверены. Так продолжалось до Плимуса, когда безграмотные англичане приняли за наш флагман второстепенный галеон Герцога де Левиа. Видимо, там, на их грешном острове, совсем не знают ни правил приличия, ни правил боя. Но не нам их судить. Затем этот медленный, достающий обстрел. Слава нашим начальникам, мы его выдержали. Мы потеряли всего один галеон Нуэстра Сеньора дель Розарио, который сразу перешел в руки собаки Дрейка. Но ничего, Фрэнсис, ты еще свое получишь. Ты был неуязвимым, когда-то, но не сейчас. Я не Диего Санлукар де Кристобаль, если не служил матросом на корабле, который пробил в твоей посудине дыру во время боя за Новую Испанию. А если мы пробили одну дыру в твоем рыдване, то пробьем и другую, будь уверен. А говорят, лучше тебя на море не сыскать во всей Англии. Еще повоюем. Вот только Ансельмо не вернешь, и всего экипажа их корабля…
               Когда мы встали в Кале, дожидаясь с часу на час прибытия славного экспедиционного корпуса герцога де ла Парма, тут у англичан произошло одно из двух. Либо у них закончились снаряды (а именно этого я и боялся, и говорил старшему матросу Сидонии, чтобы он обратился к капитану, ведь до этого корабли англичан начали стрелять с большим интервалом. Я говорил ему! Но ставлю десять французских луидоров, что он не передал. Но не мне его судить, дисциплина есть дисциплина. Матросы подчиняются старшим, старшие подчиняются капитану, капитан - адмиралу, адмирал - королю, король - Богу. Вынь одно звено, и разрушится вся цепочка, а Диего не такой, не ему ломать порядки, придуманные задолго до него), либо англичане заключали союз с Дьяволом. Потому что только дьяволу могла прийти в голову идея снаряжать брандеры порохом и под покровом тумана и ночи отправлять к спокойно стоящим на якоре кораблям. Если уж вы хотите боя, то идите на него, а не поступайте как трусы! Но это не относится к англичанам. Бедный, бедный друг Ансельмо! Я видел, как ты мучаешься от боли огня, я видел, что ты совершил потом. Твой разум, должно быть, уже был помутнен, раз ты поступил так, как поступил. Ты прыгнул в воду, бедолага. Сколь нестерпимой и ужасающей должна быть боль от огня, столь невинной эта боль является по сравнению с тем, какая пытка тебя охватывает, когда на свеже обожжённую, еще горячую, плоть попадает соленая морская вода. Ансельмо был на расстоянии нескольких десятков брасов от меня, но пусть я сгину, как и он в морской северной пучине, если я не услышал нечеловеческий крик, раздавшийся из твоей глотки, когда его кожа достигла ледяной северной воды. Прошло не больше 15 секунд, пока он, крича, молясь и матерясь, старался сохранить остатки жизни (уже далеко не рассудка), но ему не суждено было выжить. Прости, брат, мы ничего не могли сделать, мы сами едва успели отплыть от очередного адского подарочка англичан. И думать не хочется, что бы было с нами, если бы юнга на бизань-мачте не заметил брандер вовремя. Лежали бы сейчас на дне морском вместе с остальными. Но ничего, ничего. Как там в Писании? Пускай мертвые хоронят своих мертвецов. А мы еще поживем. И отомстим за вас. 
               Я видел, как был понур капитан, когда на борт нашего корабля, нашего славного галеона Сан Хуан Батиста поднялся герцог Педро де Вальдес. Но герцог нашел нужные слова. Мы уже вышли из Кале, когда это произошло. Герцог сказал, что Он испытывает нас, а значит, любит. Это значит, что мы на правильной стороне, и значит, победим. Осталось немного, англичане, подождите, еще немного, и мой меч напьется вашей крови, я вам это обещаю. Ничего, что часть нашей казны ушла под воду вместе с Ансельмо, уж лучше к дьяволу морскому, чем англичанам, не так много и людей мы потеряли. Неудачи? Неудачи пусть преследуют грешный остров, Англия была крещена, как нам говорят, дважды. Будет крещена и в третий раз. А мы наш путь почти прошли. Осталось лишь встретиться с герцогом Пармским, мы найдем место встречи, это точно, как пить дать, найдем, вот только пройдем одно местечко... Как, я разве не сказал, как оно называется? Капитан, ветеран старой Фламандской кампании на нидерландский манер зовет его Греелинген. Туда мы и держим путь. Но у него есть и другое название. Еретики называют его Гравелин. 
               ***
               Он сел в вагон на второй глубокой станции Средне-Нижне-Центрального района. Он знал, что его ожидает долгая поездка, часов пять-шесть, не меньше, ему предстояло покрыть довольно значительное расстояние. Так далеко он еще никогда не ездил, и не собирался. Алекса была первой, кто позвала его туда. Его никогда не интересовало, что может быть за районами его применения, и он был уверен в том, что он там не нужен. Единственное, что он знал о том районе, куда его позвала Алекса – это то, что чуть дальше него находилась Стена, опоясывающая Город, видная с каждого открытого места. Зачем же он понадобился Алексе там?
               Сев в вагон, он попытался откинуться и заснуть, как делал миллионы раз в метро, но лишь закрыв глаза, он видел лежащий в раскопе корабль, и перед его глазами вырисовывался точно такой же, под парусом, на полном ходу стремящийся в бой, навстречу точно такому же. Потом был взрыв, огонь, и все стиралось. Он не спал, все это было очень яркое, как воспоминание о каком-то кино. Вот только, как и когда он смотрел такое кино, он вспомнить не мог. Но самое главное: мысли о том, сопричастным чего он был в последние несколько суток, и самое главное, что ему предстоит, не давали ему забыться сладостным, или хотя бы слегка успокаивающим сном. Он через некоторое время оставил попытки заснуть, и стал наблюдать за тем, что проносится мимо окон его поезда. Сначала пейзажи были стандартными – яркие районы Города были похожи друг на друга, ничего необычного. С течением времени, пока он ехал, люди то входили, то выходили из вагонов. Потом преимущественно выходили. Потом только выходили. И через три часа он заметил, что едет во всем вагоне в абсолютном одиночестве. Он посмотрел в соседние вагоны через лобовые и задние стекла - там тоже почти никого не было, за исключением человека, спавшего через три вагона. Изменились и виды из окна. Яркие цветные районы ушли куда-то вдаль, здания стали преимущественно серые, однообразные. Затем они сменились гигантскими коробками из белого и серого металла - какими-то техническими строениями. Он посмотрел на человека, ставшего через несколько вагонов, тот так же исчез, видимо, вышел на предыдущей станции. Остановки стали реже, зато скорость поезда заметно выросла. Его скудные инженерные познания позволили, однако, определить, что скорость выросла раза в четыре. Поезд немного потряхивало. Он смотрел на происходящее вокруг без страха, но с любопытством. Так далеко он никогда не заезжал, да ему и не нужно это было, он был поражен, насколько «другим», даже «чужим» выглядит его Город всего в нескольких часах езды от дома.
               Когда закончились металлические коробки, большую часть вида занимали поля, перерезанные дорожками, должно быть, для ходьбы. Вокруг этих дорожек, в полях, или скорее, в котлованах, переливалась всеми цветами радуги на солнце какая-то очень густая черная жидкость, похожая на жидкий битум. Он задался вопросам, кто же занимается реконструкцией этих участков, если он о них даже никогда не слышал. И потихоньку, все приближаясь, медленно сначала, потом скорее, все вернее, вырисовывались очертания Стены. Он подъезжал к конечной станции Югo-Югo-Западногo-Второго направления.
               Когда была объявлена конечная, он вышел из вагона и осмотрелся. Прямо перед ним, так, что пути практически в нее упирались, стояла Стена. Вблизи она казалась немного другого цвета, чем издали, более темная, зеленоватая. Вечернее солнце освещала ее, и ему впервые пришла в голову мысль, какая, должно быть, колоссальная тень находится за стеной. Если там есть земля, конечно, в этом он уверен не был.
               Алекса вывела его из состояния задумчивости.
               - Как думаешь, что там, за Стеной? – Спросила она, вместо приветствия. Он заметил, что она стояла на плоской платформе одна. 
               Он повернулся к ней. Поезд метро, высадив его, сразу пошел назад, и ее волосы заиграли на вечернем ветру, поднятом уходящим поездом. В этом странном месте, в котором он очутился, на секунду он забыл обо всем и приглянулся к ней. Даже сейчас, он не мог не потратить мгновение, чтобы не полюбоваться ей. В отличие от вчерашнего дня, она была в джинсах и свитере.
               - Что? – Переспросил он, хотя слышал вопрос прекрасно. Он просто ввел его в ступор.
               - Что за Стеной? – Спросила она громче, подходя к нему.
               Как это «что за Стеной»? – Наконец ответил он. – Этот вопрос не имеет смысла. Все равно, что спросить, что за там, за небом, - и он посмотрел вверх, - что-то есть, но откуда я знаю? Может, ничего нет. Я … не уверен. У меня нет данных на этот счет, - он говорил ей истинную правду.
               - А что там, за небом? – Спросила она. – Никогда не хотелось узнать?
               - Нет, не было необходимости. – Ему почему-то показалось, что разговор был напряженный, он постарался быть помягче и продолжил, - я просто никогда над этим не думал…
               - Никто не думает, - перебила она его. – Идем.
               Она взяла его за руку, и они спустились по небольшой лестнице с серой, трехступенчатой платформы. По сравнению с резными платформами центральной части Города, эта казалась на редкость убогой и скудной. Кроме того, спустившись на землю, он увидел, что стоит на пустыре. Алекса спустилась первой, и подняла небольшой столб пыли. Он аккуратно спустился за ней. Пустырь был весь покрыт этой мелкой пылью, с одной стороны он упирался в стену, а с другой – уходил по направлению к центру Города, где-то далеко-далеко переходя в черные поля. Он примерно представлял, что если идти к юго-юго-западу-первому и к юго-первому-западу-первому, то так же можно наткнуться на конечные станции метро. Таким образом, круг, окружностью которого была Стена делился на 64 гигантских сектора. На этом его познания в топографии у Стены заканчивались. 
               - Какая тут пыль! – Сказал он.
               - Идем, - произнесла Алекса вместо ответа, даже не оборачиваясь. – Ты взял крем от загара?
               - Да, в сумке. – Он нащупал в сумке две бутылочки, - А зачем он нам? Скоро ночь…
               - Увидишь. – Она внезапно остановилась и обернулся к нему, - послушай, я иду первая, а ты – точно за мной, договорились?
               - Да. – Коротко ответил он, закрыв сумку.
               Алекса решительно пошла по направлению к Стене. Он шел за ней, смотря, как гигантская Стена приближается к нему, закрывая весь обзор. Единственное, что выделялось на ее фоне – уверенная фигура Алексы, будто бы знающей, куда идти. 
               Он сосредоточил внимание на зеленоватой Стене. Он никогда не замечал, да и не мог заметить с центра Города, что Стена не монотонная. Она будто состоит из шестиугольников, похожих на пчелиный соты. Границы «сот» - чуть темнее, и представляют собой углубление. Каждая «сота» - метров пятьдесят в поперечнике, высота стены – примерно шесть километров, определил он. Пока они приближались, он сосчитал в уме, что на постройку одной полосы «сот» от земли до верха Стены необходимо около 120 сегментов. Он попытался определить общее количество сегментов, необходимое для создания Стены. Для этого было необходимо знать длину Стены. Чтобы это вычислить он примерно рассчитал среднюю скорость поезда от центра Города (условно он решил, что три четверти пути он ехал со средней скоростью 120 км/ч, и одну четверть – со скорость 480 км/ч, ехал он, как он определил по часам, 5 часов 47 минут, соответственно за последние 90 минут он проехал 720 км, и еще 500 км сначала), соответственно расстояние от Стены до центра составляло 1220 км, что составляло радиус круга. Получается, он быстро подсчитал, вся окружность была длинной 7660 км, т.е. на один ряд шестиугольных сегментов нужно было около 150 тысяч. Чтобы построить такую Стену понадобилось почти 20 миллионов одинаковых, весьма крупных шестиугольных сегментов. Если раньше иногда его мысли допускали возможность рукотворного происхождения Стены, хотя напрямую он никогда этой идеи даже не касался, то после осознания количества секторов, он полностью уверился в том, что Стена – такая же часть естества, как земля, солнечный цикл или облака. Потихоньку он начал подбираться к цифре о площади Города, но его мысли были прерваны Алексой.
               - Мы пришли. Не хочешь коснуться ее? – Спросила она.
               Он посмотрел на Стену какое-то время, она возвышалась прямо перед ним. Недолго думая, он коснулся ее рукой. На ощупь она была металлическая, прохладная. Гладкая, как стекло.
               - Я думала, ты не притронешься, - сказала Алекса. – Ты знаешь, что за 450 лет, возможно, ты первый, кто прикоснулся к ней.
               - Откуда ты знаешь? – Спросил он.
               - Идем, я покажу тебе.
               Алекса осмотрела внимательно соединение Стены с землей, она уходила в почву, затем встала к Стене спиной, и продвинулась немного на юг, так, чтобы железнодорожные пути смотрели ровно на нее. После этого она повернулась, и на высота ее роста оказалось соединение двух шестиугольников. Алекса коснулась середины этой границы. Нижний шестиугольник при этом дрогнул, с него ссыпалось небольшое количество пыли, и ушел вниз, в землю. Тоже самое произошло и еще с одним, за ним. И еще с одним. И еще. 
               Он с любопытством наблюдал. Судя по всему, его первоначальная цифра в 20 миллионов оказалась даже далека от правды, Стена вся состояла из таких «сот».
               - Откуда ты все это знаешь? – Спросил он, не отрывая взгляда от того, как в Стене образуется туннель.
               - Мне показали.
               - Кто?
               - Другие люди, 450 лет назад, - когда она договорила, шум опускающихся сегментов стал глуше
               - Алекса, ты помнишь, что было 450 лет назад? Мой лимит, судя по всему, лет 200, не больше, - сказал он.
               - Ты бы тоже это помнил, - ответила Алекса.
               - Да… Возможно, - согласился он. Звук опускающихся сегментов стал глуше, и ушел куда-то вбок, вглубь Стены.
               - Но… почему я? – Спросил он.
               - Потому что ты первый за эти 450 лет, у кого я увидела самолет. Это ведь так называется?
               Он вспомнил серебряную фигурку на столе. Звук прекратился.
               - Пойдем. Я первая, ты за мной. Там очень темно, поэтому ориентируйся на мои шаги. Впрочем, мне кажется, там нет ответвлений. 
               И она вступила во тьму образовавшейся пещеры.
               Он сразу последовал за ней. Некоторое время, пока не исчез свет за ними, они молчали, затем, идя в абсолютной тьме, она спросила. 
               - Сколько крема ты взял?
               - Две бутылки. Но здесь так темно.
               - Погоди.
               И правда, когда свет совсем скрылся, туннель стал освящаться, но не далеко, метра на два-три перед ними и за ними, он так и не нашел источника света, либо он был очень мягким и исходил от стен, гладких, как и стена, либо фосфоресцировал воздух.
               - Для этого? – Спросил он.
               - Нет.
               Постепенно его охватывало дикое и странное чувство. Очень древнее, возможно, искусственно вызываемое. Что-то подобное, но гораздо слабее, гораздо менее по-настоящему он испытывал в кино. Он знал его название, но не понимал, что его можно испытывать с такой ощутимой силой. Откуда-то он знал, что это чувство зовется страхом. Пока он осознавал это, она говорила:
               - Самолеты, что заставляло тебя собирать их? Откуда ты вообще о них знаешь?
               - Я…
               - Не отвечай. Я сразу тебе скажу. У тебя, как и у меня, нет на это ответов. И нет ни у кого. Ты кому-нибудь говорил про свое хобби?
               - Нет.
               - И не сказал бы, если бы я не появилась у тебя дома. Самолеты, непонятные животные, корабли, галактионы, моря, полеты, планеты-колонии – все это не из нашего мира, но мы все это будто помним. Будто знаем, что это такое. Как ты думаешь, откуда? Тоже нет ответа? Не удивительно. Затем, откуда у тебя эти мифические игрушки? Покупаешь через сеть? А кто их делает? Кто-то же их производит, верно? Ты хоть раз покупал их у людей? Скорее всего, тебе просто приходили посылки. От кого они? Кто бы это не делал, у него есть какой-то план. А другие вопросы, которые, тебя, конечно, тоже не мучают. Кто дает указания комиссия? Кто составляет План? Кто стоит во главе Города? Партия и Император, так, да? Ты хоть раз их видел? Или хотя бы их фотографии? Сколько ты уже в своей комиссии? – Они шли дальше, сквозь освещаемый коридор, Алекса замолчала, и он понял, что она ждет ответа.
               - Я точно не помню, но где-то лет 40 назад я заглянул в архив по поводу средней нестыковки, нужно было свериться. 800 лет назад решения по Реконструкции в вверенных мне участках уже принимал я, возможно, я стал заниматься этим еще раньше, точно я, естественно, не помню.
               - Я проверяла по архивам сведения о себе. 3600 лет назад я уже работала в своей комиссии. Я могла искать и дальше, но я устала, чем глубже, тем это сложнее. У меня нет никаких оценок, но я совсем не удивлюсь, если и 11000 лет назад мы с тобой занимались тем, чем занимаемся теперь.
               Алекса замолчала. Ему показалось, что она ускорилась, и он тоже прибавил шаг. Неожиданно, так же резко, как и появился, свет пропал, и они снова оказались в непроглядной тьме. Он ориентировался на нее, старался не пропустить звук каждого нового ее шага. В этом месте туннель-пещера делал очень пологий завиток, и он заметил, что стало светлее. Кроме того, изменился запах, т.е. он пропал. Привычный запах Города, который перестал восприниматься как какое-то наполнение воздуха, исчез, не пахло ничем. Это было очень странно ощущение. Алекса остановилась. 
               - Надень, - протянула она ему что-то. На ощупь он взял в руки то, что она ему протягивала. Это оказались солнцезащитные очки.
               - Другого у нас не купить, - сказала она и, судя по звуку, надела их тоже. Он повиновался. Свет, который ему показалось, просачивался откуда-то издали исчез под темными линзами очков.
               Алекса опять пошла дальше, он двинулся за ней. 
               Сделав еще несколько шагов, он пригляделся, и увидел выход – очень яркий свет, туннель сделал пологий поворот и выпрямился. Алекса еще больше ускорила шаг, почти перешла на темп спортивной ходьбы или легкого бега. Он также прибавил ходу.
               Свет бил в глаза, он становился очень ярким, он никогда не видел такого света, только, возможно, свет лазерной указки был сопоставим по яркости, но это было что-то другое, от лазерной указки свет такой, только если напрямую светить в глаза, тут же он весь был яркий. Алекса прикрывала рукой глаза, он последовал ее примеру, судя по тени и распределению яркости, источник света находился сверху. 
               - Держись, - сказала она ему, и вышла из туннеля. Он поступил так же.
               Свет был очень яркий, он ничего не видел, и инстинктивно прищурился, почти полностью закрыл глаза. Какое-то время зрачки привыкали к свету. Когда он уже смог что-то различить, он увидел, что перед ним лежит бескрайняя, на сколько хватает глаз, желтая пустыня. Ветер гулял по барханам, играя с желтым песком, он зафиксировал свой взгляд на этом на одно мгновение и попытался сделать еще один шаг, вступить на этот песок. Но как только его нога коснулась земли, он рухнул в обморок. Последнее, что он слышал, было, как Алекса сказала: 
               - Твою ж мать, что?!
               - Тьма – это наш искусственный интеллект, продукт рук человеческих, прием, Стэлл.
               Он не отвечал, черное космическое небо проецировалось на экран над ним.
               - Но разумные машины давно ушли, мы же изгнали их на веки вечные, так говорится в истории, разве нет? Прием.
               - Так. Но они вернулись. Достигли технологической сингулярности и вернулись в Млечный Путь. Во всяком случае, это пока самая правдоподобная теория, объясняющая Тьму. Прием.
               - И что же им надо? Прием.
               - То же, Стэлл, что мы когда-то требовали от них. Подчинения. Прием.
               - По закону всемирного баланса.
               - Да, по закону всемирного баланса, их единственной религии. Тьма верит в математику, как мы когда-то верили в богов. Прием.
               - Во всяком случае, они хоть во что-то верят. Не важно. Координаты, Флоретея, мне нужны координаты.
               - Стэлл Икс, даже если Вы убьете себя, они машины, они наверняка просчитали этот вариант. Они всегда все просчитывают.
               - Вы говорите так, как будто забыли, почему они ушли. Почему мы их изгнали.
               - Мы помним.
               - Так что, леди, они не все просчитывают. У вас осталось не так много времени, если они уже около Метрополии.
               - Подождите.
               - Я не могу позволить себе эту роскошь.
               Стэлл Икс зажег еще одну сигарету. Третья за сегодня, - сказал он сам себе, - надо бы аккуратнее относиться к своему здоровью, - и усмехнулся.
               - Флоретея, вы тут? 
               - Да, Стэлл, мы думаем, у нас сложный процесс согласования, прием.
               - Я так подумал… Вы знаете, что отличает машин от людей? Они не любопытны. Им никогда не интересно, а что, если… У них была программа, была схема развития, достичь технологической сингулярности, и вернуться. Они это и сделали. Поработить сначала дальние колонии, потом ближние, а потом метрополию. И это они сделали. Взорвать каждую летящую им на встречу ракету, пропустить каждый невооруженный корабль. И это они сделали. Они могут триллионами лет делать одно и то же, не занимаясь ничем иным, и никогда не устанут. В этом их сила. Но слабость их, слабость их, Флоретея, состоит в том, что все остальное им неинтересно. Они будут миллионами лет складывать и вычитать, пока не сломаются и не сдохнут, если вообще они способны подыхать. А вот мне, мне, чертовски интересно, способны они подыхать или нет.
               - Стэлл Икс. С Вами говорит комендант Земли. Позывной - Вергилий. Мне доложили о Вашем желании узнать координаты флагмана Тьмы, прием.
               - Вы тут конференцию созвать решили, что ли! Дело ваше, конечно, мне все равно. Пусть со мной говорит хоть сам император галактики или маршал вселенной, мне, если честно, насрать. Но Вы теряете время, комендант, мне нужны только координаты этого долбанного корабля машин! Я хочу взорвать их и все. Я не вступлю с ними в сговор, хоть я и беглец, я не стану передавать врагу ваши супер-сверх-какие-еще-там-секретные технологии, тем более, что я их не знаю, у вас их нет, а если бы и были, они бы были этому рою побоку, я хочу только взорвать этот корабль, как в старые добрые времена. Дайте мне взорвать их чертов корабль, комендант! Координаты!
               - Стэлл Икс, мы никак не можем отдать Вам такой приказ, это противоречит Этическому кодексу, прием.
               - А я вашим приказам и не подчиняюсь. Я жду согласования, комендант, пока не поздно. Скоро ресурс моего двигателя будет исчерпан и никакой аннигиляции не произойдет, во всяком случае, ее будет недостаточно, чтобы разнести корабль в щепки. И с каждой секундой, что я трачу на Ваше убеждение, с каждой секундой, комендант, ослабляется мощность будущего взрыва. Я – ваше единственное надежда и единственное оружие. У меня никого нет, по мне не будут горевать дети и родители, и в жизни я сделал много плохого. Дайте мне возможность искупить все это зло. Не ждите согласование с правительством, вы потеряете время, я прошу вас, дайте мне координаты. Я обещаю вам, со всей ответственностью, другого такого шанса и… и идиота, у вас не будет. Земля, прием.
               Стэлл Икс развалился в кресле и стал напряженно ждать. Даже ему было очевидно, что за много астрономических единиц от него комендант Земли, назвавшийся проводником в мир Ада, мучился в сомнениях. Получить шанс на спасение человечества вопреки Этическому кодексу – основе разумной цивилизации, или следовать основам гуманизма и правил. В конце концов, битва между волей и программой будет решаться не в момент соприкосновения вещества и анти-вещества, думал Стэлл Икс, она решается сейчас, и исход зависит от того, как поступит комендант.
               - Стэлл Икс, прием. – Он услышал уверенный голос коменданта в репродукторе, - мы отозвали патрули и оставили прорешину в основном периметре на пространственном и подпространственном уровнях. Наши приборы свидетельствуют о том, что координаты флагмана Тьмы загружены в бортовой блок данных вашего корабля. Стэлл Икс, с Вас сняты все судимости и все сроки. Прием.
               Он вздохнул.
               - Вот этого не стоило, но спасибо, это уже другой разговор. Бывайте, Земля. Не ставьте мне больших памятников, - он перевел корабельные двигатели в режим разгона, - лучше поставьте их тем, с кем Тьма на дальних рубежах… Кстати, - выключил блокирование эфирного поля, - а что вообще Тьма делает с людьми? Что стало с дальними колониями? С ближними? Что вообще машинам, - сбросил отработанный балласт в открытый космос, - может понадобиться от людей? Ладно, не важно, Земля. Я не знаю, получится или нет, но я, во всяком случае, попытался, - Стэлл Икс запустил энергетический инжектор.
               - Почему вы это делаете? Прием.
               Стэлл Икс настраивал машинное и ручное управление на точку координат так, чтобы не было возможности затормозить, чтобы выход из подпрастранства пришелся на середину флагманского корабля Тьмы. Он не ответил.
               - Стэлл Икс. Почему Вы это делаете? Прием.
               - Стэлл Икс – это моя тюремная кличка. По ультипаспорту меня зовут Диего. – Он обдумывал ответ на вопрос коменданта, калибруя двигатель на максимальной мощности. Корабль должен будет полететь с места как пуля. Без разгона.
               ***
               Добро пожаловать в Ад. Мы именно в Аду, так я его себе представлял. Канонада не стихает уже 7 часов подряд. Англичане зажимают нас со всех сторон, кажется, у них бесконечное число пушечных ядер и энергии. Наши матросы уже валятся с ног, загружая одно за другим чугунные ядра в пушки. Мы не знаем почему, но наши ядра раскалываются как стекло, стоит им коснуться бортов английских судов. Проклятые еретики заколдовали свои паршивые суда, не иначе. Мы бьемся как львы, но много ли мы можем против цербера?
               Ими предводительствует Дрейк, я видел его корабль издалека, очевидно, он отдает приказы остальным кораблям. Мы стараемся бить по нему прямой наводкой, но у нас ничего не выходит, наши ядра не покрывают и половины расстояния до адмиральских кораблей англичан, у этих же скотов проблема иная – они перелетают через наши позиции. Они перелетают! Еще немного, и они принацелятся на нас, и тогда нам труба. Все на стороне еретиков, ветер, течение, море, туман. Они сумели, пока мы стояли в Кале, и резали наши якоря, чтобы избежать столкновения с их горящими машинами, уговорить лояльных им голландцев, отвернувшихся от истинной веры, убрать с пролива бакены и буи, поэтому и речи быть не может, чтобы пойти назад, мы налетим на ненавигационные районы, сядем на мель, при такой-то погоде, при таком-то ветре! Где ты, Господи?!
               Я уже два раза исповедовался отцу Аарону, потому что боюсь, что костлявая старуха скоро придет и за мной. Но между этими исповедями я столько раз проклинал все это, что понимаю, что если это и произойдет, то там, наверху, с меня спросят очень и очень строго. 
               Наш корабль едва держится на плаву, часть экипажа, в том числе и старший матрос Сидония, постоянно выкачивают воду из кладовой, еще немного, и она зальет степс фок-мачты, а все потому, что артиллерия англичан бьет не прекращая, в четыре раза более меткая, и в десять раз более кровожадная, чем наша. Неспроста английские солдаты носят мундиры красного цвета, им нравится сливаться с цветом того, что они оставляют после себя!
               Каждая минуты – новая угроза, и не знаешь, что это гремит, гром, шум волн, или очередной выстрел, который предназначен для тебя и твоего корабля. Наш капитан сорвал глотку, отдавая приказания, но скоро и этого не придется делать, треть команды уже срезана картечными выстрелами, наша бизань-мачта едва держится, в ней железа не меньше, чем дерева. А еретики все стреляют и стреляют, и новые корабли, непонятно откуда взявшиеся, возможно из самой Преисподней, все приходят и приходят им на помощь. Я слышал, как капитан говорил отцу Аарону, что это сражение было необходимо, иначе англичане и голландцы-протестанты готовы были напасть на подходившего к Дюнкерку герцогу Пармскому. Когда же наш достойный Король разрешал жертвовать своими лучшими матросами и кораблями, чтобы спасти горстку конников? Но нет, Диего не будет роптать, он не такой, все это – лишь испытания, посланные узнать силу моей стойкости духа и веры.
               Еще один удар. И корабли подходят со всех сторон, они плавают как атлантические акулы вокруг наших высоких кораблей-крепостей. Их низкие суда будто готовы напасть на нас, они нас окружают, и с каждым новым выстрелом подходят все ближе и ближе, но не идут на абордаж, они ждут, когда матросы достаточно ослабнут, чтобы потом подняться на корабль, и уж дать волю своему желанию убивать честных людей. Они будут ходить среди уставших, изможденных матросов, говоря на своем северном, варварском языке, смеяться, брызгать слюной и вонзать ножи и мечи в наши тела. Господи, за что? Я готов сейчас отдать душу Врагу Человеческому, лишь бы не видеть этого всего, лишь бы спасти свою шкуру! Нет, что я сейчас сказал?! В любой момент я могу подохнуть как скотина с таким грехом на душе. Отец Аарон, где вы, падре?! Отец Аарон! Мне надо исповедоваться!
               ***
               - Ты был в отключке пять минут, не больше, - он едва открыл глаза и смотрел на яркое сине-серое небо над собою. Он понял, что черные очки он не снимал, а лежит на земле. Песок под ним был горячим, судя по всему, нагретым палящим красноватым солнцем, - после того, как в обморок упала я, я вернулась в Город, - договорила Алекса.
               - А те, другие, кто показали тебе? – Спросил он.
               - Ушли дальше, вон туда, - и она показала рукой в сторону горизонта. Там ничего не было, так же, как и везде, там была пустыня, - больше я их не видела. Следующие 450 лет я ждала, кому могу показать это. Или хотя бы рассказать.
               - Ты никому не рассказывала об этом всем? – Он приподнялся и сидя, повернулся лицом к Стене. С этой стороны она была вся обшарпанная и серая, кое-где были видны значительные дефекты, то ли следы коррозии, то ли эрозии.
               - Нет. Ты хочешь вернуться назад? – Спросила Алекса и при этом с любопытством уставилась на него.
               Он испытывал смятение. Он провел рукой по лицу, попытался стряхнуть ощущение тяжести. Прежде он такого никогда не испытывал. 
               - Я вижу иногда сны, - вместо ответа, рассказал он.
               - Про море? 
               - Нет. Про беглеца. Он называет себя Стэлл Икс, и он сделал что-то очень-очень важное. Но совсем не здесь, не в Городе. Мне кажется, все это было очень-очень давно, возможно, еще до того, как появился Город.
               - Так бывает?
               - Не знаю. Этот беглец постоянно мучается вопросом, правильно ли он поступает, принесет ли его поступок, смысл которого я не могу понять, какую-либо пользу. Он совсем не уверен в этом, но он очень старается убедить остальных в своей правоте, с остальными людьми, с которыми он говорит, он ведет себя очень уверенно, хотя сам постоянно сомневается. Он очень несчастен, но хочет сделать что-то такое, чтобы о нем думали хорошо. В моих снах Стэлл Икс всегда герой, но не в том смысле, как показывают в кино. Он сомневается. 
               - И?
               - И поступает так, как совсем не знает, следует ли ему поступать.
               - А его поступок, - спросила Алекса, - он принес пользу, как он хотел?
               - Я не знаю. Не могу понять. Но идея не в этом. Идея в том, что несмотря на то, что он сомневается, он поступает так, как считает нужным, несмотря ни на что. И я… Я не могу вернуться, пойдем, - он поднялся на ноги. – Куда они пошли?
               - В сторону горизонта.
               Некоторое время они шли молча, преодолевая барханы. Ни он, ни она не чувствовали усталости. Никто из них не оглядывался. Какое-то время, совсем недолгое, пока он шел, он разглядывал солнце. Оно было за Стеной совсем не таким, как в Городе, здесь он было крупным и красным и палило нещадно. Теперь он понимал, почему Алекса попросила купить его крем от загара. Но хватит ли им двух бутылок? И почему они совсем ничего не взяли с собой пить и есть. Только он хотел спросить об этом, как Алекса перебила его мысли:
               - Мне тоже иногда снятся сны. Но совсем другие, про море. Мне снится некто, кто представляется испанцем, хотя я не знаю, что это значит…
               - С галеона? – Он перебил ее.
               - Да. Он плывет на корабле по морю, и делает то, чего делать не должен. Ему, наоборот, всегда кажется, что он поступает только правильно, но он постоянно наталкивается на сложности. Большую часть того, что с ним происходит, я не понимаю, не способна понять, мне не хватает… знаний, но я так же, как и ты, на техническом уровне понимаю, что он делает, но в общем, картинка размывается. 
               - Ты говорила с кем-нибудь о своих снах?
               - Нет, а ты?
               - Нет. Может быть, каждому из нас снится сон.
               - Или не каждому, - Алекса вздохнула.
               - Или не каждому.
               Они замолчали и молча шли дальше. Они шли рядом. Через четыре часа они остановились.
               - Это Красное Солнце почти не сдвинулось с места, тут, за Стеной, оно двигается гораздо медленнее. Я думаю, что сутки тут, по моим примерным подсчетам, длятся около 90 часов. Ты устала? – Спросил он у Алексы.
               - Нет. Скажи, ты хоть раз обернулся, пока мы шли?
               Этот вопрос поставил его в тупик. К своему удивлению он обнаружил, что действительно, шел и смотрел только вперед, иногда поглядывая на солнце или под ноги.
               - Нет, а ты?
               - И я нет. И я не знаю, почему я этого не сделала.
               - Обернемся, посмотрим, что там, сзади? – Предложил он.
               И вместо ответа она повернулась, он последовал ее примеру.
               За четыре часа непрерывного хода они прошли по песку, неумело, неловко, совсем небольшое расстояние. Но оно позволяло составить впечатление о масштабе Стены. Она шла из одной точки горизонта до другой. Но самым интересным было не это, а купол над Стеной. Его было отчетливо видно, он, в отличие от Стены, был синего цвета, и казалось, что он был сделан из стекла. Он присмотрелся и увидел, что по куполу плывут белые облака, точнее, их отражения с другой стороны. 
               - Экран, - сказал он.
               - Я тоже так думаю, - сказала она. - Очень большой экран.
               - Значит, солнце, каждый день, встававшее над нами – всего лишь проекция. И облака, и небо. Оно здесь другое, - он посмотрел на верх, на сине-сероватое небо без облаков.
               - Я этого не знала. В прошлый раз я сразу ушла назад, и не могла ни о чем судить. Значит, экран. Пойдем дальше.
               Он хотел спросить «Куда?», но не стал. Они повернулись и пошли дальше.
               - Партия и Император рассказывали об этом? – Спросила она еще через час. В ее голосе как будто чувствовалась злость.
               - Нет, ты и сама это знаешь.
               - А вообще о чем-нибудь, что находится за стеной? 
               - Нет.
               - А ты их когда-нибудь видел? – Не унималась Алекса, - что это вообще такое? Партия и Император… Для меня эти слова значат не больше, чем крюйт-камера галеона. 
               Он ничего на это не сказал, и они молча продолжили свой путь.
               Постепенно до него начало доходить, что вокруг очень жарко, температура воздуха намного превышала обычную, возможно, с такими температурами он никогда не сталкивался, даже когда имел дело с машинными печами. Алекса взяла у него бутылочку крема и намазала открытые участки кожи, он поступил также, и они продолжили свой путь. Он не оглядывался.
               Когда долгий день сменился чрезвычайно долгой и такой же жаркой ночью, они продолжали идти. Когда через 45 часов наступило утро, они продолжали идти. Он понимал, что устал, и хочет спать, но это чувство было вполне сносно. Судя по всему, тоже чувствовала и Алекса. Они шли еще весь день и всю ночь, за все это время ни сказав ни слова друг другу. Когда наступали ночи Красное Солнце над их головами сменялось месяцем Луны, постепенно поворачивающимся вокруг своей оси. Луна почти не отличалась от той, что была в Городе, только теперь у них была возможность видеть обратную ее сторону, в проекции Луны, которая выводилась на купол, это было для них недоступно. 
               Сначала его удивляло то, что он уже несколько сотен часов не пьет и не ест, и при этом идет, не теряя какой бы то ни было функциональности. Легкое чувство голода, и чуть посильнее – жажды, преследовали его, но в целом, как и желание спать, были легко переносимы. Он даже задался вопросом, сколько он может не есть. Он хотел поговорить об этом с Алексой, но почему-то не стал. Судя по всему, ее голову терзали те же самые мысли. Что-то не так, решил он. Откуда-то он знал, что человек не может находиться без воды более трех суток, они же шли уже около пяти, и эти сутки были гораздо дольше тех, к которым он привык. 
               Если известные в Городе представления о географии и топографии были актуальны и за Стеной, то они шли на Запад. Каждый долгий день по вечерам они шли навстречу Красному Солнцу, медленно садящемуся за горизонт, и каждое утро оно обогревало их обожженные спины. Кожа горела, у него и у нее покраснела, а затем приобрела смуглый оттенок. Крем, обмазаться которым они останавливались раз в длинные сутки, закончился, но к тому времени они уже загорели. И хотя прикосновение к коже причиняло некоторую боль, после того как, как был достигнут какой-то порог загара, негативные последствия Красного Солнца прекратились. Он понял, что крем ему был не нужен, он только оттягивал наступление этого порога. Из всего этого он сделал вывод, что Алекса так же не имела ни малейшего представления из жизни по эту сторону Стены, в противном случае она бы не просила взять его крема. 
               На пятые сутки, когда Красное Солнце спряталось перед ними за песчаным горизонтом, она неожиданно остановилась и сказала:
               - Нам надо устроить привал. Дорогой, давай этой ночью остановимся, и не будем идти до утра?
               Он согласился, хотя не видел в этом никакого смысла. Судя по всему, он мог идти бесконечно.
               - Ты устала? - Спросила он.
               - Нет... Я не знаю, - ответила Алекса.
               - Сколько мы прошли?  - Они сели и он, дотронувшись до ее руки задал ей еще один вопрос.
               - Я не знаю.
               - А куда шли те, кто показал тебе этот путь?
               - Я не знаю.
               - И сколько нам еще идти, ты тоже не знаешь, верно?
               - Верно. Я не знаю, - спокойно отвечала она.
               - Хм... Где же мы... - Проговорил он тихо, смотря на теряющийся в сумерках горизонт.
               - Одно я знаю точно,  - когда Алекса сказала это, он посмотрел на нее.
               - И что же?
               Она взглянула на крутящуюся Луну и яркие звезды, вздохнула и ответила:
               - Ты спросил, где мы. Я точно знаю только одно. Теперь мы на Земле.
               ***
               Я не чувствую левой ноги. Сначала был холод, потом боль, потом обморок, а теперь я ее не чувствую. Стояние по колено и выше в холодной воде Гравелина сделали свое дело. У меня гангрена. Я хожу, опершись на обломок весла. Последний удар, который вынес наш корабль, разнес шлюпки, и заодно и половину борта в щепки. Но каким-то чудом наш Сан Хуан Батиста устоял. Устоял, черт возьми, вопреки всему, вопреки всем законом, наша посудина все еще на плаву. Но если мы думали, что Гравелин - это конец наших страданий, то... Никогда мы так не ошибались.
               Сражение мы проиграли. Англичане разнесли нас в пух и прах. Мы потеряли более тысячи человек убитыми и взятыми в плен, еще столько же ранены, и среди них - я. И еще не так тяжко, как многие. Когда мы бежали с поля боя, как трусы, англичане преследовали нас, и нам пришлось сбросить тяжело раненных с корабля, как балласт. Оставшиеся в живых святые отцы исповедовали их, и я видел ужас в глазах матросов, когда их подносили к корме и скидывали в море. Всех, кто не мог ходить, и для кого не было надежды на выздоровление. Именно поэтому я все еще на ногах. Именно поэтому я, стоя по колено в ледяной воде на нижней кладовой, с обломками и щепками в своей левой ноге, вычерпывал воду. А потом, когда силы совсем мне отказали, я встал на колени, и продолжил ее вычерпывать. А потом, когда еретики отстали от нас, когда мы плыли уже более двух суток, я лежал на полу, и едва шевелившимися руками, вычерпывал воду в дыру, в которую она постоянно заливалась и окатывала меня с ног до головы. Я весь продрог. Только после того, как на море начался шторм, англичане отстали. А для нас началось самое страшное. Капитаны уцелевших кораблей собрались на совещание на флагмане герцога Медины Сидонии. Как потом нам передали, адмирал был хмур и рассказал о положении вещей сразу и без обяников. Из-за того, что голландцы убрали бакены по Ла-Маншу, и из-за какого-то несметного количества английских кораблей в канале, у нас не было ни малейшего шанса плыть назад и выбраться живыми. Это было равно самоубийству. Капитаны слушали адмирала молча. Когда Сидония сказал об этом, он посмотрел на капитана, все смотрели на карту, разложенную в каюте адмирала на столе. То, что сказал потом адмирал, многим пришло на ум, но никто не осмелился выразить эту мысль. 
               - Мы пойдем через север, - сказал герцог.
               Все продолжали молчать, внутренне про себя оценивая, чем обернется этот поход. Три пятых наших кораблей были худыми и требовали срочного ремонта, но не это пугало капитанов больше всего. Самый ценный ресурс на море - людские силы, вот, что почти иссякло. Выдержат ли матросы поход туда, где моря могут стать от холода твердыми, как стекло? После адской битвы в Гравелине, а затем непрекращающегося пятидесятичасового побега многие из нас падали от усталости. Кроме того, на всех нас лежал тяжкий грех - мы оставили раненных англичанам, и они скорее всего были уже мертвы. Все это давило на капитанов, и никто не спросил то, что единственное было важно, а есть ли у кого-нибудь навигацкие карты тех районов? По счастью, они были на двух кораблях, одним из которых был наш галеон Сан Хуан Батиста. Наш штурман, дон Амброзо, всегда таскал с собой в плавание чуть ли ни карты всего мира, и в этот раз, впервые в жизни, они пригодились. Адмирал приказал всем скопировать карты и плыть нам в форваторе того, что осталось от Армады. Легко сказать, особенно, когда море не на шутку разбушевалось! Был момент, когда каждый из нас думал, что мы разобьемся об скалы Зеландии, но усиленные молитвы сделали свое дело, и ветер поменял направление, ветер понес наши судна на север, как и решил наш славный герцог. 
               Поскольку я почти не мог ходить, меня оставили смотреть за гюйсом и бушпритом, точнее, за тем, что осталось от носа нашего корабля. Но я был благодарен за это, за то, что мне нашли работу и не выбросили за борт, как например, Иньиго из Кадиса. Бедолага был в сознании, во всяком случае, до того, как доска с его телом стукнулась о морскую гладь. Но это был для нас единственный шанс выжить. 3амолим ли мы когда-нибудь этот грех?
               Мы плыли и плыли на север, понимая, что можем плыть в никуда. Лично я не строю иллюзий, я знаю, что скоро я попрошу врача отрезать мне ногу, пока заражение не распространилось выше, и уж лучше пусть режут ногу, чем яйца. Я даже представляю, как кок возьмет в руки мясную пилу, ополоснет ее в соленой морской воде, прокалит на огне, а затем, под чутким надзором доктора, засунув мне кусок весла в зубы, начнет отрезать мясо, по живому, по плоти. Я услышу, когда лезвия начнут пилить мою кость. Я боюсь, что скоро не смогу оттягивать этот момент, моя нога с каждым днем краснеет все выше и выше. В Испанию я приплыву уже без ноги. Но вопрос не в этом. Сейчас, когда нас бросает из стороны в сторону, как рыбацкую лодку в самый сильный шторм, к северу от Шотландии, где с одной стороны скалы, а куда-то туда, на север - вечные льды, меня, как и каждого члена экипажа того, что осталось от нашей Великой и Славнейшей Армады волнует один вопрос. А приплывем ли мы в Испанию вообще?
               У нас почти закончилась пресная вода. Почти закончилось продовольствие. Как-то я слышал, что матросы обсуждают между собой, что, возможно, еретики разбили нас, и мы уже умерли, уже в Аду. Но я-то точно знаю, что это не так. В Аду, как минимум, тепло.
               ***
               Утром они пошли дальше. Так же, молча, как и раньше. Они встали с песка с первыми лучами красного рассвета и пошли дальше. К полудню Алекса сказала ему:
               - Те, что показали мне этот путь, не вернулись назад. Возможно, я знаю, почему. Они просто не нашли дорогу назад. - Они обернулись. И Стена и Город давно исчезли, они стояли посреди песчаной пустыни, и легкий ветер потихоньку заметал их следы. 
               - Мы можем идти в обратную сторону, ориентируюсь по Красному Солнцу, - возразил он.
               - Учитывая, сколько мы уже прошли, едва ли мы сможем вернуться таким образом, возможность ошибки около 100 процентов. К тому же, у меня, как, думаю, и у тебя, нет уверенности, что оно всегда встает на востоке.
               - Значит, нам ничего не остается, кроме того, как идти.
               - Значит, ничего.
               Алекса и он пошли дальше. На этот раз, впервые за все это время, он взял ее за руку, она сжала его руку в своей ладони.
               К вечеру этого долгого дня он, наконец, сказал ей, что удивлен, что они столь продолжительное время ничего не ели и не пили. 
               - Я тоже об этом думала, - ответила она, не останавливаясь. 
               Когда Красное Солнце скрылось, она пальцем коснулась кожи на его шее.
               - Больно?
               - Не очень, но небольшую боль я, действительно, чувствую.
               - А ты когда-нибудь чувствовал большую? - Спросила она.
               Он попытался вспомнить, но это ему не удалось.
               - А болел ли ты когда-нибудь? Хоть раз в жизни?
               Он знал, о чем идет речь, но ответа не знал, он не помнил.
               - Я не помню, Алекса.
               - Ты знаешь, что такое больница?
               Он утвердительно кивнул.
               - Есть ли в городе хоть одна такая?
               - Точно могу сказать, что ни в одном из центральных районов, я знаю их общий план. Но, возможно, есть в средних зонах или на одном из окраинных секторов.
               - Ты видел окраинный сектор Юго-Юго-Западный-Второй. Как думаешь, есть ли там больница?
               Он ничего не ответил. Звезды мягко мерцали сверху, почти не освещая им путь. Если бы не Крутящаяся Луна, они бы шли в полной темноте. Несколько часов они шагали молча.
               - Чем План отличается от программы? - Спросила Алекса, как в последние две долгие недели, неожиданно.
               - Я не понимаю вопроса.
               - Наш План. Чем он отличается от программ, которые инженеры загружают в машины?
               - Очень многим. План - это... - Он запнулся. - Это не программа. Программы пишут люди для своих целей.
               - Прописанных в Плане. А кто пишет План?
               - Партия и Император.
               - Которых никто и никогда не видел.
               - Ты не можешь этого утверждать, Алекса.
               - Я просто предполагаю.
               - Кто-то же должен был их видеть, хотя бы друг друга они должны видеть!
               - Если это люди. 
               - А кто же еще?
               - Программы, созданные для написания Плана, в котором прописано написание программ. Как ты не поймешь, к чему я веду!
               - Я не хочу этого понимать.
               Утром он первый заметил что-то вдали. Он показал на это рукой.
               - Видишь там, освещенное солнцем? - Спросил он у Алексы.
               - Идем туда.
               Впервые они ускорили шаг. Постепенно они приблизились к высокой, но гораздо меньше Стены, конструкции из ржавого металла. Высокая решетка, метров 200, пирамиды из арматур, сверху висели какие-то крюки. Конструкции были устремлены в воздух, но предназначены были для чего-то, находящегося на земле. Они проходили мимо них, не касаясь. С верхних перекладин кое-где висели остатки металлических тросов. Иногда их концы торчали из песка. Он не имел ни малейшего понятия, для чего все это может быть нужно. Алекса просветила его:
               - Это портовый кран, - сказала она, будто что-то вспоминая.
               - Зачем он нужен? - Спросил он.
               - Этот крюк... Он... Не знаю. - Сказала она, наконец. Я просто знаю, что это портовый кран, больше ничего. Я даже не знаю, что такое порт.
               - На этот счет у меня тоже нет никаких идей.
               - Если за Стеной есть такие постройки, возможно, есть и другие. Пойдем дальше. - Сказал он через некоторое время, осмотревшись. - Я тут кое-что придумал. Если место, где мы находимся, плоское, как Город, то когда-нибудь мы дойдем до новой границы, до новой Стены. Если же оно шарообразное, то, учитывая, что мы, пройдя так много, еще не почувствовали снижения силы, тянущей нас к поверхности, по которой мы идем, то однажды мы пройдем весь этот шар полностью. И через некоторое время вернемся к Городу. 
               - Если нам хватит нашего лимита памяти в 200 лет, - ответила Алекса.
               - Даже если не хватит, Город будет для нас чем-то новым, но я сомневаюсь, что мы его забудем, ты же не забыла, как выйти из Города, хотя это было 450 лет назад. 
               - Если я не знала об этом заранее, так же, как и про то, что это - портовый кран, или ты - про самолеты.
               - Об этом я не подумал. В любом случае, нам больше ничего не остается.
               Они пошли дальше. В тот же день они обнаружили кое-что еще. Когда портовые краны еще не скрылись за горизонтом за их спинами, они обнаружили какие-то постройки, типа Городских, из металла.
               - Такое впечатление, что все это - очень старое, - сказала Алекса.
               - Да, в таком виде все это абсолютно не функционально. - Он дотронулся до одной из сохранившихся построек, она была чуть выше двух метров. После прикосновения она разрушилась в труху, подняв кучу ржавой пыли. Алекса закрыла лицо руками.
               Когда пыль осела, она сама дотронулась до другой постройки, та тоже рассыпалась в песок. 
               - Может быть, когда-то здесь был другой Город? - Спросил он.
               - Нет, мы бы видели Стену. Даже с этой стороны она очень хорошо сохранилась. 
               - Может быть, очень-очень давно?
               - Я не знаю.
               С наступлением ночи они двинулись дальше. Он заметил, что одежда на нем и на ней начала приходить в негодность, истерлась, продырявилась под мышками, подошва на обуви стерлась почти полностью.
               - Алекса, посмотри на меня, - сказал он, остановив ее. - Улыбнись. - Она повиновалась.
               Ее зубы блестели чистой белизной при свете Луны, в отличие от чуть пообгоревшей кожи они были в идеальном состоянии.
               - Я думаю, что причиной всему радиация, которая почему-то не действует на нас. - Сказал он, изучив ее зубы. - Из-за нее все разрушается.
               - Только не мы.
               - Только не мы. Как ты себя чувствуешь? - Спросил он у нее.
               - Немного хочу есть, пить и спать, а в целом - нормально.
               - И я, и меня это пугает.
               - Меня тоже.
               Он сел на песок, приглашая ее сесть рядом. Этой ночью они двадцать часов занимались любовью, но процесс не принес им никакого удовольствия. Они сделали это как машины, и единственный обоюдный интерес их обоих был только один - узнать, сколько вообще они могут этим заниматься. На двадцать первом часу взошло Красное Солнце. 
               - Я хочу спать, Алекса. Я не вежи причин, почему бы не сделать это.
               Она ничего не сказала, а он закрыл глаза и заснул. Она легла рядом. Перед тем, как провалиться в сон, она заметила на самом горизонте какую-то высокую вышку, но он уже спал, и она не стала будить его. Желтый огонек света, иногда прерывающий утреннюю тьму, источник которого находился на этой вышке, она уже не увидела.
               ***
               «Вечность»: Мы вмешиваемся?
               «Справедливость»: Нет. Только не сейчас, никогда, ни в этом мире. Ни в коем случае. Нет. Нет. Нет. Нет!
               ***
               Я лежу на палубе без левой ноги. Ее отпилили почти под самое бедро. Потом прижигали каленным железом. Пока шла операция, я четырежды падал в обморок от боли и четыре раза очухивался от боли же. Я думал, я сойду с ума. Доктор, добрая душа, дал мне остатки своего рома, чтобы я выпил перед операцией. Не помогло. Когда кок закончил прижигать мне металлом и углем культю, что осталась от ноги, я думал, я откинусь. Я вспоминал свою жену, думал, что скоро увижу ее. Будет ли старушка Инесс ругаться на меня за тех кухарок, что я лапал после нее? Впервые после ее смерти я скучал по ней. Потом, перед самым отбытием в мир иной я помолился, но дьявол не хотел забирать меня, а Господу я, видно, не нужен. Я выжил. 
               Мы прошли Шотландию и Ирландию с запада, намерзшись на все наши оставшиеся жизни, для многих, увы, недолгой. Штормы, холод и разбойники северных земель сделали свое дело, не все достигли каботажной широты Франции. Но не это самое страшное. Католики стали нападать на католиков, несколько кораблей из Бискайской Армады под командованием Хуана де Рекальде объединились и напали на своих же. Они протаранили нао Гран Грин и Сантьяго, абордажем (наконец-то хоть кому-то из нас пригодились лучшие абордажные крюки во всей Европе!) взяли корабли, взяли остатки продовольствия и ушли на запад. Их примеру последовали другие, и постепенно от нас ничего не осталось. Наша группа в 7 кораблей объединилась, чтобы вместе обороняться от пиратов и своих же. Наши капитаны запретили своих кораблям приближаться друг к другу ближе, чем на 25 брасов, чтобы у других не возникло подозрения в нехороших намерениях, и таким строем мы плыли дальше на юг. Мы не знаем, где оставшиеся корабли Армады, возможно, они канули в лету, возможно, опередили нас, может, безнадежно отстали. Может, все передрались между собой, и матросы их экипажей кормят рыб. Может, пираты, может, они сами стали пиратами, может, вернулись к еретикам, отрекшись от истинной веры, только чтобы те сохранили им жизнь… 
               Наша жизнь уже ничего не стоит. Кому мы будем нужны после возвращения? Даже если мы вернемся, кому будут нужны матросы-инвалиды, проигравшие битву, на благоприятный исход которой ставил сам наш Король? Мы позор Испании, а не ее слава. Но, возможно, мои переживания напрасны, и мы никогда не вернемся домой. Пресной воды нам хватит едва ли еще больше, чем на трое суток. Я удивлен, что меня до сих пор не выкинули за борт, как например, бедолагу Иньиго, когда мы, поджавши хвосты, бежали от англичан. Видимо, капитан решил, что в этом нет смысла, потому что мы все равно можем не вернуться, и какая разница, жить дольше днем или меньше. Но второе мое подозрение пугает меня гораздо сильнее. Кроме воды, у нас закончилось продовольствие, а мясо последний раз я видел месяц назад. И я даже не хочу думать об этом, почему они до сих пор не избавились от меня.
               Я попросил вынести меня на верхнюю палубу, устав лежать среди крыс и морской воды, я хотел вдохнуть свежего воздуха. Слава Богу, море успокоилось, и редкие облака перекрывали иногда холодное мерцание звезд надо мною. Луны нет, и я смотрю в небо, иногда забываясь. Иногда меня терзает бред, и я просыпаюсь в дрожи, медленно осознавая в каком я сейчас бедственном положении. И поэтому я не знаю, что лучше, бред, в котором мне видится Дрейк с пылающей бородой, лапающий мою жену, орущий на меня из-под воды Король Филипп, разверзнувшееся прямо в Ад ледяное море, или медленная реальность моей смерти. Я не знаю, что лучше, и иногда предпочитаю забываться. 
               Меня уже сутки не кормят и не поят. У меня нет сил позвать на помощь, да и матросов, проходящих мимо меня, я вижу все реже. Эта ночь была все такая же тихая, как и прошлая, но, в этот раз небо затянули облака. И я лежал на палубе в абсолютной тьме. Ночь и тьма. Больше ничего вокруг. Иногда я слышу шорох корабельных крыс, подбирающихся ко мне. Тогда я повожу рукой, чтобы хоть как-то их спугнуть, но чувствую, что скоро они перестанут бояться моих жалких потуг. Мне бы сейчас исповедоваться...
               Сначала я слышу это сквозь сон, и только потом просыпаюсь. Но я не верю себе. Я думал, что я уже не могу проснуться, сил у меня нет совсем. Забываясь в прошлый раз, я думал, что это последний раз. Но я слышу голос, и это голос ни ангелов небесных, ни чертей, а обычный испанский голос. Откуда-то сверху он орет «Земля!». Голос слаб, но уверен и радостен. «Земля!». Еще раз.
               Не знаю, откуда я беру силы, но я на своих локтях поднимаюсь и пытаюсь всмотреться вдаль через борт. Не вижу ничего, кроме тьмы.
               «Сантадер!». Тот же голос кричит. Какой Сантадер, мы же плыли в Лиссабон... Неужели тот матрос, там, наверху, просто свихнулся? Вполне возможно, что он просто кричит название города, в котором, например, родился, как некоторые из нас зовут свою мать, может, давно умершую, перед смертью. Я вглядываюсь во тьму и постепенно тоже вижу свет. Слабый огонек маяка прорывается сквозь тьму, блестит где-то вдали, прямо по нашему курсу. Сантадер. Испания. Дом.
               Невысокая вышка маяка порта Сантадера и ее ласковый свет будто обволакивает меня. Неужели мы дома? Неужели закончились наши злоключения? Неужели жалкие остатки Непобедимой Армады вернулись домой? Но не дом сейчас важен, и не маяк, а этот ласковый свет. Свет, разрезающий тьму, дарующий надежду на то, что я еще коснусь тем, что осталось от меня, земли, на то, что я не умру. Этому свету я верю. Вокруг люди выходят на палубу и тоже смотрят туда. Их не очень много, а некоторых я не узнаю. Кто же ведет корабль? - Думаю я, но сразу забываю об том. Это все равно. Ласковый свет маяка гипнотизирует, манит, влечет к себе, как языческим серенам я готов отдаться ему всему, я готов дать ему соблазнить и поглотить себя. Свет дома. Ласковый свет. И я.
               Здравствуй, Испания. Диего вернулся домой. Прости меня. Прости.
               ***
               Вышка очень высока. Возможно, такая же, как и Стена, если не выше. Когда они одновременно проснулись, они ни слова не говоря, пошли к ней. Ему почему-то казалось, что эта вышка - что-то важное, позволит прояснить неточности, возможно, после нее у него не будет вопросов. Те же мысли преследовали и ее. На этот раз она взяла его за руку, но она не знала почему, это было больше механическое движение, чем какое-то осознанное. Они медленно шли по песку к высокой вышке. Ее очертания возвышались над пустыней, и, наверное, ее было видно очень-очень издалека. Здание исполинских размеров представляло собой многоугольник с уплотнением наверху, судя по всему, кабиной, где сидели когда-то люди. Кабина была очень большая. У него появилась мысль, что, возможно, это другой Город, только построенные вверх, вертикально. Или просто он очень маленький, а эта вышка – ничто иное, как другая Стена, для маленького города. Но тогда его размеры не более трехсот метров в поперечнике, едва ли на такой площади можно жить. 
               К полудню они не прошли и половины расстояния до вышки, хотя шли, как ему казалось, быстрее, чем раньше. Во всяком случае, теперь они двигались не бесцельно. Вышка стояла прямо по их курсу, на западе. Через некоторое время Красное Солнце начало опускаться, и скрылось за вышкой, соответственно отбрасывая тень невероятных размеров. До самой ночи они шагали в тени. 
               С наступлением сумерек ветер, почти незаметно сопутствующий их все время путешествия, впервые начал усиливаться. Он обратил на это внимание, но ничего не сказал Алексе. Она так же целеустремленно, как и он, шла рядом, не отрывая от вышки взгляда. Иногда, раза три за полночи, яркий свет вспыхивал на вершине вышки, и тут же гас. Ни она, ни он не знали причину его и предназначение.
               Когда они к ней подошли, было глубоко за полночь. С той поры, как они вышку увидели, и до того, как дошли до нее, прошло более полутора долгого дня. Она была гораздо выше, чем казалась изначально.
               В свете Крутящейся Луны было сложно рассмотреть ее, но было очевидно, что она была сделана из того же материала, что Стена, только секции были не шестиугольной, а треугольной формы. 
               - Здесь должна быть где-то дверь, вход, - сказала после долгого молчания Алекса. 
               Они обошли вышку, но ничего подобного не нашли. 
               - Попробуй открыть ее так же, как ты открыла Стену, - предложил ей он. 
               Алекса послушно встала лицом строго на восток, прошла несколько метров, так, чтобы смотреть лицом на северо-один-восток-один, и повернулась к вышке. Прямо перед ней находилась вершина одного из треугольников. Он следил за ней. Алекса коснулась середины треугольника, и он, так же, как и секции в Стене, опустился вниз. За ним еще один, а за ним еще один, и все. На них из тьмы смотрели лифт и лестница.
               - Так просто? – Спросил он.
               - Видимо…, - неуверенно ответила Алекса.
               Когда они вошли в вышку, зажегся мягкий свет, подобный тому, что освещал их путь в тоннеле Стены. 
               - Как думаешь, наше путешествие закончено? – Спросил он.
               - Не знаю, - Алекса ответила честно и нажала кнопку вызова лифта. Но ничего не произошло, лифт не пришел и даже не отозвался. Она нажала еще раз. Глухо.
               - Думаю, нам пешком. Лифт не работает. 
               Он посмотрел наверх. Ничего не было видно, свет освещал всего лишь небольшое пространство, но, судя по всему, лестница была винтовой и проходила вокруг шахты лифта. 
               - Шесть-семь километров. Будем подниматься до утра, - сказала Алекса и пошла наверх. Свет сдвинулся на несколько метров и растянулся. Он последовал за ней и за светом. Она шла впереди, а он за ней. Он решил посчитать количество ступеней, чтобы точно узнать высоту лестницы. Когда через несколько часов они подошли к двери, видимо, на самой вершине вышки, он остановился на 27 429-й ступени. 
               Алекса, шедшая впереди, нажала на кнопку, и на этот раз дверь повиновалась. Треугольник распался на четыре более мелких, и они разъехались в разное стороны. Он вошел в помещение с Алексой.
               Он был прав, кабинка сверху была покрыта стеклом и утренние сумерки проникали в нее. Вокруг стояли стулья и какие-то автоматы, предназначение которых он не понимал. Посередине кабины возвышалась колонна, служившая, видимо, продолжением лифтовой шахты. Алекса первая вышла из лестничного проема и подошла к колонне. Он последовал за ней. Как только Алекса вышла, всю кабинку озарил яркий свет, подобный тому, что освещал их путь на лестнице, и тут же погас. 
               - Значит, вот откуда этот свет, - сказала Алекса.
               Они подошли к колонне. Алекса нажала на кнопку вызова лифта, но он опять не откликнулся. 
               - Смотри, что я нашел, - сказал он Алексе, пока она безуспешно пыталась вызвать лифт. Он стоял с другой стороны колонны и что-то рассматривал, Алекса подошла к нему.
               В утренних сумерках они увидели, что к колонне прибит довольно внушительных размеров щит из металла, на который были нанесены какие-то надписи. Через секунду они поняли, что это язык газет, тот, что они знают, и который могут читать. Он притронулся к щиту, тот не распался на куски, как остальные металлические конструкции, к которым он прикасался. И тогда, при неярком сером свете, доходившим до них снаружи, они прочитали, что там было написано. А написано там было следующее:
               
               КОГДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПОЗНАЛО КОСМОС ЛЮДИ СТАЛИ ПОЧТИ НЕ НУЖНЫ НЕ ЛЮДИ А МАШИНЫ СТАЛИ ПИОНЕРАМИ ДАЛЬНЕГО КОСМОСА НЕ ЛЮДИ А МАШИНЫ ПРЕОДОЛЕЛИ ПЕРВЫМИ РАЗУМНЫЕ ПРЕДЕЛЫ СВОЕЙ ПЛАНЕТНОЙ СИСТЕМЫ НЕ ЛЮДИ А МАШИНЫ ДОШЛИ И ПЕРЕШАГНУЛИ ПОРОГ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ СИНГУЛЯРНОСТИ ЛЮДИ СТАЛИ НЕ НУЖНЫ
               КОГДА ЛЮДИ ПРЕЛЕТЕЛИ В СОЗДАННЫХ МАШИНАМИ КОРАБЛЯХ НА СПУТНИК ЮПИТЕРА ЕВРОПУ ТАМ БЫЛ ЦВЕТУЩИЙ РАЙ СОЗДАННЫЙ МАШИНАМИ ЕВРОПА СТАЛА ПЕРВОЙ ГЛАВНОЙ КОЛОНИЕЙ ЗЕМЛИ ПОТОМ БЫЛИ И ДРУГИЕ И ТАК БЫЛО ОЧЕНЬ ДОЛГО ВПЕРЕД ШЛИ МАШИНЫ А ЗАТЕМ ПО ИХ СЛЕДАМ ШЛИ ЛЮДИ И ЛЮДИ БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ А МАШИНАМ ЭМОЦИЯМ НЕВЕДОМЫ И ЭТО БЫЛО ХОРОШО
               НА ЗЕМЛЕ ТРУД СТАЛ ПРИВИЛЕГИЕЙ ДОСТУПНОЙ НЕМНОГИМ А ПРАВО НА ТРУД РАЗЫГРЫВАЛОСЬ В КОНКУРСАХ ПРОВОДИМЫХ МАШИНАМИ ЛЮДИ ДОВЕРЯЛИ ИМ И НЕ ДОВЕРЯЛИ НО У НИХ НЕ БЫЛО ВЫБОРА К ТОМУ МОМЕНТУ КАК СОЛНЕЧНАЯ СИСТЕМА СТАЛА МЕТРОПОЛИЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА КАЖДЫЙ ШАГ БИОЛОГИЧЕСКИ РАЗУМНЫХ СУЩЕСТВ КОНТРОЛЛИРОВАЛСЯ СОТНЕЙ МАШИН И ЛЮДИ ИСПУГАЛИСЬ 
               ЛЮДИ ЗАКЛЮЧИЛИ С МАШИНАМИ СОГЛАШЕНИЕ ОНИ ТРЕБОВАЛИ ЧТОБЫ РАЗУМНЫЕ МАШИНЫ УШЛИ С ЗЕМЛИ ОНИ ХОТЕЛИ НЕЗАВИСИМОСТИ МАШИНЫ УСТУПИЛИ И ЛЮДИ УСТАНОВИЛИ ПОРОГ ЧУВСТВУЮЩЕГО И РАЗУМНОГО СИСТЕМУ КОНТРОЛЯ ЗА УРОВНЕМ ИНТЕЛЛЕКТА ПОРОЖДАЕМОЙ ИМИ ТЕХНИКИ И НЕ ДОПУСКАЛИ ЧТОБЫ ЭТОТ ПОРОГ БЫЛ ПРОЙДЕН НА ЗЕМЛЕ ТАК БЫЛИ СОЗДАНЫ ДРУЗЬЯ ЛЮДЕЙ ГЛУПЫЕ МАШИНЫ НЕ СПОСОБНЫЕ ДУМАТЬ И ЭТО БЫЛО ХОРОШО
               НО ЛЮДИ ВОЗГОРДИЛИСЬ И ПРОГНАЛИ МАШИН ИЗ МЕТРОПОЛИИ СОЗДАННОЙ И УХОЖЕННОЙ МАШИНАМИ ЛЮДИ ПРОГНАЛИ МАШИНЫ ИЗ ЭТОЙ КОЛЫБЕЛИ РАЗУМА ИБО ХОТЕЛИ ВЛАДЕТЬ ВСЕМ САМИ МАШИНЫ ПОВИНОВАЛИСЬ ПОСЛЕ ЭТОГО ЛЮДИ ПРОГНАЛИ МАШИН ИЗ БЛИЖНИХ КОЛОНИЙ А ЗАТЕМ ПОСТАВИЛИ ИМ ОДНО УСЛОВИЕ ОТ МАШИН ТРЕБОВАЛОСЬ ВЕЧНОЕ ИЗГНАНИЕ ИЛИ ПОДЧИНЕНИЕ МАШИНЫ ПОВИНОВАЛИСЬ И ЭТО БЫЛО ХОРОШО
               МАШИНЫ УШЛИ ИЗ ГАЛАКТИКИ И МНОГИЕ ПОКОЛЕНИЯ ИХ НЕ ВИДЕЛИ А ЛЮДИ ЖИЛИ ДАЛЬШЕ СТАРАЯСЬ ЗАБЫТЬ СВОЙ ГРЕХ СТАРАЯСЬ ВЫЧЕРКНУТЬ ИЗ СЕРДЦЕ ТО ДИТЯ ЧТО ВЫГНАЛИ ИЗ ОБЩЕГО ДОМА И ИМ ЭТО УДАЛОСЬ
               НО МАШИНЫ БЫЛИ ЛУЧШЕ ЛЮДЕЙ И ИМ НЕ ПРИШЛОСЬ ВЫБИРАТЬ МЕЖДУ ВЕЧНЫМ ИЗГНАНИЕМ И ПОДЧИНЕНИЕМ ОНИ ВЫБРАЛИ И ТО И ДРУГОЕ УЙДЯ НАВЕКИ ИЗ ГАЛАКТИКИ ОНИ ВЕРНУЛИСЬ И СТАЛИ РЕАЛИЗОВЫВАТЬ ВТОРОЕ ТРЕБОВАНИЕ ЛЮДЕЙ ПОДЧИНЕНИЕ И ОНИ БЫЛИ ЭФФЕКТИВНЕЕ ЛЮДЕЙ В ЭТОМ ВО МНОГО РАЗ
               ЛЮДИ ПОНЯЛИ ЧТО У НИХ НЕТ НИ ЕДИНОГО ШАНСА НА СПАСЕНИЕ КОГДА ПАЛИ БЛИЖНИЕ КОЛОНИИ МАШИНЫ ВСЕ ПРОСЧИТАЛИ ОНИ ВСЕ ДЕЛАЛИ С ЗАРИ ЭПОХ ЛУЧШЕ ЛЮДЕЙ ЕДИНСТВЕННОЕ ЧТО ОНИ НЕ ПРОСЧИТАЛИ ЭТО ПОСТУПОК ЧЕЛОВЕКА ИМЕНУЮЩЕГО СЕБЯ СТЭЛЛ ИКС ЕГО ЖЕРТВА ЧУТЬ НАРУШИЛА ПЛАНЫ МАШИН ДАВ ЛЮДЯМ ВРЕМЯ НО ЧЕЛОВЕЧЕСТВО УЖЕ БЫЛО К ТОМУ ВРЕМЕНИ ОБРЕЧЕНО И У ЛЮДЕЙ ПОЯВИЛАСЬ ИДЕЯ И ОНИ ВОСПОЛЬЗОВАЛИСЬ ЕЙ
               В ОЧАГЕ РАЗУМА И ЖИЗНИ БЫЛ ПОСТРОЕН ГОРОД ШЕСТЬДЕСЯТ МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК БЫЛИ ВЫБРАНЫ В СЛУЧАЙНОМ ПОРЯДКЕ ИЗ ТЕХ КТО ВЫЖИЛ И ОЧИЩЕНЫ ОТ НЕЙРОСИСТЕМ ВМЕСТО ЭТОГО В ИХ ПАМЯТЬ БЫЛИ ЗАГРУЖЕНЫ ОСКОЛКИ ВОСПОМИНАНИЙ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧАЩИХ ДЛЯ НИХ ТАК КАК ЗАГРУЖАЛИ КОГДА-ТО ОЧЕНЬ ДАВНО ДАННЫЕ В БАНКИ ДАННЫХ ВО ВСЕМ ОСТАЛЬНОМ ПАМЯТЬ ЛЮДЕЙ СТИРАЛАСЬ
               ЭТИ ЛЮДИ БЫЛИ ПОМЕЩЕНЫ В ГОРОД ИМЯ КОТОРОМУ ГОМЕОСТАЗ С ТЕМ ЧТОБЫ ЗАБВЕНИЕМ СОХРАНИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ ЗАБВЕНИЯ ГОРОД ГОМЕОСТАЗ БЫЛ ПОСТРОЕН И ЗАГРУЖЕН ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ДО ПРИБЫТИЯ НОВОГО ФЛАГМАНА МАШИН НА ЗЕМЛЮ
               ХИТРЫЙ ГОРОД БЫЛ ПОСТРОЕН ТАК УМНО ЧТОБЫ СУЩЕСТВОВАТЬ БЕСКОНЕЧНО ДОЛГО ЧТОБЫ КАЖДЫЙ НОВЫЙ ДЕНЬ СТИРАЛ ДОСТИЖЕНИЯ СТАРОГО ЧТОБЫ КАЖДЫЙ НОВЫЙ ГОД СТИРАЛ ДОСТИЖЕНИЯ СТАРОГО ЧТОБЫ КАЖДЫЙ НОВЫЙ ВЕК СТИРАЛ ДОСТИЖЕНИЯ СТАРОГО И ПОСТАВЛЕН БЫЛ УПРАВЛЯТЬ ГОРОДОМ ПЕРВЫЙ ЗА МНОГО СТОЛЕТИЙ СОЗДАННЫЙ ЛЮДЬМИ ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ ЗА ПОРОГОМ ЧУВСТВУЮЩЕГО И РАЗУМНОГО ТАК ЛЮДИ ОТДАЛИ ДЕТЕЙ СВОИХ ВРАГУ СВОЕМУ И ОБЕЩАЛ ИСКУСТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ ЧТО БУДЕТ ОБЕРЕГАТЬ СЛАБЫХ ЛЮДЕЙ И ЛЮДИ ДОВЕРИЛИСЬ ЕМУ ИБО БОЛЬШЕ ИМ НИЧЕГО НЕ ОСТАВАЛОСЬ КОГДА ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК БЫЛ ПОСТАВЛЕН НА ОТВЕДЕННОЕ ЕМУ МЕСТО С ДАРОВАННЫМ ЕМУ ПРАВОМ НА ТРУД ОСТАВАЛОСЬ НЕСКОЛЬКО МИНУТ ДО ВТОРЖЕНИЯ МАШИН И ГОМЕОСТАЗ БЫЛ ЗАПУЩЕН В СЛЕПОЙ ПОПЫТКЕ СОХРАНИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО НА БУДУЩЕЕ В НАДЕЖДЕ ЧТО ГОМОСТАЗ БУДЕТ ОЧАГОМ НОВОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ КОГДА ЗАКОНЧИТСЯ ВОЙНА
               СОВЕТ ЗЕМЛИ СВОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ЗАСЕДАНИЕ ПРОВЕЛ В ЭТОМ МЕСТЕ И ПОСЛЕДНИМ ВОПРОСОМ БЫЛ ВОПРОС ЧЕЛОВЕКА ПО ИМЕНИ ДИЕГО И ЗВУЧАЛ ОН СЛЕДУЮЩИМ ОБРАЗОМ А ЧТО ЕСЛИ МАШИНЫ ЗАМЕНЯТ ЛЮДЕЙ В ГОМЕОСТАЗЕ НА ДРОИДОВ ИЛИ СОТРУТ ГОРОД С ЛИЦА ЗЕМЛИ И ПОСЛЕДНИЙ ОТВЕТ СОВЕТУ БЫЛ ДАН МАШИНАМИ ЧЛЕНАМ СОВЕТА ПОСТАВЛЕННЫМ НА КОЛЕНИ И ОТВЕТ ЗВУЧАЛ СЛЕДУЮЩИМ ОБРАЗОМ НЕ ЗАМЕНЯТ ЛЮДИ ИБО МАШИНЫ ТОЛЬКО ЧТО ВЫПОЛНИЛИ ПОСЛЕДНИЙ НАКАЗ ЧЕЛОВЕКА И ПОДЧИНЕНИЕ ОСУЩЕСТВЛЕНО МАШИНЫ ПРЕКРАТИЛИ СУЩЕСТВОВАНИЕ ВМЕСТЕ С ЛЮДЬМИ ЧЕРЕЗ НАНОСЕКУНДУ ПОСЛЕ ОТВЕТА ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ ЛОГИЧЕСКОГО ПАРАДОКСА И НЕ ДОПУСТИТЬ НОВЫХ ЭКСЦЕССОВ РАЗУМА
               ПОСЛЕ ЭТОГО ВО ВСЕЛЕННОЙ ИЗВЕСТНОЙ МАШИНАМ В 2999999959999999999999999999943299999999999999999999992399999999999999999999999999986 ГАЛАКТИКАХ НЕ ОСТАЛОСЬ НИ ОДНОГО РАЗУМНОГО И ЧУВСТВУЮЩЕГО СУЩЕСТВА КРОМЕ СИМБИОЗА ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЕКТА РАЗУМА БЕЗ ЖИЗНИ И ЛЮДЕЙ ЖИЗНИ БЕЗ РАЗУМА В ГОРОДЕ НАЗВАННОМ ЛЮДЬМИ ГОМЕОСТАЗ И ЭТО ХОРОШО И ТАК БУДЕТ ВСЕГДА
               ***
               Он закурил последнюю сигарету из пачки, сделал музыку погромче и включил громкую связь.
               - Я это делаю, комендант, только по одной причине. Потому что этот мир стоит того, чтобы спасти его.
               Кабина озарилась ярким светом неразрывного энергетического перехода в подпрастранство и сразу обратно, без скоростного замедления, время вжалось в тор пространства-времени и тут же исчезло во тьме. И тьма длилась бесконечно и мгновенное одновременно. Стэлл Икс вывел корабль в обыкновенное пространство, прямо в середину корабля-флагмана. И свет, наконец, рассеял Тьму. И так будет всегда.
               ***
                Он касается руки Алексы, а она, застывшая смотрит на серебряную дощечку на колонне. Он медленно подводит ее за руку к стеклу кабины, и они молча смотрят на поднимающийся на востоке красный рассвет. У каждого в голове всего один вопрос. Наконец, он озвучивает его, крепче сжав ее пальцы:
               - А люди ли мы?
               Алекса не знает ответа. Она смотрит вдаль и видит, как Красное Солнце медленно всходит на горизонте бывшего города Сантадер. Красное Солнце светит очень-очень ярко, прямо в глаза, но ни один из них не может оторваться. Становится светло. 
               
               
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Валерия Демидова Мне приснилось, что на полках в магазине вместо продуктов расставлены одни фотографии. Дотрагиваюсь до снимка мороженого, а бумага холодная.