Блог ведет Глеб Берг

Глеб Берг Глеб
Берг

джанк фуд

21 сентября в 21:45
тот парень был настоящий амбал - гора рельефных мышц и сухожилий. одетым его едва ли можно было заподозрить в чем-то подобном, но стоило ублюдку сбросить футболку, как становилось ясно - жди трепки. случись наша встреча в подворотне, я без зазрения совести сделал бы ноги, но убегать c ринга было бы натуральной подлостью - вот и оставалось щемиться из стороны в сторону, стараясь лишь не оказаться в углу. сукин сын наседал - резко, но довольно бесхитростно - правый прямой, левый сбоку, шаг вперед и вдогонку со свистом вылетала нога. я вдруг почувствовал себя маленьким и юрким, как мог уворачивался и держал удар, а, улучив момент, всадил сукиному сыну в душу с левой, и тут же попытался добить в голову, но, раскрывшись, пропустил прямо в челюсть.
 
- раз… два… три… - лениво отсчитывал тренер, но, взглянув как я мотаю на полу башкой, бросил, - все - марк - сосиска.
 
кто-то из парней, не удержавшись, прыснул.
 
вообще, у нас было не принято подъебывать друг друга в зале - все были более или менее взрослые и следили за языком, да и специфику муай тая не стоило сбрасывать со счетов - так, у открывшего рот, чтобы пошутить, всегда были неплохие шансы очнуться уже на полу. ясное дело - эта перспектива никого не прельщала, но на правах тренера и самого взрослого султан не упускал случая нас подстегнуть.
 
- нас вообще тренер бил, - нехотя объяснял он, шаркая гербованными шлепанцами по устланному матами полу, - и нормально, никто не ослеп, не умер, все почти - чемпион на чемпионе. а сейчас - попробуй кого тронь - такой шум начнется, - замечал он, и небрежно - ногой или рукой - показывал кому-нибудь из парней как поменять стойку или поправить осанку.
 
- охуительно смешно, султан, - я с трудом приподнялся на локтях
- харе отдыхать, марк, вставай - работаем
 
амбал постучал перчатками, одной о другую, и, не вынимая изо рта капы, справился о моем самочувствии:
 
- жы-вой?
- я-то живой, засранец, но твоей заслуги в этом точно нет.
- давай, марк, поднимайся, - султан замахал руками, будто разгоняя внезапно окутавшую меня сонливость - и я поднимался.
 
бой-то был тренировочным, но удары у этого здоровяка - настоящими, будто со зла. раунд за раундом он поступательно надирал мне задницу, но я уже больше не падал и огрызался, при случае, как умел.
 
мы занимались в маленьком дагестанском зале на безлюдной улочке в самом центре москвы. снаружи - особенно зимой - его можно было принять за баню - густой конденсат покрывал немытые окна полуподвального помещения. внутри же, сменяя друг друга, потели две дюжины парней - кто с прыгалками, кто в перчатках. раньше я приходил трижды в неделю - по понедельникам, средам и пятницам - но в последнее время все реже. отличный способ держать себя в форме, когда большую часть дня проводишь перед ноутбуком, а вечера заливаешь копеечным виски в полутемном баре.
 
так, следующим утром после постигшего меня ватерлоо, я стоял перед зеркалом и равнодушно разглядывал синяк на плече. потом натянул портки, майку, обулся и направился в город что-нибудь пожевать. завтрак предсказуемо перерос в дижестив, а к обеду я конкретно надрался - потягивал скотч и пялился на бутылку бурбона на полке, коротая еще один бесславный день.
 
от нечего делать я рисовал на салфетке чертей, когда дверь в мое сонное царство внезапно раскрылась, впуская с улицы вихрь голосов, переплетенный с солнечным светом и горьковатым запахом города. все вдруг всполошилось - встревоженная сквозняком, пыль размашистым облаком поднялась в воздух - так туча напуганных выстрелом птиц взмывает в небо с насиженных веток; сквозняк прошелся и по полу, круговертью разгоняя сор, как будто ветер щекочущий песчинки на поверхности неподвижных дюн. впрочем, мгновенье спустя, все снова замерло - шеренги бутылок молчаливо держали строй, бармен, зевая, листал sports illustrated, а взбудораженные было пылинки, словно десант в ночном небе, медленно опускались на землю. белокурая крошка с немного раскосыми глазами, морщась и беспомощно размахивая руками перед крошечным носиком, нелепейшим курцгалопом процокала мимо меня на немыслимых каблучищах. усевшись у барной стойки, она зажмурилась и чихнула.
 
- меню? - невозмутимо предложил бармен
- привет, нет, просто водку. он рокс.
- грэй гус, белугу?
- давайте белугу, - попросила она таким тоном, будто явилась в американское посольство подавать документы на визу.
 
повернувшись, я бегло ее оглядел - она явно еще не ложилась или, по крайней мере, еще не заезжала домой - короткое черное платьице с закрытыми плечами, неописуемые лабутаны, немного потасканная, но все еще живая укладка. «такая классная крошка и, видимо, проститутка, - огорчился я, - интересно, зачем они все это делают?»
 
я корпел над салфеткой с чертями и понемногу дивился собственным мыслям, то поднимая брови, то выпячивая разбитую нижнюю губу.
 
- эй, - окликнул меня бармен, - а тебе? еще скотча?
- да, и отдельно лед, - не отрываясь от рисунка, согласился я.
 
минуту спустя перед красоткой возник стакан - сияющий чистотой, свежестью и живительной силой - как айсберг или альпийский ледник с этикетки эвиан. следом подоспел и мой скотч. боковым зрением я заметил с каким любопытством телочка наблюдает за моей салфеткой, за тем как грязной пятерней я цепляю три кубика льда из оставленной барменом тары и, не раздумывая, определяю их в мутный стакан со своим копеечным пойлом.
 
- танец льда и пламени, - пальцем размешивая лед, кивнул я на свой стакан, - смотрите «игру престолов»?
- да, - несколько сдержанно улыбнулась она.
- вы были бы дайнерис, - я вытер палец салфеткой и сделал глоток, - не потому что похожи внешне, а потому что ломаете стереотипы.
 
люди обожают что-нибудь о себе узнавать - именно поэтому без конца мотаются в офисы мозгоправов, суют четвертаки в стеклянные коробки с механическими цыганками или проходят тесты на фэйсбук, типа «какая вы рок-звезда». тут - то же.
 
- ты про водку?
- да нет, просто сюда редко заходят барышни в вечерних туалетах.
- как думаешь, откуда я?
- ну, думаю, вчера вечером тебя отужинал какой-нибудь крабовый король с камчатки - ну, или сын крабового короля - крабовый принц.
- мне не нравится этот глагол - «отужинал».
 
я пожал плечами:
 
- и мона лиза постепенно осыпается.
- при чем здесь мона лиза? мы едва знакомы, а ты уже меня бесишь.
- это параллель.
- какая еще параллель?
- между несовершенством совершенного и моим хилым словотворчеством.
 
наморщив на мгновенье лоб, она весело ухмыльнулась:
 
- смешно!
- бум, - я поднял стакан, и мы чокнулись.
- на самом деле я только вчера прилетела из монако, встретилась с бойфрендом - точнее теперь уже бывшим бойфрендом - мы поужинали, увиделись с друзьями, а ближе к утру поссорились и решили расстаться, - она вдруг весело рассмеялась.
- неожиданный поворот.
- нет, неожиданный поворот - это если бы я сейчас вошла, а ты сидел на своем стуле связанный и с кляпом во рту.
- всякое бывает.
 
она пригубила и попросила поставить телефон на зарядку.
 
- что ты рисуешь?
- парижскую коммуну.
 
она подвинулась ближе и заглянула в мои каракули.
 
- прости, но ты ебанулся, - ее звонкий смех вновь наполнил помещение, - ну, серьезно. ты просто ебанутый парниша.
- нет, я - божественный идиот.
- нет, - умильно отрезала она, - ты ебанутый парниша.
- сказала дамочка, встречающая новый день водкой в заштатном баре…
- какая я тебе дамочка?
- ну, а сколько тебе? лет тридцать?
- ааааа! боже! нет, мне двадцать пять! но все говорят, что я выгляжу на девятнадцать!
- довольно странная категория - «на девятнадцать». это все равно что говорить: «я буду через семь минут».
- а ты как говоришь?
- «через пять» или «через десять» или «вообще не приду».
- мачете не эсэмэсит.
 
время было обеденное, но посетителей так и не прибавлялось. бармен отложил свой иллюстрированный журнал и скрупулезно натирал стакан за стаканом; та крошка и я сидели и молча попивали каждый свое; и даже муха-завсегдатай, которой впору было придумать кличку, перевернулась на спину и склеила ласты.
 
- хочешь мороженное? - предложил я девчонке.
- смотря какое.
- не знаю. думаю, эскимо.
- у тебя с собой, что ли?
- нет, хочу выйти в парк.
- ну, пойдем, - она стала деловито собираться.
 
пьяные, мы сидели на лавке в тени огромного здания из стекла и стали. в окнах на разных этажах виднелись сутулые клерки; на газоне шагах в двадцати от нас - там, где заканчивалась тень и начиналось солнце - распластался рыхлый сорокалетний мужик - дразнил унылый салариат синими плавками, закатанными глубоко в жопу. принимал солнечную ванну, чертов перверт. я посмотрел на него искоса, потом поднял взгляд на окна, и, убедившись, что клеркам плевать, уставился на лизу - так звали эту крошку. она вручила мне недоеденное эскимо и закурила ментоловый вог.
 
- я почти не ем. вообще не люблю еду, - поделилась она.
 
облизав с деревянной палочки остатки мороженного, я выбросил ее в урну и тоже взял сигарету. последние несколько месяцев я почти не курил, но эта крошка меня взволновала.
 
- у тебя красивые ноги, - я положил руку ей на бедро.
- да, правда, - согласилась она и смущенно усмехнулась, - кстати, я без трусов.
- я заметил.
- давай, хочешь, потрогай меня там.
 
кто я такой, чтобы отказываться?
 
- классно. тебе нравится? - поинтересовалась она.
- да, как будто кормлю лошадь.
 
когда я проснулся утром, она лежала рядом, c тяжелой головой и обнаженной грудью. я перевернулся и обнял ее, но она вдруг отпрянула - может спросонья.
 
- я тебе побрыкаюсь, - прохрипел я заспанным голосом.
- все-все-все, - прошептала она и носом уткнулась мне в подмышку.
 
общение с ней было сродни просмотру телеканала дисней - мило, забавно и без больших сюрпризов, а мозг временами можно было и вовсе отключить. хотя сюрпризы все же случались - с одинаковой непосредственностью она могла переспросить что такое торт или пуститься в связные рассуждения о месте художника в современном искусстве. мне нравились эти контрасты, а еще - эта звенящая беспомощность в ее красивых раскосых глазах.
 
когда я вышел из душа, она уже сидела на широком подоконнике с огромным бокалом шираза, наполненным, впрочем, как приличествует, только на треть. в скромных интерьерах моей крошечной квартирки она казалась инородным телом, никак не бившимся ни с советской мебелью, ни с пыльным джутовым ковром, ни с засаленной лепниной под пятиметровыми потолками. и эта эклектика вдохновляла.
 
- милый. налить тебе вина?
- спасибо, крошка, я справлюсь.
- откуда у тебя синяк?
- приставал к девчонке.
- серьезно!
- когда я трезвый, занимаюсь тайским боксом. тот сукин сын отлично намял мне бока в понедельник.
- никогда не любила понедельники.
- я тоже, крошка, я тоже.
 
мы стали видеться пару раз в неделю - иногда чаще, иногда реже. время от времени я водил ее куда-нибудь поужинать, но чаще, она просто приезжала ко мне, раздевалась и усаживалась у меня на коленях с бокалом - мы пили, разговаривали и трахались как в последний раз. я вдруг поймал себя на мысли, что время наполненное смыслом - это время, которое мы проводим вместе, хоть в остальное я вовсе о ней не вспоминал.
 
- знаешь, в моем мире люди делятся на два типа, - рассуждала она, - с большими носами и с маленькими. к последним относимся только мы с мамой, а к первым - все остальные.
- ты такая дура…
- я в детстве очень переживала, что у меня так и не вырастет переносица, но, к счастью, выросла - хоть и какая-то недоразвитая.
- … дура, но божественная.
 
есть телочки как джанк фуд - сначала ужасно ее хочешь, а, кончив, испытываешь отвращение к вам обоим - какой бы красавицей она ни была. это осознание приходит моментально. лиза была не из тех - я ни разу не хотел, чтобы она ушла, всегда хотел, чтобы осталась подольше - и она оставалась. впрочем, я не спешил объявлять ее своим любимым блюдом.
 
в сущности, это были идеальные отношения - она не спрашивала с кем я сплю и как провожу время за пределами нашего с нею мирка, а я вообще ни о чем не спрашивал. хотел узнавать о ней только то, что она сама считала уместным, видеть ее такой, какой она хочет казаться в моих глазах. вроде этой истории про носы. и важно было только то, как чудесно нам было вместе - а все, что существовало помимо, для нас не существовало вовсе.
 
- марк, - прошептала она когда я уже почти засыпал.
- нахрен, что?
- нахрен, ничего, - она насупилась.
- вот и не разевай варежку.
 
не выдержав тишины, повисшей в воздухе перед бурей, нарождавшейся в ее красивом тщедушном тельце, я рассмеялся, она же, взбешенная, набросилась на меня с кулаками. схватив ее за руки, я продолжал смеяться - но как-то очень по-доброму - мне просто нравилось смотреть как эта холеная самоуверенная крошка выходит из себя.
 
- ты ни капельки меня не любишь!
- нет, как и ты меня. нам здорово вместе, но мы ведь оба понимаем, что это не навсегда.
 
чем ближе мы сходились, тем ужаснее она напивалась - и никогда не выглядела при этом несчастной; тем бесстыднее и бессмысленнее делилась воспоминаниями о тех, кто был или хотел быть с ней до меня; тем более изощренными и безжалостными становились ее женские чары. я читал их черным по белому, но только много месяцев спустя осознал, что видел не все - были и те, которые я не замечал. обычно она говорила, что я мудак, а моя писанина - вздор, понятный лишь мне и еще нескольким таким же неудачникам, но ловко и иронично управляла моим тщеславием и, не фальшивя, подыгрывала, когда я, замешкавшись, открывался для удара.
 
- надо же как странно, - размышляла она, - я люблю все классное и красивое, а ты все стремное и отстойное. милый! откуда столько депрессии?
- уродливое и депрессивное - куда поэтичней и полнее, чем красивое и счастливое. все счастливое - однообразно и одномерно, а в депрессивном есть надлом, оно вопиет, оно рефлексирует и щемит сердце.
- просто ты - человек-отстой.
- а ты?
- а я - человек-говно.
- мы оба говно, притом одинаковое - ты и я. потому мы и вместе, и потому же я не люблю тебя. просто не могу себе этого позволить.
- как это глупо.
- помнишь, у достоевского в «бесах» кто-то обронил - «полюбить и обрадоваться любви своей». я не могу так - просто не получается. блок.
-    в моей душе лежит сокровище
     и ключ поручен только мне!
     ты право, пьяное чудовище!
     я знаю: истина в вине.
тоже блок, - пояснила лиза.
 
лето, наконец, прошло, оставив себе на память нашу странноватую идиллию. промозглым осенним вечером я лежал в полной темноте на застеленной кровати и, силясь не признаваться в этом даже самому себе, терпеливо ждал, когда она наконец-то объявится. она опаздывала уже на час или два. я стал было представлять, что с ней могло произойти - вдруг что-то скверное, может даже несчастный случай. потом я вспомнил ее привычный маршрут - от журфака, располагавшегося в городской усадьбе пашковых, по моховой в сторону «детского мира», вверх по большой лубянке, на сретенку, затем направо на садовое и вот уже мой дом на углу ананьевского - поджидает ее в своем обшарпанном готичном обаянии; потом прикинул скорость, с которой обыкновенно движется в этот час поток машин, и сделал вывод, что она жива и не приедет. на какое-то мгновение мне захотелось вскочить на ноги, побиться головой о стену и выпустить из груди животный громогласный рык… на долю этого мгновения я даже позволил себе это опробовать, но вдруг почувствовал, как театрально и неестественно это смотрелось бы даже в моих глазах. мне сразу расхотелось. я обнял подушку и уснул.
 
ночью она звонила, но я не стал перезванивать, наутро же сидел на заднем сидении огромного форда, терпеливо прокладывавшего мой путь в подмосковный гольф-клуб. еще в начале лета мать подарила мне неделю отдыха в этих безвкусных хоромах с ковровым двуглавым орлом, висевшим за спиной у портье - я все откладывал эту поездку и раз за разом переносил даты, но, наконец, она пришлась ко двору. план был простой - гулять по аллеям и дышать сосновым бором, сопровождавшим их всюду, куда бы они ни свернули; греметь соплями и кутаться в дождевик, ежась от спускавшейся с неба мокрой дряни; дописывать давно уж начатую пьесу для будущего фильма о старых московских панках, заказанную мне импозантным московским галлеристом. именно этим я и занялся.
 
телефон я включил только семь дней спустя - отсюда выходило, что ровно столько мы с лизой пребывали в размолвке. я был уверен, что, по своему обычаю, она покинула москву и переживает этот непростой период в монако, делая селфи на пляже и уделываясь в гостиных местных жителей. это были ее правила жизни:
 
когда я ссорюсь с марком, я лечу в монако.
 
сдав ключи и собрав свой нехитрый скарб, я включил телефон, чтобы заказать такси. тут на меня посыпались сообщения - банковские отчеты об операциях по карте, пропущенные звонки со знакомых и незнакомых номеров, ворох сообщений группового чата в вотсап. нашлись там и послания от лизы, из которых выходило, что она осталась зимовать в москве, скучала, огорчалась и взывала к здравому смыслу. здравого смысла у меня было в избытке - за неделю на свежем воздухе я успел выработать его достаточно для нас двоих, а потому тот час же назначил ей свидание - хоть в глубине души и был еще немного зол. мы договорились о встрече тем же вечером.
 
отдохнувший и посвежевший я ступил в тот иконический хипстерский бар с покрытой инеем мостовой. стал высматривать лизу в толпе беснующихся - осаждавших барную стойку, пританцовывавших в проходах, рассевшихся на ступеньках, как воробьи на проводах. вокруг стоял бархатистый полумрак - и только жизнерадостный фанк яркими бликами отражался от дискоболла. лиза стояла у парадной лестницы в богатой шубе, пьяная и беспорядочная, на неизменных своих умняках - вешала что-то нелепое про тезаурус двум лощеным еврейским мальчикам в модной одежде. признаться, в первую секунду я не узнал ее и прошел мимо, а осознав, что это была она, снова разозлился и стал снимать у стойки кур. как водится, куры смеялись моим шуткам и пили шампанское. идиотничая, я тоже развеселился, но тут вдруг вспомнил зачем явился туда среди ночи. лиза уже верно уехала, а может быть стояла там же с этими мальчишками и скорее всего даже не заметила, что я пришел - а если даже заметила не упустила бы случая позлить меня своим одиозным антуражем и в этой глупой игре пошла бы до конца.
 
оставив кур, я вернулся к лестнице - за это время лиза не сильно продвинулась. я подошел к ней и поздоровался. она обрадовалась мне и расплылась в торжествующей улыбке.
 
- малыш! я рада, что ты пришел. это рудик и боря. а это марк.
- мое почтение.
- привет.
 
мальчишки напоминали выпускников на школьном балу китихи перл, дочери мистера крабса, - шпротов с укладками в стиле 70-х и черными глазками-бусинками, отражавшими свет.
 
- здесь очень шумно, пойдем в мой бар, - предложил я.
 
предполагалось, что после ссоры мы захотим побыть наедине, будем тихими и покладистыми - особенно она.
 
- пойдем, - радостно согласилась лиза, хоть я и знал, что в последнее время это место было ей почти ненавистно.
- мальчики, пойдем в другой бар! - в этом была вся лиза - проглотила все, что я предложил, но тут же въебала меня в ответ.
 
ампирные лампы мягко рассеивали приглушенный свет по черным деревянным стенам, покрытым матовым лаком. я смотрел в огромное зеркало у дальней стены и наблюдал глупейшую картину: марк гольденцвайг сидел у стойки в компании рудика и бори, а лиза восторженно скакала вокруг и подливала масла в огонь нашей странноватой полусветской беседы. три очень разных и не очень интересных друг другу молодых человека, объединенных лишь сомнительной потенцией затащить лизу в постель, вынуждены были, борясь с раздражением, разговаривать хоть о чем-то.
 
- спортом занимаешься? - поинтересовался рудик.
- ну да, муай таем.
- давно?
- ну так. а ты читал сартра?
- я в основном про маркетинг читаю.
 
я вдруг представил себя лежащим дома на кровати, укутанного в мягкое невесомое одеяло, с томиком герцена и, может, бокалом вина. пусть мне и было всего двадцать восемь, но я почувствовал себя старым дураком, живущим не своей жизнью - переживавшим вечер, предназначенный для кого-то совершенно другого. однако, стоило мне уверовать в то, что ситуацию невозможно сделать еще глупее, лиза вновь преподнесла сюрприз.
 
- привет. ты что вчера устроила? это твои друзья? привет, я гиви, - присоединился к нам еще один искатель приключений.
- марк, - представился я.
- рудик.
- боря.
 
глядя на этот нелепый спектакль со стороны, я стал смеяться - смеяться не скрываясь. да, это был лизин бенефис - она праздновала свое изощренное остроумие и как ребенок радовалась, что мне тоже смешно. впрочем, гиви шутки не понял, и, сочнувшись поближе к ней, заказал себе коньяку.
 
- спортом занимаешься? - спросил его рудик и тоже от безысходности рассмеялся.
 
так прошел еще час. разговорившись с вновь прибывшим гиви, я вдруг заметил, что лизы уже давно нет - и только ее сумочка лежала на барной стойке. гиви лениво переминал что-то за новый айфон, вечеринки и авто-тюнинг. сначала я слушал его краем уха, лишь проявляя вежливый интерес, потом, потягивая скотч, я поймал себя на том, что привычное мое отчуждение становится вовлеченным, в то время как участие отстраненным быть перестает. я понял, что напился. решив рубить с плеча, попросил у бармена стопку водки. перекрестившись и опрокинув ее, стал откланиваться.
 
- куда ты пошел? - мы столкнулись с невменяемой лизой у входа
- а пора!
- куда? и ты уходишь? - заметила она вышедшего на улицу гиви. - вы что, бросили мою сумку, телефон?! вы нормальные?!
 
топнув ножкой, она устремилась внутрь.
 
- давай, братан, я задержусь еще, - протянул мне руку гиви, не брезговавший, очевидно, и падалью.
- давай, братан, бог в помощь.
 
оказавшись дома, я упал в постель почти замертво, не испытывая ничего, кроме недоумения. «интересно, зачем она все это делает?» - вновь вопрошал я явившихся мне чертей с той самой салфетки, но черти молчали. черти были наши, православные, а значит не сдавали своих.
 
отдавшись морфею уже почти без остатка, я все же разлепил один глаз, и уставился на экран телефона. звонила фигня - так у меня была записана лиза.
 
- да.
- куда ты ушел?
- домой.
- ты один?
- если бы был не один, не стал бы брать трубку.
- хочешь, я приеду?
- нет, гиви расстроится.
- малыш
- что?
- хочешь, я приеду?
- хочешь, приезжай.
- я приеду, - она положила трубку.
 
я поставил телефон на авиарежим и закрыл глаза. я знал, что она пьяна и через минуту уже забудет о нашем разговоре. все было кончено.
 
проснулся я все еще пьяным. мне было немного жаль, что все закончилось так глупо, но ничего похожего на боль я не испытывал - все было ясно заранее. точно так же кончина бабушки в свое время не стала для меня ударом - деменция убила в этой женщине мою дряхлую голубку за годы до ее физического конца. точно так же я не слишком-то расстраивался хамству госслужащих - на почте, там, или мусоров.
 
облачившись в цветастые шорты и растянутую алкоголичку, я зажарил яичницу с беконом, нарезал бакинский помидор и обнаружил, что остался без вина. просунув ноги в кроссовки и накинув огромную черную парку, я спустился в винный, чьи двери со звонким колокольчиком, располагались в аккурат у моего подъезда.
 
поздоровавшись с продавцом, я выбрал три бутылки скидочного австралийского, расплатился и уже выходил из лифта на своем этаже. незадолго до того я выставил в коридор треугольное угловое сиденье нелепейшего российского ноу-хау, имевшегося в 90-е на каждой приличной кухне - угол от уголка, из дсп и дерматина, чуждого нам цвета бургунди. нелепости этому артефакту придавало еще и то, что двух боковых сидений у меня вовсе не было. на уголке лежала пустая пачка ментолового вога. я вдруг почувствовал себя свиньей.
 
откупорив бутылку, я набрал лизин номер. длинные гудки - не подходит. обиделась. теперь уж точно конец. я присел на подоконник и закурил.
 
сказать по правде, мне довольно быстро наскучило себя укорять и мысль моя, на винной тяге, уже бороздила иные неведомые миры, как вдруг телефон завибрировал. звонила моя фигня.
 
- крошка
- малыш, - ее голос звучал устало
- знаешь, это какой-то дурной сон. это полное дерьмо, что произошло вчера ночью. я хочу видеть тебя немедленно.
- я дома.
- я заберу тебя и поедем завтракать.
- как скажешь, милый.
 
я сорвался.
 
мы ехали на заднем и я впервые держал ее за руку при ком-то. впрочем, очередной парочки, переживавшей крах и ренессанс между субботним вечером и воскресным утром, было явно недостаточно, чтобы смутить таксиста.
 
- я думал, что уже все, и даже вовсе уже не думал, а потом увидел эту щемящую пустую пачку в коридоре.
- да. я приехала, у тебя выключен телефон, звонила в дверь - ты не открываешь. я решила, что ты уехал куда-то. сидела на уголке и плакала, - в эту секунду я представил как ее интоксицированное тельце терзает гиви в отделанной золотом спальне, и, вероятно, она представила то же, но мне было так наплевать.
 
я поцеловал ее голову.
 
- почему ты прощаешь мне эти выходки?
- потому что они ничего не значат. мы можем кидать друг друга направо и налево, трахать все, что попадается на пути, но пока нам хорошо вместе, мы будем вновь и вновь возвращаться друг к другу в объятия.
 
за завтраком мы болтали без умолку, а потом замолчали. официант в белой сорочке и бабочке принес еще просекко и забрал тарелки. я залип в телефон.
 
- милый, - позвала меня лиза, - давай больше не будем спать с другими людьми.
- в смысле, я-то и так не сплю, - пояснила она, - но вот и ты не спи больше. хотя бы, чтоб не рисковать здоровьем - ни твоим, ни моим.
- чего ты хочешь? чтоб я был твоим бойфрендом?
- ну да, - она хитро прищурилась, - но я ни на чем не настаиваю.
 
с тех пор вечера полной идиллии сменялись ночами пьяных ссор и похмельных обид - гиви стал именем нарицательным и время от времени вновь маячил на горизонте. я делал все, чтоб лиза возненавидела меня, а она была слишком пьяна, чтобы понять, что, черт возьми, происходит и только ревновала меня к собственной тени. я же тем временем все глубже погружался в депрессию, коей способствовали и старина сартр, и та девчонка, которой я писал стихи, жившая не то на другом конце света, не то в моем отравленном сознании - что было в равной степени далеко.
 
- а я уже давно для себя определил, - делился как-то за стаканом давид, сносный глянцевый беллетрист с нездоровыми амбициями по захвату мира, - либо все устаканится и я женюсь в конце фильма на зине - стану ей любящим мужем, наделаю детей - либо так и останусь развеселым холостяком и по-своему тоже буду счастлив. выстрою прибыльный бизнес, подарю тебе желтый хаммер с пошлой аэрографией, летом буду кататься по майами с мулатками - может даже на кабриолете, а в рождество баловать племянников какими-нибудь невероятными роботами - буду тем самым охуенным дядей, у которого нет своих детей. просто загадывать как-то глупо.
- вот я и плыву.
- ты плавно плыви, без рывков - и все нормально будет.
- альхамдуллила, - согласился я.
- дайте еще просекко и вон тех крупных оливок, - одернул давид бармена.
 
осмыслив свой путь, почти как путь ронина, я вдруг укрепился в сознании того, что не было у нас с лизой никакого будущего. а отношения наши уже дали трещину. от легкой вдохновленности не осталось и следа, а только склоки, склоки, склоки. в последние недели я подсознательно делал все, чтобы она ушла, хоть мир мой и становился без нее пустым. сначала тускнели цвета радуги, потом затирались черный и белый, и вот уже грязный залапанный серый замазывал панораму из моих глаз, стоило лизе отлучиться в дамскую комнату.
 
в канун рождества мы условились поужинать в довольно модном ресторане, куда ходили только богатые, а итальянской кухней заведовал армянский шеф. лиза была зла на меня, а я на нее. мы оба сознавали, что невозможно пронести в новый год все то раздражение, что шлейфом тянулось за нашими спинами. вот только сказать это вслух никто еще сподобился.
 
- я улетаю на новый год, - поделился я.
- класс, спасибо, что предупредил.
- прости, что так вышло.
- не стоит, - ответила она очень спокойно.
 
нам принесли еду.
 
- блин, - усмехнулась она, съев всего ложку гаспаччо.
- не вкусно?
- нет, полный провал.
- кто заказывает гаспаччо в сочельник?
- не знаю - кто она?
- не знаю, кто, но она в этом очаровательна.
- не только в этом, она вообще ничего.
- я понял, почему ты не любишь есть - ты постоянно заказываешь самое нелепое, неподходящее ситуации блюдо.
- блин, а, прикинь, правда? - она улыбнулась, - милый, а почему ты сказал, что у тебя будет всего час?
- потому что потом мне нужно в саксон.
- зачем?
- у меня свидание.
- с кем?
- с одной телочкой. ты, кстати, не хочешь меня подвезти?
- блин, вот ты отстой.
- ну, ты же ходишь на свидания с другими чуваками.
- блин! ну, ладно, я тебя отвезу. мне так даже проще будет.
 
мы ехали в тачке молча. она вдруг достала из бардачка балийскую побрякушку и вручила мне:
 
- носи ее, она счастье приносит.
- я буду носить.
 
без слов, мы снова прощались навсегда.
 
я вышел из машины и подошел ко входу в ресторан, но вдруг, не заходя, развернулся и направился в противоположном направлении - в бар по-соседству. мне расхотелось идти на свидание. смешливая девушка-бартендер налила мне скотча и оставила тару со льдом. я подцепил пятерней три кубика льда и определил их в стакан с мутным копеечным пойлом. я хотел было нарисовать на салфетке лизу, но художник из меня оказался некудышный, а потому я просто опустил голову на сложенные на стойке руки и крепко задумался. да, она регулярно напивалась до беспамятства и становилась неуправляемой, да, я совсем не любил ее, да, у нее почти не было переносицы, но я вдруг понял, что это уходила лучшая женщина, из всех, что я когда-либо встречал, а я сидел на своем стуле и спокойно наблюдал за этим.
 
- крошка, прости меня, - уже подшофе я вышел на улицу и набрал ее номер, - я знаю, что я конченный, но я понял кое-что архи-важное - мне очень плохо без тебя. я хочу полюбить и обрадоваться своей любви. как у достоевского. в «бесах», помнишь?
- а как же твое свидание?
- я не пошел, я должен тебя видеть.
- я не понимаю тебя, марк гольденцвайг.
- тогда я приеду и все объясню. и теперь всегда буду все тебе объяснять. где ты?
- я дома и мне радостно, что ты, наконец, все понял, но давай увидимся завтра.
- нет.
- нет, завтра.
- нет.
- малыш. завтра. я люблю тебя.
- как скажешь, крошка. завтра, так завтра, - согласился я и поехал в бордель.
 
на следующий день я снова проснулся с похмельем. башка трещала по швам, а руки тряслись как у старого алкаша, какими обычно пестрят рассказы буковски. я схватил телефон и набрал лизин номер - я пылал, я желал, я, наконец-то, решился. ответа не было. «наверное, в ванной или еще спит» - подумал я и, решив не терять время, пошел в душ - помылся, почистил зубы, побрил лицо и голову, а когда вновь взял телефон в руки, то прочитал сообщение: «марк, пожалуйста, не звони мне больше и не пиши. у меня отношения с борей.»
 
классическая лиза.
 
огорошенный, я присел на подоконник и закурил, а в глубине души даже порадовался, что она наконец-то будет любимой - как того и заслуживала.
 
не желая менять своих привычек, я собрал сумку и пошел в зал. свернул с бульваров, зашагал рождественкой и как всегда глядел по сторонам - сначала на монастырь, потом на институт востоковедения, потом на мархи. свернув в переулок, дошел до знакомой двери и потянул за ручку - заперто. я заглянул в окно - темнота. посмотрев под ноги, я заметил слетевшее на пол объявление:
 
в связи со сменой собственника помещения,
секция закрывается на неопределенный срок.
следите за информацией на нашей страничке
вконтакте.
 
зал закрыли и у меня просто не оставалось выбора. со спортивной сумкой через плечо я потащился в бар.
 
***
 
мы с лизой не виделись уже несколько месяцев. я по-прежнему просиживал штаны у стойки, рисуя на салфетке чертей, и украдкой поглядывал на бутылку бурбона на полке. я помнил, что она просила больше ей не писать, но мне ужасно хотелось хотя бы намеком с ней объясниться, показать то, что невозможно было сформулировать. к тому же я был уверен, что она обрадуется вестям от меня. я открыл мессенджер и написал ей письмо.
 
милая лиза,
 
как ты знаешь, у каждого из нас есть свои фетиши, и я, конечно, не исключение. всякий раз, завидев барышню, чей профиль справедливо было бы называть греческим, я не могу оторвать глаз. большие носы - страсть довольно необычная и ей дивятся все, кого я посвятил, не исключая носительниц этой прелести. иные и вовсе принимают мои комплименты за издевательство - так, одна наша общая знакомая чуть не набросилась на меня с кулаками. но я в них искренен как ни в чем - прямые ли, с горбинкой - я люблю их все, кроме, разве что так называемых носов картошкой.
 
кстати, о терминологии - никак не возьму в толк, с чего бы их по-прежнему называли "греческими" - гречанок с такими формами я никогда не встречал, а вот евреек - сколько угодно. может, отсюда моя иррациональная тяга - должно быть, генная память - слабость предшествующих колен гольденцвайгов пронеслась через века и воплотилась во мне, подобно рудиментам, вроде зубов мудрости или первобытного страха при звуке раскатов грома. я так и вижу своего пращура йосю гольденцвайга (которого, разумеется, звали как-нибудь совсем иначе), спрятавшегося за сионом с носатой ревеккой - подальше от глаз царя соломона - чтобы предаться амурным утехам.
 
а может и вздор - впрочем, я принимаю это как данность - искренне и безнадежно теряю голову, едва описанный нос покажется из-за угла, предвосхищая появление своей сексуальной хозяйки.
 
однако, теперь меня занимают отнюдь не носы - все чаще и с необъяснимой нежностью я вспоминаю не их, а твой носик. уверен, ты согласишься, что относить его к носам было бы просто нелепо - как если стричь под одну гребенку котов и котиков. стоит ли объяснять, что коты - городские пираты и хищники, а котики - милые и трогательные, но я неустанно чищу от них свою ленту в фэйсбуке и яростно сопротивляюсь попыткам матери поселить у меня одного. сегодня твоего носика тоже нет ни в моей ленте, ни в моей жизни - но оттого он не перестает быть таким обворожительным и бесконечно милым.
 
в него и целую.
 
с приветом,
гольденцвайг
 
все время, что я писал, теплая улыбка почти не сходила с моих уст. закончив, я подписался и хотел было перечитать, что вышло, но отвлекся на чей-то оклик. звучал он потусторонне, словно бы я нырнул под воду и слышал голос с поверхности.
 
- раз, два, три, - донеслось откуда-то из зазеркалья, - все, марк - сосиска!
 
я потряс башкой и огляделся. кто-то из обступивших ринг парней, не удержавшись, прыснул.
 
- жы-вой? - не вынимая изо рта капы, справился о моем самочувствии здоровяк и в нетерпении постучал перчаткой о перчатку.
- я-то живой, засранец, но твоей заслуги в этом точно нет, - быстро нашелся я.
- давай, марк, поднимайся, - размахивал руками султан, будто разгоняя внезапно окутавшую меня сонливость.
 
и я поднимался.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал