Блог ведет Настя Алексеева

Настя Алексеева Настя
Алексеева

День возрождения (рассказ)

31 августа в 19:41
«Искренность» от слова «искра», поэтому порой так сложно сдержаться и не сжечь нахуй всё вокруг», – думал Затонский, методично ударяя бейсбольной битой по багажнику машины. Машина раскачивалась в такт ударов, истерично надрываясь сигнализацией. Затонский, всегда гордившийся своей физической формой, несмотря на всё чаще напоминавший о себе залысинами и какими-то глупыми и необязательными недомоганиями возраст и талию, оставшуюся где-то в юношеских воспоминаниях, уже порядком устал. Первыми ударами он раскроил лобовое стекло, затем прошелся по боковым, а вот дальше дело неожиданно застопорилось: ударять сверху по капоту было неудобно, боковые двери оказались слишком низко расположены, о необходимости бить по крыше не хотелось и думать. Даже приведение в негодность автомобиля врага было, словно сама жизнь, исполнено множества бессмысленных сложностей. Затонский оставил в покое багажник, заметил, что ещё целы передние фары и обрушился на них в приступе бессильной ярости. Краем глаза заметил вышедшую из-за угла парочку. Удастся ли им не заметить человека с бейсбольной битой в руках на полупустой парковке рядом с заходящимся от воя автомобилем? Довольная улыбка исказила лицо в неестественной гримасе: ускорили шаг, значит, смогли не заметить. Пока стоял, наблюдая, почувствовал, как всё неудобно: пиджак, галстук, бейсбольная бита, запах дорого парфюма и дешёвого виски – жизнь, летящая в пропасть штампов бездарной голливудской мелодрамы.
 
― Блядь, – выматерился Затонский, безуспешно шаря по карманам в поисках зажигалки, и устало опустился на бордюр. Под какой угасшей звездой нужно было родиться, чтобы накануне своего дня рождения сидеть у разбитой машины какого-то мудака в то время, как тот сидит в ресторане с бывшей уже твоей девушкой, наслаждается вечером и прохладным речным ветром, освобождающим от отупляющей летней жары.
 
Зазвонил телефон, и Затонский ответил машинально, только по голосу поняв, что звонит жена.
 
«Алло… Нет, я задержусь немного… Нет, просто несколько срочных вопросов по сделке… Нет, просто немного устал… Да, я тебя тоже.»
 
Он не понимал, зачем сюда приехал, чего хотел добиться. Напротив, точно знал, что ехать не стоило, тем более не стоило крушить чужую, невиноватую ни в чём машину чужого и, в общем-то, тоже невиноватого ни в чём человека. Но вопреки этим понятным и правильным знаниям сидел сейчас здесь, сжимая в руках злосчастную биту. Как речной водоворот способен утянуть на дно даже опытного пловца, так и водоворот жизненных событий закружил его, увлек за собой в неприветливые жизненные глубины, где только и остаётся, что хотеть курить да рефлексировать обсценными словами.
 
Когда-то давно биту ему подарили друзья, в те совсем далекие времени, когда ещё были друзья, а не одни только деловые партнеры, подчинённые, родители одноклассников детей и ещё какие-то люди, которых называла друзьями и регулярно приглашала в гости жена. И вот бита эта пылилась годами в углах шкафов менявшихся время от времени рабочих кабинетов, пока не дождалась своего звёздного часа. И единственное, что, наверное, должно было радовать, что была это всего лишь деревянная палка с шутливой гравировкой «Против кредиторов», а не какое-нибудь ружьё то ли Чехова, то ли Хемингуэя.
 
Наутро болела голова. Вместе с алкогольными парами из жизни, исполненной поэтичной романтики любовных страданий, стремительно испарились поэзия и романтика. Остались только вульгарные физические страдания от похмелья (не то любовного, не то обычного), уродливый порез на руке, пятна грязи на сутки назад белоснежной рубашке и раздражённая его вчерашним поздним возвращением жена, которая сквозь плохо скрываемое недовольство мудро воздерживалась от вопросов о порезах и грязи.
 
Старший сын уехал с классом в Киев, а дочка хоть утро и было ещё совсем ранним, уже ждала его с открыткой «Самому лучшему папе в мире. Твоя Аня». «Лучшему» было написано через «щ», а изображены на открытке были, кажется, цветы. Он засмеялся, поднял дочь вверх и закружил по комнате. «Самолёёёёёёёёёёт», - закричала она, раскидывая руки.
 
В офис Затонский пошёл пешком, надеясь, что сорокаминутная прогулка поможет побороть всё ещё смурное настроение и прояснит голову. Он выбрал в телефоне будто от чьей-то чужой жизни оставшийся плейлист с рэпом – плохо рифмованными текстами, наложенными на грязный, будто наспех сделанный бит, исполненный той правильной злости, которая и нужна людям, пытающимся пробить стену собственного разочарования от несовершенств окружающего мира. Шёл быстро, смотря в землю, и старательно избегая людных мест.
 
Начинающийся день, словно в насмешку, заливал город ярким солнцем до самых крыш серых многоэтажек. Утро было именно таким, каким должно быть образцовое летнее утро в день рождения. «Сорок третий день рождения», – подумал Андрей Затонский, успешный бизнесмен, счастливый семьянин, отец замечательных детей и просто красивый, начинающий седеть мужчина, словно сошедший с рекламы итальянских костюмов в глянцевом журнале. Подумал и пнул удачно подвернувшуюся под ногу пивную банку.
 
До работы он добрался с твёрдым намерением приняться за дела, которые совсем забросил в последнюю неделю, состоявшую почти исключительно из споров, выяснения отношений и бесконечных взаимных упреков с бывшей любовницей, ушедшей от него по причине большой, неожиданно возникшей и ожидаемо глупой девичьей любви к оболтусу-однокурснику. Не зря всё-таки ураганы называют женскими именами. Если прикинуть, сколько примерно он потерял за прошедшие полгода на упущенных контрактах, неустойках и других мелких деловых неприятностях, служивших обратной стороной медали личного счастья, то не будет преувеличением сказать, что через его жизнь, ломая годами устоявшийся уклад и нанося крупный финансовый ущерб, пронесся ураган Катерина.
 
Вспомнив, Затонский закрыл глаза, и деловой настрой слетел, как минутный морок. Откинувшись в кресле, бездумно смотрел в серо-голубую стену напротив. Из оцепенения его вывел телефонный звонок. Затонский поднял трубку, выслушал бесстрастный голос секретаря. Попытался сделать над собой усилие, но не хотел ни двигаться, ни предпринимать что-либо, особенно срочное или важное, ни слышать кого-то, ни, тем более, видеть.
 
― Можем передоговориться на завтра? – произнес с такой надеждой, с которой только покупают лотерейные билеты, да говорят «да» в ЗАГСе.
 
― Хорошо, Андрей Юрьевич, как скажете, – прозвучало в телефонной трубке, и вернулась тишина, в которой так приятно лелеять свою печаль. Печаль, которая родилась вчера, не отпускает как флэшбэки наркотического бэд трипа сегодня, останется завтра и ещё много дней после, пока не выцветет от большого числа солнц, которые пройдут мимо, и, может быть, только тогда забудется, в том долгожданном и несуществующем завтра.
 
Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял долговязый тип неопределённого возраста в нелепом клетчатом пиджаке и с окладистой бородой, вызывающей ассоциации с портретами в школьном кабинете. Тип сиял и, как первобытный человек копьём, потрясал бутылкой коньяка, что, принимая во внимание неуязвимость, даруемую обоими предметами, придавало удивительную интеллектуальную тонкость этому жесту. Чем-то вроде движения плеча ответив на молчаливое возмущение Елены, секретаря Затонского, столь вопиющей бесцеременностью, долговязый тип, довольный жизнью и от того особенно неприятный, прошёл через кабинет и упал в кресло.
 
― Если не ошибаюсь, у Вас сегодня день рождения, глубокоуважаемый Андрей Юрьевич!
 
― Спасибо, – попытавшись изобразить радушие, ответил Затонский, выслушивая дежурное пожелание счастья, здоровья, успехов и каких-то неопределённых всяческих благ, одновременно, с непонятно откуда взявшейся неприязнью, раздумывая о возможной этимологии понятия «глубокоуважаемый» – а Вы собственно кто?
 
― Натаниэль Маркович, – ответил тип, не оборачиваясь, так как в это время был занят тем, что по-хозяйски доставал из шкафа Затонского рюмки.
 
Затонский, всегда с трудом отличавший лицемерие от хороших манер, в те многочисленны моменты, когда выражал радость встречи и обнимал людей, ни имён, ни обстоятельств знакомства с которыми не мог вспомнить, попытался спокойно осмыслить новую информацию, но не преуспел и решил ещё раз уточнить:
 
― А мы с Вами знакомы?
 
― Пока не знаю, – невозмутимо ответил Натаниэль Маркович, покончив с приготовлениями и налив себе коньяк.
 
Затонский тяжело вздохнул и мысленно проклял свою жизнь, по крайней мере, ту часть, что имела отношение к встречам с сумасшедшими или идиотами, то есть всю жизнь примерно после окончания школы.
 
― Не торопись пока, через пятнадцать минут только поедем, – продолжал Натаниэль Маркович, расхаживая по кабинету Затонского и с одобрительным выражением лица, разглядывая развешенные на стенах картины.
 
― Куда поедем? – опешил Затонский, а спустя несколько секунд понял, насколько логичней было бы не поддерживать диалог с этим душевнобольным, а сразу сообщить, что он вообще-то никуда не едет, а куда там едет Натаниэль Маркович, ему глубоко плевать, хотя он и считаете, что самым разумным вариантом для Натаниэля Марковича было бы поехать в больницу.
 
― Красиво, сам нарисовал? – ткнул пальцем в одну из картин Натаниэль Маркович, проигнорировав вопрос Затонского.
 
― Нет, это Фолон, Жан-Мишель, – автоматически ответил Затонский. Потом немного подумал и добавил, – было приятно познакомиться, но, к сожалению, у меня запланирована встреча через 15 минут. Надеюсь, ещё увидимся.
 
― Конечно, ещё увидимся. Прямо сейчас, например. Я ведь пока не ухожу.
 
― Нет, Вы меня не так поняли, – и тут годами выработанная привычка к спокойному, вежливому превосходству покинула Затонского, и он закончил, – я прошу Вас немедленно покинуть мой кабинет.
 
― Пожалуйста, – сказал Натаниэль Маркович, пристально вглядываясь в стену позади Затонского.
 
― Что, пожалуйста? – обессиленно спросил Затонский, закрыв глаза и обхватив руками голову.
 
― «Пожалуйста» забыл добавить, если просишь. Ты, кстати, в церкви давно был?
 
― Я атеист, – устало ответил Затонский, который был готов отдать полцарства и коня, чтобы это всё поскорее закончилось.
 
― Атеист, постмодернист, перфекционист… Я же тебя не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, когда ты в церкви был? Свечка нам будет нужна.
 
― А зачем церковь? Можно у Елены спросить, моего секретаря. У неё наверняка есть какие-нибудь ароматические свечи.
 
При этих словах Натаниэль Маркович красноречиво провёл ладонью по лицу, смотря на Затонского с такой жалостью, с какой смотрит кассир супермаркета на покупателя, пытающегося купить алкоголь в 23:02.
 
― В шкафу посмотрите, где рюмки стояли. Там свечи из Иерусалима, освящённые Благодатным огнём.
 
― Атеист, значит, – строго посмотрел на Затонского Натаниэль Маркович.
 
― Нет же, – слабо запротестовал Затонский, – это сувенир как бы, Елена привезла.
 
Не обращая внимания на возражения Затонского, Натаниэль Маркович достал из шкафа свечи и аккуратно спрятал их во внутреннем кармане пиджака.
 
― А то не пропустят, – туманно пояснил он, – в общем, поехали, – продолжил он, оборачиваясь к Затонскому, ― Лось ждёт.
 
У Затонского, истощённого любовными страданиями из-за расставания с Катей и безрадостными размышлениями о бренности всего сущего и неизбежности смерти, спровоцированными наступлением дня рождения и уходом Кати к парню в два раза моложе его, уже начал появляться интерес к этой вопиющей в бессмысленности своей ситуации. Сейчас он был готов делать самые бесполезные вещи, тратить себя без остатка на глупости, разменивать свою жизнь на пустяки по самому низкому курсу, лишь бы забыться, лишь бы иметь возможность не думать до тех самых пор, пока не вернётся привычный, размеренный уклад существования, прогнозируемый, предсказуемый и единственно приемлемый, если не хочешь сойти с ума. Затонский поднялся и, молча открыв дверь кабинета, вышел.
 
― Елена, я вернусь после обеда, – раздался его голос из приёмной. Если будет звонить Кривов по заводу, соедини его с Аксиньей, она должна была закончить план на сентябрь.
 
Натаниэль Маркович, оставшись в кабинете один, снял со стены одну из картин, полюбовался ею несколько секунд, держа перед собой на вытянутых руках, а затем пошёл вслед за Затонским, держа картину в одной руке, а бутылку коньяка в другой. Елена провожала его спину недоумевающим взглядом.
 
Спустившись вниз и растеряв за время пути большую часть решимости, на место которой пришла глухая злость на весь мир и его дурацкое олицетворение в виде бородача в клетчатом пиджаке, Затонский спросил у Натаниэля Марковича, где его машина.
 
― На автобусе поедем, – меланхолично ответил тот.
 
― На каком автобусе? Вы же сказали «поедем», – начал Затонский и осёкся, поняв, что никакого противоречия нет.
 
― На 39-ом, или 116-м, какой раньше подойдёт, на том и поедем.
 
― Постойте, я сейчас водителя вызову. Или такси. Что же Вы сразу не сказали?
 
― На автобусе поедем, – настойчиво и немного снисходительно, будто пресекая капризы тяжелобольного, сказал Натаниэль Маркович, уверенно поворачивая за угол в направлении автобусной остановки.
 
 
 
 
 
 
Спустя двадцать минут они уже ехали в автобусе, протискивающемся в плотном транспортном потоке. Натаниэль Маркович, выставив вперёд заднюю сторону картины, как щитом, прикрывал ею от любопытных взглядов бутылку коньяка. С тем же успехом он мог пытаться скрывать свитер и джинсы под изысканным восточным халатом. Затонский опирался лбом на поднятую к поручню руку, не чувствуя ничего кроме удушающей жары, и бездумно пялился в телевизор, висящий в начале салона. В конце поездки Затонскому предстояло узнать, что они приехали в зоопарк.
 
― Зоопарк? – непонимающе посмотрел он на Натаниэля Марковича, ловко лавирующего среди детей, их родителей и бабушек в направлении касс.
 
― Я же сказал, лось ждать не будет.
 
― Я думал, это кличка какая-то, – попытался оправдаться Затонский.
 
― Язык определяет твой мир, а в нём вместо имён клички какие-то, ярлыки, симуляции. К настоящему нужно стремиться, к истинному, ― пространно заключил Натаниэль Маркович. ― Деньги давай, – добавил он, протягивая руку.
 
― У меня карта, – смущённо сообщил Затонский.
 
― Дожили, – неодобрительно взглянул на него Натаниэль Маркович, ― погубят вас ваши технологии. Вот посмотри, – махнул он в сторону вендингового автомата с приклеенным к нему листом бумаги, на котором было крупными печатными буквами написано «НА МОДЕРНИЗАЦИИ», – сломан он, понимаешь. Или представь, что тебе костёр нужно будет развести. И чем? Картой твоей, что ли?
 
Необходимость иметь наличные деньги в качестве растопки никогда не приходила Затонскому в голову, хотя он и считал себя небедным человеком. Погрузившись в эту безрадостную мысль, он промолчал.
 
― Значит, так, – наставительно начал Натаниэль Маркович, отведя Затонского немного в сторону и наклонившись к самому его уху, – вот тебе комбинезон, – и он протянул небольшой свёрток, завёрнутый в мешок для мусора, – и билет, на, держи. Найдёшь лося, он там же, где зебры, в общем, сориентируешься. Выводи его из вольера, и на выход. Людей вокруг полно, никто не заметит. А если заметит, держись уверенно, погладить там, например, предложи. А я пока грузовик к заднему входу подгоню.
 
И Натаниэль Маркович растворился в толпе. Затонский остался стоять, растерянно рассматривая свёрток в руках. Внутри действительно оказался тёмно-синий сильно поношенный комбинезон. «Если что-то выглядит как шутка, бесцельно как шутка и воспринимается как шутка, значит, это шутка», – решил Затонский, и ему сразу же стало легче. «Игорь! Ну, конечно!» – вдруг настигло его запоздалое озарение. Старый приятель, любитель глупых розыгрышей, давным-давно мечтавший о создании ивент-агентства, как в финчеровской «Игре». Пазл сложился: сам Затонский, его день рождения, Игорь, тип в клетчатом пиджаке, невозможный в нормальной жизни, лось. Всё стало понятнее (и скучнее). Насвистывая «какой чудесный день», Затонский, обнаруживший скрытые рациональные основы абсурда, отринувший любые сомнения и абсолютно уверенный в успехе, в чём бы тот ни состоял, вошёл в ворота зоопарка.
 
В первый момент он решил было вспомнить, сколько лет назад последний раз был в зоопарке, но не смог. Подумал сначала, что, по-видимому, это было в школе, поэтому все воспоминания стёрлись так же основательно, как и школьные знания. Потом предположил, что должен был ведь водить в зоопарк детей. Или он всегда был для этого слишком занят? Расстроенный посмотрел на выдру и купил сладкую вату, чтобы всё как в детстве. Но со времён детства изменилась либо сладкая вата, либо сам Затонский: вкус не приносил ни малейшего удовольствия, сама вата предательски липла к рукам и оставляла клейкие отпечатки на лице. Помучившись минут пять, Затонский с облегчением выбросил вату в урну и пошёл искать лося. Нашёл достаточно быстро, но понял, что не одел комбинезон. Переодеваться было лень, но решил не разочаровывать организаторов, зато потом можно будет выложить смешные фотографии в Facebook, наверняка фотографирование предусмотрено. Быстро переоделся в туалете и вернулся к лосиному загону.
 
Лоси спали, людей вокруг было мало, и задерживались они совсем ненадолго. Затонскому же что-то мешало войти в загон. «Досчитаю до десяти и пойду», – решил он, присев на лавочку неподалёку. Досчитал, увидел подошедшую к забору женщину с пятилетним мальчиком в футболке Спайдермена, решил дождаться, когда они уйдут. Дождался, но всё равно медлил. В том, что не будет никаких сложностей, он не сомневался, наверняка, всё было согласовано с администрацией зоопарка, да и лось, скорее всего, был не здешний, а специально привезённый из какого-нибудь питомника, куда его и отправят назад на грузовике. Затонский просто не знал, что именно ему делать с лосём. Всё его общение с животными сводилось к домашнему коту Канцлеру, двум хомячкам в детстве и пользующейся успехом у женщин истории о том, как однажды его укусил ёжик. «Последние пять минут», – решил он, посмотрев на часы, и не испытывая никакого удовольствия тоскливо наблюдал за движением секундной стрелки, затем обречённо поднялся и пошёл к загону. За несколько шагов до злополучной калитки, перебирая в памяти все доступные сведения о лосях, вспомнил неожиданно про соль и тут его осенило. Довольный, едва ли не бегом, направился к киоску и купил хот-дог. Выбросил сосиску и тут же почувствовал, как хочется есть, но радость от того, что с помощью булки он сможет решить все свои проблемы, перевесила чувство голода.
 
Лоси всё ещё спали. Затонский выбрал экземпляр поменьше и медленно протянул в его направлении булку. Ничего не произошло. Затонский осторожно погладил лося по шее и, когда тот открыл глаза, незамедлительно сунул ему булку под нос. С горем попал, дразня лося булкой, ему удалось поднять лося на ноги и провести его несколько шагов, затем лось изловчился и отправил приманку в рот целиком. Обескураженный Затонский остановился, затем вытащил из брюк ремень и попытался застегнуть его на шее лося. Лось крутил головой, вызывая в Затонском неприятные ассоциации с американским родео и летящими через крупы мустангов несчастными ковбоями. Молчаливое противостояние закончилось полным поражением лося. Вдвоём, лось и покоривший зверя человек в спадающих брюках, двинулись они к выходу.
 
― Почему так долго? Тебя только за смертью посылать, – негодовал Натаниэль Маркович, помогая Затонскому завести лося внутрь фургона.
 
― Сами бы за ним и шли, – огрызнулся Затонский. Смертельно усталый, он забрался в кабину фургона, планируя попросить завести его в офис, прежде чем этот клоун поедет возвращать своего лося в питомник.
 
― Ну, что? Как говорится, рвём когти, пока не спалили, – кряхтя, сказал Натаниэль Маркович, забираясь в машину. И внимательно посмотрел на Затонского.
 
― Постойте, Вы что ли поведёте?
 
― Ты тут ещё кого-то видишь? Хотя не удивлюсь, конечно, странный ты какой-то.
 
У Затонского даже перехватило дыхание от подобной наглости.
 
― Но Вы же пили, – начал он.
 
― Вот удивил, мы же в России, – перебил его Натаниэль Маркович.
 
― Остановите. Я поведу, – тут Затонский вспомнил, что оставил права дома, но другого выхода не было, – проблемы у нас при любом варианте могут возникнуть, но если я буду за рулём, Вы нас хотя бы не убьёте.
 
«Трусость логикой объясняешь. Далеко пойдёшь», – презрительно сообщил Натаниэль Маркович, но остановил машину у обочины и поменялся с Затонским местами. Только сев за руль, Затонский осознал, что изначально не собирался никуда ехать, а хотел только добраться до офиса.
 
«Чёрт с Вами», – сквозь зубы выругался Затонский и, не взглянув на карту, которую протягивал ему Натаниэль Маркович, просто поехал вперёд.
 
 
 
 
 
 
Выбраться из города они смогли только через два часа. Как говорил Франклин: «Неизбежны только смерть и пробки». Едущие в фургоне ощутили на себе «бремя белого человека» в полной мере. За окном грузовика стремительно пролетали поля, реденькие рощицы, небольшие посёлки, а чаще всего просто пустая бескрайность, тянущаяся до самого горизонта, и переходящая там в бескрайнюю пустоту неба. Погода начала портиться, вместе с клубами пыли поднялся ветер, облака стали хмуриться, превращаясь в тучи, где-то сзади, скрытый брезентом, обиженно ревел лось.
 
― Вы бы о себе, что ли, рассказали, – повернулся Затонский к Натаниэлю Марковичу, чтобы сбежать от гнетущей тишины в уют необязательных разговоров.
 
― Да что рассказывать-то? – пожал плечами Натаниэль Маркович, – как у всех: родился, учился, женился, жил, умер. У тебя не так разве?
 
― Я пока не умер…
 
― Ой ли?
 
― Абсолютно точно.
 
― А возможна ли вообще смерть в сознании живущего?
 
― Оптимист всегда наполовину жив, пессимист уже наполовину мёртв.
 
― Рождаемся обручёнными со смертью и должны придумать способ остаться жить после своей смерти.
 
― Много думали на эту тему?
 
― Не сказал бы. Думаешь ли ты о воздухе, которым дышишь? Со смертью так же.
 
«Walks are an established part of life in Russia—like drinking tea or lengthy philosophical discussions», – процитировал про себя Затонский.
 
― Ты кстати чаю не хочешь? – спросил Натаниэль Маркович, – у меня тут термос где-то был.
 
И он начал неловко рыться под сиденьем, пытаясь выудить из-под него маленький облезлый китайский термос. Достав термос, налил чай в крышку и протянул её Затонскому. Тот сделал небольшой глоток и, налетев правым передним колесом на выбоину, пролил большую часть чая на себя. Спас комбинезон, который он так и не снял. Пить чай расхотелось, Затонский вернул крышку Натаниэлю Марковичу. Воцарилась тишина, Натаниэль Маркович молча, большими, жадными глотками пил чай, потом вспомнил про коньяк и тут же исправил свою оплошность.
 
― Много пьёте, – покосился на него Затонский.
 
― Умный человек, видящий творящееся вокруг беззаконие, не может не пить.
 
― Что же умный человек не пытается исправить беззаконие, а предпочитает упиваться страданием?
 
― А зачем?
 
Оба надолго замолчали.
 
«Там на обочине остановишь, дорогу спрошу», – показал Натаниэль Маркович вперёд, на сидящих у дороги людей, торгующих кто земляникой, кто грибами, кто мёдом, кто какими-то шерстяными шалями и тряпичными куклами с чуждыми всему своему окружению улыбающимися лицами.
 
Пока Затонский ждал его возвращения и рассматривал карту, пытаясь понять, где именно может находиться питомник, и в котором часу они смогут вернуться в город, он вспомнил, как прошлой осенью ездил с друзьями рыбачить на озёра в соседнюю область. И вот точно так же они спрашивали дорогу в какой-то не только Богом, но и, кажется, дьяволом давно забытой деревне. Услышали, что дорога верная, но по ней никто никогда не ездит, и помчались дальше, со скоростью десятки километров в час забывая вросшие в землю домишки, покосившиеся заборы, пыльные лопухи и ленивых курей. А уже на следующую ночь, в кромешной темноте, под проливным дождём, перебрасывая от одного дерева к другому лебёдку, тянули из грязи свой непрерывно буксующий джип назад к пыльной, покосившейся цивилизации, наблюдая как то, что они принимали за дорогу, прямо у них на глазах превращается в болото.
 
― Эй, чего замечтался? – вернулся в кабину Натаниэль Маркович, – пятнадцать километров осталось. Эту деревню сейчас проедем, через пять километров направо нужно свернуть на грунтовку, а там всё время прямо.
 
В пятнадцати километрах их ждали гигантские теплицы и обшитый бежевым сайдингом дом.
 
― Странный питомник, – сказал Затонский.
 
― Какой ещё питомник? – рассеянно спросил Натаниэль Маркович, который уже отпирал фургон и пытался выволочь из него упирающегося лося.
 
― Ну, лосиный, – пожал плечами Затонский, – тут и лесу как-то не особо.
 
― Зачем китайцам лес? Тоже скажешь. Им земля нужна.
 
― Каким китайцам? – ещё сильнее удивился Затонский.
 
― Которые тут всё держат. Вся земля за той деревней, в которой мы дорогу спрашивали, у них в аренде. Вот это поле и вот те участки тоже. Занятные ребята. Я для них работку одну делал. Знаешь, все эти забавные разговоры о том, как нас оккупируют китайцы. А ведь оно им зачем? Для жизни у них Китай есть, а здесь бизнес, мы им не мешаем. Они с этим участком закончат, на следующий перейдут. Не берегут землю, конечно, тут где-то речка уже почти обмелела. Но кто сейчас землю бережёт? А зверьё у них так… Как там на ЭМБИЭЙях говорится, для диверсификации.
 
― Подождите, – на Затонского снова накатывало тошнотворное чувство непонимания, – лось им зачем?
 
– Как зачем? В Китай отправят. Китайская медицина же. Никогда что ли не слышал? А на вид серьёзный человек. Порошок из лапы медведя улучшает потенцию, печень тигра что-то там улучшает… Тоже, наверное, потенцию. И лось тоже что-нибудь улучшает. Я не вникал в подробности, если честно. Нужен лось, вот вам лось.
 
― Это же из зоопарка лось, – могильным голосом произнёс Затонский.
 
― И что? Он от этого хуже не становится.
 
― Можно же дикого лося убить.
 
― Разница какая? Для этого, наверняка, разрешение нужно, охотничьи сезоны, вот это всё. Я в этом не разбираюсь. Я тебе что, охотник? У меня и ружья-то нет. А деньги мне сейчас нужны. У меня, между прочим, ипотека. Не все такие лоботрясы, как ты: секретарша, акварельки на стенах, сопливые теоретизирования про жизнь и смерть. Тьфу.
 
Пока они спорили, из дома вышли трое мужчин и направились в их сторону.
 
― Заводите лося назад сейчас же, – выпалил Затонский, – я уезжаю.
 
― Езжай, я тебя разве держу?
 
― Лося я забираю.
 
― А вот это нет.
 
― Послушайте, я не знаю, откуда Вы обо мне узнали и какого чёрта припёрлись в мой офис. Я не знаю, что здесь происходит, но Вы сумасшедший алкоголик, а я сейчас сажусь в машину и уезжаю. Вместе с этим лосём.
 
Лось стоял, понуро опустив голову.
 
― Ни хао, – сказал Затонский подошедшим китайцам единственное, что знал из китайского языка, и попытался забрать свой ремень, за который держал лося Натаниэль Маркович.
 
― Федя, привет, – тоже поприветствовал подошедших Натаниэль Маркович, – вот лось, как и договаривались.
 
― Приветствую, Тан, – трое китайцев склонились в лёгком полупоклоне, – отчего шум такой?
 
― Да, вот, водитель мой расчувствовался. Лося ему жалко, – Натаниэль Маркович засмеялся, китайцы понимающе ухмыльнулись.
 
― Подождите, – начал Затонский, – здесь небольшое недоразумение. Мы так не договаривались. Лося из зоопарка забрал я, я полагал, что мы везём его в питомник. Убить лося я не дам. Сколько вы за него заплатите? Я готов его купить, – тут Затонский вспомнил, что наличных у него с собой нет, – не прямо сейчас, у меня деньги только на карте, но я найду банкомат и вернусь, – он начал торопливо расстёгивать комбинезон, чтобы достать из кармана бумажник, – вот моя визитка.
 
― Кстати, Федя, – перебил Затонского Натаниэль Маркович, обращаясь к, судя по всему, старшему из китайцев в красной клетчатой рубашке, из-под которой виднелась разноцветная, во всю руку татуировка карпа, – картину не купишь? – Он выпустил из рук лосиный ремень и вытащил из машины картину, висевшую в кабинете Затонского. – Четыре тысячи рублей всего.
 
― Ты охуел, сука? – не выдержал этого фарса Затонский, – картину сюда давай, пингвин ёбаный! – и он дёрнул картину из рук Натаниэля Марковича, тот не отдал.
 
У Затонского сжались кулаки, и он, не раздумывая, ударил. Удар пришёлся в скулу, противник выронил картину, и она упала на землю. Мелодично треснуло стекло. Затонский почувствовал, как болью вернулся удар в кисть руки, в следующую секунду его уже держали с обеих сторон два китайца.
 
Били его недолго, без эмоций, кажется, просто для острастки. Особой боли он не чувствовал, но из носа пошла кровь, и перехватило дыхание. До этого били его только однажды, лет двадцать назад, причины он помнил смутно. Страха особого не испытывал, скорее, злость от унижения. Злость и ярость. Если бы имел возможность, убил бы это чмо в клетчатом пиджаке. Когда его отпустили, он упал на колени. Тут же попытался встать, но получалось с трудом. Один из китайцев сел за руль грузовика и уехал, другой взял за ремень лося и повёл его в сторону дома, китаец Федя и Натаниэль Маркович направились туда же. Натаниэль Маркович напоследок пнул пытающегося встать Затонского в живот, а потом по лицу. Прислушавшись и поняв, что все ушли, Затонский прекратил попытки встать и лежал ничком на земле, ожидая, когда организм перестанет истерично биться в припадке боли. Сознание его было как никогда ясным. И над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нему серыми облаками.
 
 
 
 
 
 
«Пидарасы, бля», – наконец смог произнести Затонский. В очередной уже раз он пожалел, что нет у него, как у всякого нормального пацана из «лихих девяностых», своей Службы Безопасности, чтобы непременно с прописных букв, и прослушка в офисе, и всегда возможность «порешать», если нужно, или «пробить человечка» то ли по криминальным каналам, то ли через неотличимые от первых «органы». Как здорово было бы сейчас дождаться приезда «ребят» и смотреть, как вбиваются в сознание этих долбоёбов идеи добра, справедливости и любви к животным. «Ладно», – подумал Затонский, сбрасывая болезненное оцепенение. Поднялся, слегка шатаясь, заметил на земле картину, поднял, протёр рукавом, вставил на место выпавший осколок стекла. Не так уж всё и плохо: в картине только стекло заменить; телефон где-то в кармане, посмотреть на карте координаты, да дождаться приезда водителя; в драке отделался легко, и даже одежда в полном порядке, только комбинезон снять. Всё просто отлично. Будто волна сзади накрыла с головой, ударила, закружила и вдруг сошла на нет, и Затонский вынырнул из тёмной, враждебной бездны, задышал, а вокруг солнце, золотится песок, смеются с берега хозяева песчаных замков и до прохладных коктейлей считанные метры, и будто не было вовсе никакой волны.
 
Затонский посмотрел вперёд, туда, где была трасса, у которой предстояло ему несколько часов ждать приезда из города водителя, оглянулся на дом, но уйти не мог. Всё было неправильно. Плюнул, и пошёл в сторону дома. Подойдя ближе, прихватил воткнутую у крыльца лопату: Затонский не испытывал иллюзий о своей способности победить больше чем одного противника в открытом бою. А с иллюзией о поведении китайцев в драке он расстался совсем недавно: оно не имело ничего общего с фильмами Брюса Ли и балетом мастеров ушу.
 
Лося он нашёл привязанным в сарае позади дома. Ремень Затонского куда-то исчез, его сменила толстая крепкая верёвка. Пока Затонский отвязывал её, лось недовольно крутил головой. Это напомнило Затонскому его поездку на Кавказ, когда он видел баранов, безропотно наблюдавших, как одного за другим их уводят и режут. Лось в этом смысле не был исключением, не признавал в Затонском своего спасителя, не хотел никуда идти и между Затонским и сеном делал выбор, не задумываясь. Зоологию Затонский помнил слабо, но готов был побиться об заклад, что лось – это дикая разновидность осла.
 
Вытянув лося из сарая, он принялся заталкивать его в стоящий тут же фургон. Тот был открыт, даже ключи в спешке были оставлены тут же, под лобовым стеклом. Кто-то из двоих явно родился в рубашке: либо Затонский, либо лось. Руки Затонского дрожали, он никак не мог запереть задний борт грузовика, наконец справился, забрался в кабину и погнал, погнал прочь от всей этой несуразицы и нелепицы, одновременно и совершенно невозможной, и предельно реальной, как воплотившийся в действительность ночной кошмар, как абсурд, вдруг шагнувший с театральных подмостков в повседневную жизнь.
 
Затонский не ехал – летел, смеясь в голос так, как давно уже не смеялся. Вылетел на трассу, потом притормозил, вспомнив, что едет без прав на грузовике, на который у него нет документов, с украденным из зоопарка животным, но не мог уже ни нервничать, ни беспокоиться о чём-либо. Страх перегорел в нём ещё где-то там, на поросшей чахлой травой и испачканной его кровью земле. Хотелось петь. «Don’t cry for me…», – заорал Затонский.
 
Начался ливень с градом. Дождь стоял стеной так, будто едешь сквозь водопад. Капли барабанили по брезенту и крыше фургона. Вода заливала окна и превращала серую, сухую землю на обочинах дороги в пепел. Сквозь бушующие ледяные потоки мчал Затонский свой импровизированный ковчег с лосём-неудачником, которому в качестве пары достался нервный, мучительно переживающий кризис среднего возраста мужчина в шёлковом галстуке и с перепачканными в грязи руками.
 
«О Боже, какой мужчина, я хочу от тебя машину», – заливалось радио. Молнии, словно гигантские стробоскопы, озаряли небо.
 
 
 
 
 
 
К зоопарку Затонский вернулся только к вечеру. Под удивлёнными взглядами случайных прохожих привязал лося к ограде у заднего входа. «Все должны вернуться домой», – сообщил ему сурово. Из-за спины послышалось:
 
― Дяденька, а что Вы тут делает? – на Затонского строго смотрели три девочки лет десяти-двенадцати.
 
― Новых животных привезли, – невозмутимо ответил Затонский, – лося вот, детёнышей трубкозуба и ехидновидную собаку.
 
― Енотовидную? – с подозрением уточнила одна из девочек, недоверчиво качнув головой с оранжевым бантом.
 
― Ага, и её тоже. Вам, кстати, никто не запрещал разговаривать с незнакомыми? – попытался отделаться от них Затонский.
 
― Вы нестрашный, – вскинув брови, сообщила девочка, в упор глядя на мокрого, грязного Затонского с разбитой губой и чайно-кровавым пятном на груди поношенного комбинезона.
 
«Дети намного лучше нас», – подумал Затонский. А вслух сказал: «Эт самое, лось на ужин опоздал. Я из-за пробок поздно приехал. Может, вы ему чего-нибудь принесёте? Морковки там, яблок, хлеба.»
 
Девочки посмотрели на Затонского скептически, но побежали в сторону ближайших домов. Оставшись один, он снял комбинезон, забрал из фургона бутылку коньяка, по счастливой случайности забытую Натаниэлем Марковичем, попытался, за неимением чего-то лучшего, умыться и помыть руки коньяком. Результат разочаровывал: грязи стало меньше, но липкости больше. Кое-как приведя себя в порядок, достал телефон. 72 неотвеченных вызова, 5 SMS, 24 письма. «У нас было целое лето, один лось, множество несделанных дел, подходящий к концу день рождения и бутылка коньяка. Не то что бы это всё было необходимо. Но порой становится трудно остановиться», – подумал Затонский, улыбаясь.
 
Перезвонил только жене.
 
― Андрей, твоя работа тебя погубит, ты уже сам на себя не похож, – с места в карьер начала она, – мы же договаривались, что ты приедешь в четыре.
 
― Я был очень занят, ― не очень убедительно попытался оправдаться Затонский.
 
― Я прекрасно понимаю, как сильно ты занят. Но скоро начнут собираться гости. Я уже в ресторане, но будет нехорошо, если мне придётся встречать их одной.
 
― Да, я уже выезжаю, – соврал Затонский.
 
― Кстати, мне звонил Игорь Шутов. Он весь день не мог до тебя дозвониться. Просил передать поздравления и извиниться. Его не будет. У его матери проблемы со здоровьем, он улетел в Таганрог на прошлой неделе и пока не может вернуться.
 
― Плохо… Я понял.
 
― В общем, я тебя очень жду. Кажется, Матвеевы приехали. Целую.
 
И в трубке раздались гудки. Пока Затонский ждал такси, тщательно просмотрел все звонки, письма и SMS. От Кати ничего не было. Потом просто ждал. Назвал подъехавшему таксисту домашний адрес, и, наконец, впервые за этот дольше вечности длящийся день расслабился, пил коньяк и смотрел в окно.
 
Позже, торопясь к своему подъезду, заметил множество раз до этого виденную, чёрную памятную доску с серебристой надписью: «… в этом доме жил и работал…» и вдруг подумал: «Почему на памятных досках пишут: «в этом доме жил и работал», а не, например, отдыхал и был счастлив?» И в этот момент Андрей Затонский, средней руки бизнесмен с разбитой губой и сломанным носом, имеющий проблемы с женой, брошенный вчера любовницей, опаздывающий на собственный день рождения, проживающий несуразную какую-то, непонятную жизнь, был несомненно и неисправимо счастлив. «…живите так, будто выпили и никуда не торопитесь…», – услышал он обрывок чьего-то разговора.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал